О ВЕЛИКОМ ЦАРЕ, ЕГО ПОЖИТКАХ И НАЛОЖНИЦАХ

Наши авторы ищут причину поражения Дария не только в личных качествах Великого царя. Проявленные Дарием реакции и принятые им решения связаны также с причинами, которые мы квалифицировали бы как организационные. Принимая во внимание тот факт, что у древних авторов нет никаких причин заниматься глубинным анализом, слабости персидского лагеря демонстрируются на основании симптомов, которые, с их точки зрения, ярко показывают то, что историография в течение долгого времени оценивала как проявления "ахеменидского упадка". Эти симптомы ярко выражены при помощи анекдотов и exempla, которые неутомимо переписывались начиная с Античности, или в описаниях, которые интерпретировались в неизменном ключе.

Давайте посмотрим "Древнюю историю" Шарля Роллена, опубликованную в первой трети XVIII века. Автор трижды возвращается к тому, что ему кажется очевидно достоверным фактом, а именно - к ускоренному упадку империи. Начиная с первых итогов, подведенных в конце царствования Кира, исследование четко определило бесспорного виновника всех проблем - любовь к роскоши: "Самые умные историки, самые глубокие философы, считают бесспорной и несомненной истиной то, что роскошь обязательно приводит к гибели даже самые цветущие государства". С точки зрения Роллена, самым очевидным признаком этой приверженности являются привычки персидских царей, их стремление сохранять условия своей жизни неизменными при любых обстоятельствах, в том числе во время их перемещений и военных кампаний:

"Этот блеск и эта роскошь были действительно чрезмерны, становясь настоящим сумасшествием. Царевич вел за собой своих жен, и можно понять, какой объем снаряжения тащился за подобным войском. Военачальники и офицеры делали то же самое, но в соответствующей пропорции. Повод для подобных действий состоял в том, что им хотелось хорошо сражаться на виду у тех, кто им был дороже всего; но настоящая причина состояла в любви к удовольствиям... Второе безумие состояло в том, чтобы тащить в армию роскошь в виде палаток, колесниц, столов и хорошей еды, превосходящую то, что окружало их в городах" (I, стр. 568).

И уже Боссюэ, которого по этому вопросу Роллен прочитал очень тщательно, настаивал на том, что это является ярким симптомом персидского упадка:

"... царь и его вельможи тащили за собой бесконечное множество всяких предметов, необходимых только для удовольствия. Так как их изнеженность была просто чрезвычайной, то они хотели найти в походе те же наслаждения, как и в тех местах, где двор находился постоянно; поэтому цари шли в сопровождении их жен, их наложниц, их евнухов, и всего того, что использовалось для их удовольствий" (Discours, стр. 550).

Роллен неоднократно возвращается к первоначальному диагнозу, как при суммировании рассуждений относительно царствования Артаксеркса II, так и к моменту, предшествующему приходу Александра.

Он часто ссылается на Квинта Курция, в особенности на длинный пассаж, который традиционно использовался для того, чтобы доказать, что армия Дария страдала от фатального отсутствия подвижности. Описание исходит из повествования, посвященного военным приготовлениям Великого царя. Квинт Курций детально описывает приказы по армии, находящейся на марше (agmen) при выходе из Вавилона [1]. Описав колесницы богов, место царя и одежду, которую он надел на себя в этом случае, так же как различные категории придворных и сопровождающие его группы войск, Квинт Курций таким образом описывает колесницы в конце кортежа и лиц, которые их занимают и их окружают:

"С интервалом приблизительно в стадию колесница везла мать Дария, Сисигамбис; его жена находилась на другой колеснице. Толпа женщин, сопровождавших цариц, ехала верхом. Затем шло пятнадцать повозок, называемых harmamaxes [2]. Там находились дети царя и те, кто их воспитывал, а также толпа евнухов, которые совсем не презираемы в этих странах. Далее следовал кортеж из трехсот шестидесяти пяти царских наложниц, разодетых и украшенных не хуже царевен. После них шли шестьсот мулов и триста верблюдов, транспортировавших царские сокровища, охраняемые отрядом лучников. Женщины приближенных и друзей (propinqui et amici) шли сразу за этим кортежем, а затем полчища маркитантов и слуг. Чтобы завершить выход, в конце шли отряды легковооруженных войск, каждый со своим начальником" (III.3.22-25).

Роллен делает для своих читателей логичный, по его мнению, вывод:

"Не кажется ли, что это описание турнира, а невыхода армии? Можно ли подумать, чтобы разумные принцы были способны на такое сумасшествие, чтобы тащить вместе со своими войсками столь неудобное снаряжение, жен, принцесс, наложниц, евнухов, слуг и служанок? Этого требовал обычай страны, и этого достаточно. Дарий во главе шестисот тысяч человек и посреди этого великолепия, собранного для него одного, ощущал себя великим, и все это раздувало на пустом месте его самомнение. Но, когда его оценили по заслугам, каким же ничтожным он оказался! И он не единственный, кто думал о себе подобным образом и кого оценили затем по его личным заслугам" (IV, стр. 46).

После описания захвата сокровищ Дария в Дамаске и их перечисления Роллен делает безжалостный и безапелляционный вывод относительно причин поражения Великого царя: "кортеж, достойный царя, стремящегося навстречу своей погибели!" Этот образ был затем использован для описания любой армии, неспособной к быстрым маневрам ввиду объема взятого багажа и числа повозок [3].

Морализаторские суждения и замечания относительно организации тыла и снабжения заимствованы у Ксенофонта и в еще большей степени у Квинта Курция. Этот последний украсил собственные описания комментариями, предназначенными для того, чтобы особенно ярко проиллюстрировать одну из своих излюбленных тем, а именно - тлетворные последствия богатства, и несоответствие (с его точки зрения, неизбежное) между внешним видом армии и ее боевыми качествами. В особенности ему нравится противопоставлять роскошь одежды или украшений подобных войск и их непригодность к войне: причина, по которой роскошь в одежде также часто расценивается как "фемининность". Сообщая очень интересную информацию о кортеже, Квинт Курций не упустил возможности отметить некоторую нерешительность и неуверенность в этом движении толп евнухов и царских наложниц. Он сам вывел мораль из этой истории, демонстрируя явное противопоставление войскам Александра.

"Напротив, тот, кто смотрел на македонские армии, видел совсем другое; как лошади, так и люди не сверкали ни золотом, ни разноцветными тканями, но были одеты в железо и бронзу. Армия была готова как остановиться, так и двигаться вперед, нисколько не отягченная ни толпой ненужных в походе людей, ни багажом, внимательная к любому сигналу, даже едва заметному; для лагеря им подходило практически любое место, они могли питаться практически любой пищей. Кроме того, в сражении Александр мог всегда положиться на своих солдат. Дарий, царь огромной толпы, с трудом мог разворачиваться на узком месте, где эффективно мог сражаться его враг, чью посредственность он так презирал" (III.3.26-28).

Далее, упоминая разграбление персидского лагеря после сражения, тот же автор подчеркивает его "неслыханное богатство" и комментирует это следующим образом: "Это огромные массы золота и серебра, которые использовали для удовольствий, а не для войны" [4]. Квинт Курций использует почти те же термины, описывая блеск ярких вавилонских всадников, которые принимают Александра при его входе в город в ноябре 331 года: "Они и их лошади имели украшения, которые более свидетельствовали о роскоши, о величии" [5]. Здесь обнаруживается риторическое противопоставление золото / железо, которое так любили Квинт Курций и многие другие авторы римской эпохи. Еще до сражения дав (фиктивно) слово Харидемосу, афинскому советник)'Дария, Квинт Курций позволил себе предвидеть исход боя: он противопоставляет "золото и пурпур, сияющее оружие и пышность" персидской армии "суровым и угрюмым" рядам македонской фаланги, укрытой "щитами и копьями". Он предупреждает царя:

"Не надейся, что над ними возобладает страсть к золоту и серебру: такая дисциплина прививается только в суровой школе бедности, которую они прошли. Когда они устают, им достаточно земли в качестве постели; пищи, которую они готовят себе в походе, им тоже вполне достаточно; они даже спят не полную ночь" (III.2.12-15).

Легко можно понять, что столь отчетливая оппозиция полностью соответствует всему нравоучительному течению, осуждающему армии, нагруженные золотом. Такой была армия Антиоха, описанная Валерием Максимом:

"В его армии, копирующей безумную и слепую роскошь (luxuria), носили обувь, подбитую золотыми гвоздями [6]. В качестве кухонной утвари использовались серебряные вазы, палатки там изготавливались из вышитых тканей. Это скорее трофей для жадного врага, чем препятствие для победы смелого противника" (IX. 1, ext.47).

Квинт Курций также придерживается тезиса о разлагающей сущности роскоши и богатства, о их тлетворном влиянии на власть и людей. Он прибегает к своему излюбленному приему: заставить говорить Великого царя и его устами подтвердить свои собственные выводы. [7] Таким образом, Дарий сам "признает", что подобные обычаи создали серьезные трудности для его армии. Вот причина, по которой в ходе "третьего посольства", якобы посланного к Александру незадолго до битвы при Гавгамелах, он снова предлагает своему противнику отослать ему персидских женщин, захваченных при Иссе (за исключением его жены, скончавшейся к тому времени):

"Он активно советовал обменять на тысячу золотых талантов старую женщину и двух девушек, которые были бы стеснением для перемещений армии на марше" (IV. U.12).

Чуть позже тот же Квинт Курций вводит (фиктивно) своего читателя на военный совет, созванный в Арбелах после поражения при Гавгамелах. Великий царь пытается убедить своих советников, что наилучшая тактика состоит в том, чтобы оставить перед Александром дорогу к Вавилону открытой. Вот царское торжественное выступление, переданное косвенной речью:

"Александр и его солдаты целились в богатый и недоступный трофей [Вавилон]. Такое положение было для него, Дария, спасением, поскольку с легкими отрядами он обрел бы быстроту перемещения. Крайние области его царства не будут затронуты, и он без труда соберет там новые ресурсы для войны" (V.1.4-5).

Дарий хочет использовать в своих интересах все преимущества, снабженческие и тактические, приписываемые его македонскому сопернику. Вот как он объясняет своим друзьям причины прошлых поражений:

"Эта нация, столь жадная [македонцы], захватила его сокровища, и после длинного воздержания насытилась золотом: он вскоре победит ее; опыт показал ему, что ценное имущество, наложницы и полчища евнухов были только тяжестью и помехой: забрав их и таща их за собой, Александр создал себе отягощающий фактор, такой же, какой позволил ему прежде добиваться побед... Война делается железом, а не золотом, мужественными людьми, а не сидя дома; все достается тому, кто вооружен. Именно так предки, несмотря на первоначальные провалы, быстро возвращали себе упущенные богатства" (V. 1.6).

В этой декламации присутствуют все культурные стереотипы о разлагающем воздействии роскоши и распущенности - они подтверждаются настойчивыми упоминаниями о евнухах и наложницах и повторяющимися ссылками на превосходство железа перед золотом. И когда Дарий (сиречь Квинт Курций) настойчиво объясняет, что "война делается мужчинами, а не домашними сидельцами", становится ясно, что Квинт Курций (сиречь Дарий) хорошо читал классиков, особенно Платона с его "идеальным городом", который осуждает стремление греческих полисов при защите полагаться больше на стены, чем на мужество и на разумные жертвы людей, которые там живут! [8] Отсюда же - предпочтение римским моралистам, таким, как Валерий Максим; идеализация Спарты с ее чистыми и суровыми законами, в которой презирали фортификацию. [9]

Что касается фразы Роллена "все это служило лишь для роскоши и для создания великолепия двора", то это лишь простой повтор пассажа Арриана. Этот последний объясняет, что в лагере Дария, захваченном после сражения при Иссе, македонцы нашли царских женщин, но в тоже время были крайне разочарованы малым количеством найденного там серебра - "не больше трех тысяч талантов". Он объясняет, что перед сражением "другие персы отправили в Дамаск своих жен и свое имущество. Дарий также послал в Дамаск большую часть своих богатств и все то, без чего Великий царь не мог обходиться, дабы удовлетворить свою привычку к роскоши, даже во время похода [10]. Описание дамасского трофея выходит из-под пера Квинта Курция поистине "голливудское":

"Богатства царя устилали всю землю: деньги, отложенные для огромных выплат войскам, украшения огромного количества благородных мужей, множества украшений женщин из благородных семей [11], золотая посуда, золотые уздечки, палатки, украшенные с царским великолепием, множество повозок, оставленных и переполненных неслыханной роскошью: картина, жалостная даже для грабителей, поскольку ничто не могло сдержать их жадность! Действительно, все то, что собрали в течение стольких лет, невероятное богатство, превосходящее воображение, было захвачено и иногда запутывалось в корнях [деревьев], иногда бывало втоптано в грязь: у грабителей не хватало рук, чтобы грабить... Там была сумма денег в две тысячи шестьсот талантов; кроме того, взяли тридцать тысяч человек, а также семь тысяч вьючных животных с грузом на спинах" (111.13.10-11,16).

Парменион отвечал зато, чтобы составлять тщательный список всего взятого в качестве трофея. К счастью, мы располагаем двумя фрагментами этого списка, составленного для того, чтобы переслать его Александру. Пассажи взяты из знаменитого труда Атенея Навкратиса, "Deipnosophistes" - неисчерпаемого источника всяческих ссылок, особо изобилующего примерами роскоши (tryphe) царей, персидских и эллинских. Ссылки только частичные; автор, согласно логике своей речи, дает только список кубков, из которых было принято пить, и список персонала, связанного с обслуживанием кухонь и пиров Великого царя:

"В своем кратком перечислении трофеев, взятых у персов, приведенном в письмах к Александру, Парменион пишет: "Золотые кубки общим весом в семьдесят три вавилонских таланта и пятьдесят две мины; кубки, украшенные драгоценными камнями, весом в пятьдесят шесть вавилонских талантов и тридцать четыре мины"" [12].

Сами цари проявили большой интерес к музыкантшам (mousorgoi), как ясно из письма, посланного Парменионом Александру после захвата Дамаска, когда он завладел пожитками (aposkeu6) Дария. Приказав приступить к инвентаризации военных трофеев, он пишет также, что последовало за этим: "Я обнаружил, числом 329, царских наложниц, которые играли на различных музыкальных инструментах (pallakidai mousorgoi) [13]; плательщиков венцов, числом 46; поваров, числом 277; поварят, числом 29; поваров, специализировавшихся на приготовлении молочных продуктов, числом 13; приготовителей напитков, числом 17; виночерпиев числом 70; производителей духов, числом 14" (XIII.607f-608a).

Даже на основании этих обрывочных сведений из утерянных архивов можно понять удивление древних авторов, а также легкость, с которой они могли использовать эти перечисления в нравоучительных и полемических целях, - об этом упоминал уже Арриан: "Великий царь никогда не отдалялся от всего того, что необходимо было для поддержания его роскошного образа жизни, даже в походе". Присутствие женщин из царского дома в лагере при Иссе и присутствие всех женщин, которые сопровождали армию и были оставлены в Дамаске, давало пищу для однозначных комментариев древних авторов. Ксенофонт делает на это совершенно ясный намек в "Киропедии". В результате победы у врага были захвачены огромные трофеи. Было захвачено большое количество "крытых колесниц, заполненных женщинами высочайшего ранга, супругами или наложницами, которых враги возили везде с собой за их красоту". По своей привычке Ксенофонт сравнивает это с тем, что было принято в его время, и предлагает следующий комментарий:

"Действительно, даже сегодня все азиаты берут в поход свои наиболее ценные вещи; они говорят, что будут сражаться лучше, если рядом с ними находится то, что им более всего дороже, так как им придется защищать это изо всех сил. Возможно, это и так; возможно также, что они делают это, чтобы удовлетворять свою чувственность" (IV.3.1-2).

Представленная под видом альтернативного предположения, вторая интерпретация более соответствует доминирующей идее, которую Ксенофонт сам долго развивает в последней главе "Киропедии", посвященной систематическому перечислению пороков и недостатков персов "его времени", и которую мы можем обнаружить у множества других древних авторов. Одним из доказательств благополучия, которое знавал персидский царь, один из пирующих Атенея считает его склонность к большой сексуальной активности [14]. Что касается Элиана, то он подчеркивал "чувственность, с которой мидийские и персидские варвары предаются любовным утехам" [15]. Осуждая практику многоженства, принятую у персов/парфян, Лукиан утверждает: "Можем ли мы не заметить, как эти варвары занимаются любовью, как они слепо насыщаются ею, с инстинктивностью диких зверей?... Целая ночь, проведенная в объятиях всех этих женщин, не позволяет мужчине остаться в одиночестве" [16]. Что касается Аммиана Марцеллина, то он также пишет о варварах: "Они более распущены и более разнузданы в любовных утехах, чем большинство других народов, и они с огромным трудом удовлетворяются целой толпой наложниц" [17].

Вместо того чтобы увидеть в обычае обладания Великим царем тремястами шестьюдесятью пятью наложницами знак и эмблему царского великолепия, греческие авторы постоянно дают понять, что это и является доказательством прежде всего невероятной чувственности и безудержного сексуального аппетита персидского царя, который каждый вечер "сам выбирает сам ту, которая должна будет соединиться с ним". Отсюда осуждение Александра, который, "как и Дарий, повсюду возил с собой своих наложниц" [18]. Таким образом, не может не удивить вывод, которых сделал философ Дисеарх (ученик Аристотеля) в своей "Греческой истории". Он противопоставил поведение Филиппа Македонского и поведение Дария, "того, который был побежден Александром". Первый "наверняка не возил женщин с собой во время своих походов... Дарий же [напротив], хотя и участвовал в войне, от которой зависела судьба всего его государства, взял с собой триста шестьдесят наложниц" [19].

Такой образ не мог не превратиться в стереотип. У римских авторов одно присутствие наложниц в армии достаточно для того, чтобы ее дискредитировать, а уж особенно если они сопровождались евнухами [20]! С единственной целью довести до совершенства свое дело по обесцениванию побед Александра, Тит Ливии не упускает возможности украсить свою речь изображением Дария, отягощенного роскошью своего имущества, при помощи терминов, особенно близких к терминологии Квинта Курция (который, скорее всего, ее у него и позаимствовал):

"Когда царь тащит в своей свите армию женщин и евнухов, облаченный в пурпур и золото, нагруженный предметами, подчеркивающими его величие, он больше выглядит как добыча, как противник, и Александр победил его без сопротивления; единственная его заслуга состояла в том, что он не бежал от этого пугала" [21].

Эта идея присутствует открыто или завуалированно в большинстве эпизодов войны между Александром и Дарием, либо под видом рассказов, либо - чаще всего, - под видом exempla Высказанное или предполагаемое заключение всегда одно и то же: Великий царь считается побежденным вследствие того, что он был просто неспособен, даже при самых серьезных обстоятельствах, обходиться без роскошеств стола (глава VIII) и без постельных удовольствий (глава IX). Напротив, он намеревался пользоваться всем этим во время войны, в своей палатке, так же, как в мирное время, в тиши своих дворцов.