ДАРИЙ-КОДОМАН И КАДУСИИ

Поскольку данная практика находит отражение в самых различных культурных средах (от Средиземного моря до Тихого океана), подвиг, приписываемый Дарию, очевидно, не связан только с иранской традицией. Даже вызов, брошенный Сатибарзаном, не доказывает, что речь шла о практике, принятой исключительно в сатрапиях иранского плато. В конечном счете македонский военачальник, Эригий, сразу понимает смысл вызова, брошенного его противником, и отвечает на него не задерживаясь, просто потому, что подобная практика не была неизвестна в Македонии. Однако это не исключает, что подобные поединки являются частью иранской традиции.

Если ахеменидская документация не дает подобных свидетельств, мы найдем примеры в Иране более поздних эпох. Красивый пример приводит Прокоп в своих "Персидских войнах", где описано столкновение между персами-сасанидами и византийской армией, ведомой Велизарием и Гермогеном. Сражение медлило начаться. Молодой неизвестный перс выдвинулся из рядов и проезжался верхом перед передовыми рядами римлян, бросая им вызов. Дальнейший рассказ почти дословно повторяет то, что мы уже неоднократно встречали: "Никто не осмелился выйти навстречу опасности, за исключением некоего Андреаса, одного из приближенных Буза, который не был ни солдатом, ни кем-то, приученным к военным занятиям. Он всего лишь руководил школой борцов в Византии, привлекая в нее молодых людей". Не спрашивая ничьего мнения, Андреас вышел вперед и убил перса. Разъяренные, персы послали другого всадника с той же целью - "необыкновенно мужественного всадника исключительного размера". На этот раз речь не шла о молодом человеке, это был опытный воин, о чем свидетельствовали его седые волосы. И снова никто не ответил на вызов, за исключением того же Андреаса. Первый же удар сбросил на землю обоих бойцов: приученный к борьбе, Андреас получил преимущество перед персом, который оказался в невыгодном положении ввиду своего большого роста. Римская армия криками приветствовала подвиг, и обе армии разошлись [56].

Множество поединков описано в "Книге царей" Фирдоуси, и все они проходят согласно незыблемому ритуалу: боец бросает вызов, никто не осмеливается на него ответить, за исключением солдата, отмеченного некоторым качеством или некоторой характеристикой (например, старик с седыми волосами [57], - мотив, присутствующий не только в истории Сатибарзана и Эригия, но и в случае с Андреасом Византийцем). Один из наиболее известных рассказов - тот, в котором Сохраб выкрикивает вызов перед пологом шатра царя Кау. Никто не осмеливается на него ответить, за исключением знаменитого Рустама, про которого он вскоре узнает, что он его отец. Два героя столкнулись в строго определенном месте, "на расстоянии в два фарсанга между двумя армиями, на которое никто не осмеливался вступить" [58]. Затем Рустам нанес Сохрабу смертельную рану...

Если мы вернемся к текстам, от которых мы отвлеклись на время, мы сможем заключить, что история боя с кадусийским великаном легко вписывается в предложенную схему: армии, стоящие друг против друга, представитель "варварского" народа громким голосом вызывает кого-либо наличный поединок, который происходит на оставленном свободном пространстве между двумя армиями, причем солдаты являются простыми зрителями. Кадусийский воин, выделяющийся особо впечатляющими размерами, вышел из рядов и бросил вызов солдатам Артаксеркса; из всей царской армии только будущий Дарий принял вызов, и его победа в поединке была признана обоими лагерями как отмечающая конец сражения и войны: кадусии признали себя побежденными, а Великий царь был признан победителем. Дарий-Кодоман спас свой лагерь и престиж царя.

Один из конструктивных элементов повествования вплетает эту историю в персидскую имперскую традицию: в контекст войны, ведомой царем против кадусиев. Классические авторы принимали участие во множестве походов, предпринятых при Дарий II, Артаксерксе II и Артаксерксе III против этого народа, чья территория раскинулась от северных земель Ирана до подступов к Каспийскому морю. Эти периодические "визиты" имели целью главным образом возобновить договор "дружбы и союза", который связывал Великих царей и кадусийских царьков, - союз, на основании которого кадусии должны были платить дань и предоставлять военные отряды [59]. Именно на этом основании Дарий III после Гавгамел намеревается потребовать у кадусиев и саков, чтобы они предоставили солдат для армии, которую он намеревается восстановить в Экбатанах [60].

Соблазнительно предположить, что отношения между центральной властью и кадусиями иллюстрируют то, что Марсель Мосс определил как "регламентированную враждебность". Соглашение может быть заключено между двумя общинами в результате целого комплекса сложных взаимных обязательств и уступок (potlach), поэтому поединки вполне могли иметь место:

"Кланы, племена, семейства сталкиваются и сражаются либо отрядами, встречаясь на ничейной земле, либо при помощи своих вождей, либо совмещая то и другое вместе... В основе этой практики лежит принцип соперничества и антагонизма. Доходит и до сражений и убийств сталкивающихся между собой вождей и наиболее заметных воинов" [61].

Во время подобных экспедиций, становившихся порой для Великих царей серьезным затруднением, стоит обратить внимание на повторяющийся элемент рассказов, который воскрешает в памяти однообразный характер поединков между римлянами и галльскими военачальниками: персидский боец проявляет в поединке исключительные качества, за которые царь выделяет его из прочих и отличает. Первый пример - случай с Датамом, "относившимся к тем солдатам Артаксеркса [II], который выполнял охрану дворца". Он был сыном Камизара, "и сам был смелым человеком, отличным солдатом, чью верность Великий царь нередко имел возможность испытать". Датам получил первое повышение:

"В первый раз он показал, на что он способен, на войне, которую Великий царь вел против кадусиев, где он сыграл важную роль. В этой войне погиб Камизар, и он сменил своего отца в совете царя" [62].

В ходе другой экспедиции Артаксеркса II против тех же кадусиев уже некий Тирибаз избавил армию и царя от больших трудностей. Он сумел одурачить двух кадусийских царей, убедив каждого из них, что Великий царь хотел сделать именно его своим привилегированным союзником: "Мирный договор был заключен с каждым из двух царей. С тех пор Тирибаз стал важной особой и престиж его был очень высок, и когда они вернулись, он уже был подле царя" [63].

Так что не стоит удивляться тому, что кадусийский контекст и тема единоличного поединка были выбраны намеренно, чтобы a posteriori выстроить героическую биографию нового царя. Легко объяснимо, что и в Персии легитимность царской власти иллюстрируется при помощи прославления воинских доблестей - это совершенно ясно видно по "зеркалу принца", которое представляет из себя надпись, вырезанную Дарием на своей гробнице. Греческие авторы очень любили дворцовые легенды, построенные на этой теме. Геродот, например, давал следующее объяснение отстранению Смердиса его братом Камбизом: "Единственный среди персов, Смердис сумел согнуть приблизительно на два пальца лук, который ихтиофаги привезли от эфиопов, в то время как другие персы не сумели этого сделать" [64]. Что касается греческих авторов, которые описывали противостояние Артаксеркса II и его брата Кира, то их труды полны коротких историй и афоризмов, посвященных теме военного превосходства младшего над старшим братом.

В конечном счете интересно отметить, что мотив превращения героя в царя уже был введен Ктесием в кадусийском контексте. Он говорил, что еще до победы Кира кадусийцы были ожесточенными врагами мидийцев: под предводительством перса Парсондаса, изгнанного с лидийского двора, они одержали великую победу над мидийцами: "и в результате, обожаемый жителями, Парсондас был провозглашен царем" [65]. Можно также процитировать Страбона, даже если связь с повествованием, вполне вероятно, очень слаба. Страбон утверждает, что "выбирать в качестве царя наиболее смелого человека - нередкое явление у мидийцев, но это практикуется только у горных народов, а не повсюду" [66].

Настойчивый упор наличное мужество персонажа и его возвышение благодаря царской милости хорошо согласуется с другим правилом составления романизированных биографий, согласно которому герой является не сыном царя, а простым частным лицом (idiotes). Дарий был особенно достоин принять царскую власть. Так думал Корнелий Непот о Кире и о Дарий I, "наиболее значительных царях, которые, - и тот и другой - происходили из простых граждан, и лишь их заслуги принесли им царскую власть" [67]. Как видно по главе Валерия Максима (III.4), описание жизней этих простых людей, ставших царями, или в любом случае очень значительными фигурами в государстве, составляло обязательную главу в сборниках exempla Дарий III фигурирует рядом с Дарием I в подобном списке, составленном Элианом [68]. И, без сомнения, именно основываясь на Элиане и на теории, разработанной Платоном, Хеерен в своем учебнике отнесся к Дарию положительно: "Не будучи, как его предшественники, взращенным в серале, Дарий 111 продемонстрировал достоинства, которые сделали его достойным лучшей судьбы, чем та, что его ожидала" (1836, стр. 119).

Кроме того, эта легенда полностью устраняла другую версию, бесконечно менее привлекательную, в которой Дарий был простой марионеткой в руках Багоаса. В ней также устранялась версия о царствовании Арсеса, так как Юстиниан утверждает, что провозглашение царя имело место сразу после смерти Артаксеркса III, потому что умерший царь отличал и выделял Кодомана. Именно "персидский народ" в порыве спонтанного энтузиазма вознес его на трон ввиду его ярких достоинств и дал ему знаменитое имя Дария.

Нет никаких сомнений в том, что подобные легенды о легитимности царской власти широко распространялись при помощи различных менестрелей и рассказчиков. Динон, отец Клитарха, в своем пассаже ссылается на знаменитого аэда, который при дворе Астиага призывал царя к бдительности, под видом пения и метафор указывая ему на опасность, которую представляет собой перс Кир [69]. Как свидетельствуют об этом Ксенофонт и Страбон [70], именно при помощи "людей мудрых", то есть магов, легенды собирались у их создателей, запоминались и затем передавались молодым персам из поколения в поколение. О такой форме передачи красноречиво свидетельствует фрагмент, сохраненный в "Истории Александра" Хареса из Митилены, грека, состоявшего на высокой должности при македонском дворе. Он рассказал там очень красивый иранский любовный роман, героями которого были прекрасная принцесса Одатис и принц Зариадр. Он давал следующие, очень интересные, уточнения о хождении этой истории среди персов и иранцев: "Эта любовь останется в памяти всех варваров Азии, и она будет пределом всех желаний. И они будут живописать ее с алтарей, во дворцах, и в простых домах, и во многих семьях дочерям дадут имя Одатис" [71].

Это конкретная иллюстрация распространения историй в обществе, которые в основном не прибегают к написанному, но передают факты и деяния великих людей при помощи голосов сказителей-аэдов, наделенных памятью и воображением, а также при помощи рисунков художников, владеющих красками и сохраняющих жизнь. Таким образом, вполне возможно, что какой-то автор эпохи Александра мог параллельно собрать и записать версию героического поединка, выигранного Дарием, адаптируя ее для греческих читателей, собственная мифическая и историческая память которых была полна подобных историй ритуальных поединков.