ЗАВОЕВАТЕЛЬ И ПРЕКРАСНАЯ ПЛЕННИЦА

По примеру Кира в "Киропедии", Александр восхваляется за его "воздержанность". Согласно версии Птолемея и Аристобула [67], Александр отказывается смотреть на жену Дария, совсем как Кир решил не смотреть на жену Абрадата: "Александр не хотел никогда слышать ни одного слова похвал ее прелестям" [68]. В этом мы видим прямое эхо древних дискуссий о зарождении любви, описанной в романтической литературе, - любви с первого взгляда двух молодых и красивых людей. Отсюда также уважение к молодой персидской пленнице, которая направляет "свой взгляд долу", чтобы избежать любых контактов с Александром [69], и, наоборот, отчаянное желание царя Артаксеркса продолжить "наслаждаться восхитительным обликом Каллирои" (VI. 1). Даже в версии, где показан царь, наносящий ответный визит персидским женщинам в их палатке, подчеркивается уважительность Александра. Плутарх вкладывает в его уста следующую речь: "Никто не сможет сказать про меня, что я видел или желал увидеть красоту жены Дария, но я даже не позволял себе никогда рассказывать о ее красоте" [70]. То же по отношению к Роксане: "Хотя Александр и был влюблен в нее, он не хотел взять ее в качестве военной пленницы, но полагал, что жениться на ней - не значит унизить" [71]. 1

Встреча завоевателя и красивой пленницы - постоянно повторяющаяся тема древней монархической литературы. После взятия Майозамальхи в 363 году нашей эры Юлиан ставится Аммианом Марцеллином в идентичное положение:

"Что касается молодых пленниц, невероятно прекрасных, как это принято у персов, где красота женщин исключительна, он не хотел ни приблизиться к ним, ни даже увидеть ни одной из них, подражая Александру и Сципиону Африкану, которые отказывались от этого, чтобы никто не увидел, как желание победило тех, кто был непобедим на поле брани" (XXIV.4.27).

Сравнение Александра со Сципионом Африканским явно напоминало читателям один из приписываемых этому римлянину значительных подвигов во время взятия Карфагена. Эта история пересказывалась множеством авторов, которые активно использовали общую ткань повествования, построенного по принципу exemplum. Оно встречается в довольно подробном виде у Тита Ливия и у Полибия, где оно состоит из двух эпизодов. В первом эпизоде [72] главный персонаж среди пленниц удивительно похож на того, роль которого обычно отводилась в древних текстах Сисигамбис после Исса. В Карфагене у нее нет имени, она обозначена в тексте как "жена Мандония, брата Андобала [73], царя илергетов [74], который выказал достоинство, отражавшее его величие"; она достаточно стара. В то время как Сципион решает судьбу заложников, она припадает в слезах к его ногам и умоляет его соблюсти достоинство девушек, за которое она в ответе. Это ее племянницы, "дочери Андобала", находящиеся в расцвете возраста и красоты, а также некоторые другие, такого же положения, которые ее почитают как мать:

"Взяв ее за правую руку, он попросил ее сохранять мужество, ее и всех других, которых он почитает как собственных сестер и дочерей, и он обещал оставить рядом с ними достойных доверия людей, чтобы те заботились о них, в соответствии с тем, что было сказано раньше" (Полибий X. 18.1-15).

Давайте сравним со сценой, происходящей, согласно Диодору, в палатке персидских царевен после Исса:

"Он четко подтвердил, что Сисигамбис была как бы его второй матерью и на практике подтвердил свое обещание, которое недавно высказал на словах... Он произнес множество других слов, полных сострадания и человечности... Он протянул им свою правую руку, чтобы подтвердить свои заявления, и был восхваляем теми, кто незадолго до этого был объектом его благодеяний" (XVII.37.6; 38.3).

Эта история необыкновенно похожа на историю Пантеи. Так же как Сципион поручает юных девушек людям, чья мораль выше любых подозрений, так и Кир просит своего лучшего друга Араспа блюсти достоинство Пантеи.

Второй эпизод рассказывают только Фронтин и Валерий Максим. В нем иллюстрируется воздержание Сципиона, и он удивительным образом похож на анекдоты о персидских царевнах, попавших в руки Александра. Во втором эпизоде описывается "царевна красоты столь совершенной, что везде, где бы она ни проходила, она притягивала к себе все взгляды" [75]. Полибий говорит о ней как о "девушке в расцвете лет, красотой превосходящей всех других женщин... Сципион был сражен восхищением ее красотой". Он противится своему желанию и возвращает ее отцу. Повествование Тита Ливия еще подробнее и хвалебнее. Сципион приводит жениха красавицы к ее родителям и уверяет их, что он "сохранил ее в неприкосновенности" по примеру юных персидских царевен, которые, будучи в лагере Александра, "сохранялись в неприкосновенности в священном убежище, предназначенном для девушек, ведя уединенное существование, скрытые от нескромных взглядов" [76]. Точно также Плутарх [77] хвалит Александра за то, что тот смог отринуть безнравственные предложения, которые делали ему его близкие товарищи. Точно также античные авторы рассказывают о том, как "римские солдаты нашли совсем юную девушку, красотой превосходящую всех других женщин, и, зная, что Сципион был любителем женщин, привели ее к нему, заявляя, что они сделали ему подарок в виде юной девушки" [78].

Сципион и Александр не довольствуются тем, что просто уважают своих пленниц - они заботятся об их будущем. Александр отделяет царевнам долю трофея, чтобы они смогли похоронить своих близких родственников, и "вместо того чтобы забрать у них прислугу и почести, которые их прежде окружали, он даже увеличил сумму их содержания" [79]. Кроме того, он обещает "снабдить юных дев" [80] и приготовить для них "брак, который был бы достоин положения их отца" [81]. Со своей стороны, Сципион отклоняет плату за освобождение юной иберийки и возвращает ее жениху и ее родителям: "Золото, которое принесли для выкупа девушки, он приказал вложить в сумму ее приданого" [82]. Вспомним также о милостях Александра по отношению к внучке Оха, захваченной после смерти Дария: "Он не ограничился тем, что освободил пленницу, но приказал вернуть ей ее личное состояние; он также приказал разыскать ее мужа, чтобы соединить их" [83]. Что касается Кира, он принимает Абрадата у себя. Иными словами, справедливый завоеватель не разбивает брачных уз; напротив, он соединяет разделенных войной супругов, или по меньшей мере не посягает на прочность брачных уз.

Все это является типичным примером exempla монархической литературы. Именно в таком качестве история Сципиона и юной иберийки фигурирует в сборнике Фронтина [84], в главе, посвященной "удержанию в рамках долга тех, кто в этом колеблется". Она также присутствует в "Памятных фактах и деяниях" Валерия Максима, в главе, посвященной "воздержанию постоянству" [85].

Над подобными наставительными историями время от времени посмеивались, - как, например, Авл Геллий, который предлагал читателям иронические замечания относительно бесконечного повторения такого рода историй в устах тренированных риторов:

"Таким образом можно составить красивую речь: если необходимо кого-то описать как самого добродетельного, то говорят о Публии, первом Африка-не, который... отдал нетронутой ее отцу девушку, в самом возрасте любви, удивительной красоты, дочь испанского дворянина... или о царе Александре, который отказался посмотреть на жену царя Дария, которая была также его сестрой, взятой в великом сражении. Ему говорили о ее необычайной красоте, но он запретил приводить ее к нему... Но эта замечательная речь об Александре и Сципионе позволяет развить дискуссию, поэтому ее используют те, кто в избытке имеет хорошо подвешенный язык и массу свободного времени; нам же будет достаточно сказать только то, что относится к исторической правде (quod historia est)" (VII.8.1-6).

В противоположность этим басням, Авл Геллий цитирует стихи, написанные против Сципиона поэтом Невием:

"Даже тот, кто нередко своею рукой совершает славные поступки, чьи деяния живы и поныне, кто один уважаем многими народами, был возвращен его отцом от его подруги с единственной накидкой!"

И затем он заключает:

"Я полагаю, что именно эти стихи заставили Валериуса Антия иметь о поведении Сципиона совсем другое мнение, чем все другие авторы, и написать, что юная пленница не была отдана ее отцу, вопреки тому, что мы говорили выше, но была задержана Сципионом и использована им для любовных утех".

Он замечает, что поучительные истории об отношениях Александра и жены Дария породили немало сомнений. Отметим, например, что в "Романе об Александре" (II. 17.5), жена Дария остается живой, и, когда посольство Великого царя приходит, чтобы предложить обмен, Парменион настаивает, чтобы Александр принял предложение, выступая с речью, полной цинизма: "Что касается меня, Александр, я взял бы богатства и землю, которые тебе предлагают, и отдал бы Дарию его мать, детей и жену, переспав с нею!" С другой стороны, если, согласно легенде, Статира умерла в родах незадолго до сражения при Гавгамелах [86], стоит предположить, что отцом ребенка мог быть только Александр. Что бы там ни было, трусость Дария-беглеца яростно осуждается при помощи речей и отношения царевен [87], а легенда, порожденная действиями Александра, приписывает Великому царю роль того, кто будет удостоверять подлинность бесподобного мужества его врага.

Эта сцена происходит после объявления о смерти Статиры, которая, согласно другой, более политически корректной версии, "была изнурена усталостью нескончаемого похода и моральными страданиями [88]... Александр похоронил ее с царскими почестями и оплакивал ее со столь искренней болью, что его человечность заставила сомневаться в его воздержанности, а его скорбь позволила сомневаться в его целомудрии" [89]. Таким образом, чтобы снять с Александра все подозрения, древние авторы повторно вводят Дария в список актеров. Они намереваются воспользоваться давно известной литературной уловкой, благодаря которой действие переносится в персидский лагерь. Недоверчивый читатель будет, возможно, удивлен, но при этом очарован таким поворотом событий. Он вдруг узнает, что один из евнухов из свиты царицы, по имени Тириот, "воспользовался паникой и стенаниями, чтобы прокрасться через наименее охраняемую дверь, которая располагалась со стороны, расположенной дальше всего от лагеря врагов. Он дошел до лагеря Дария и упал, увидев часовых, которые отвели его, стонущего и в разорванных одеждах, в палатку царя. Едва увидев его, Дарий почувствовал тысячи мрачных предчувствий" [90]. Проинформированный о печали, проявленной Александром, и завидуя молодости своего противника, царь утверждает, что подобные страдания, по его мнению, свидетельствуют о позорной связи между Статирой и ее победителем. Он допросил евнуха. Царю пришлось принять неизбежное, результатом которого была его мольба: "Боги моей родины, укрепите вначале мой трон; а затем, если моя судьба бесповоротно решена, сделайте так - я умоляю вас об этом - чтобы царская власть над Азией перешла к столь справедливому врагу, к победителю, к врагу столь сострадательному!" [91]

Не только Дарий признает неслыханное мужество своего противника, но, в то время когда его армия готова сражаться, он сам заранее допускает законность победы Александра. Кроме того, согласно Юстиниану и Квинту Курцию, именно вследствие восхищения македонским царем он решает послать третье посольство: он не только готов оставить все территории к западу от Евфрата, чтобы забрать своих мать и дочерей, но и предлагает Александру "сохранить в качестве заложника, как гаранта мира и законности, своего сына Оха" [92]. Если воздержанность Александра и достоинство Статиры подтверждается главным заинтересованным лицом, противником первого и мужем второй, то можно ли сомневаться в подлинности сказанного?!

Таким же образом, как красивая сказка о Сисигамбис и ее внучках не несет заслуживающей доверие информации о подлинных традициях женской жизни в персидских дворцах, так и история евнуха Тириота переносит читателя в такие места, которые никогда нигде не описывались - например, в царскую палатку, о которой мы ничего не знаем, и показывает Великого царя, который, похоже, лишен каких-либо конкретных человеческих черт. Все сказанное служит одной совершенно ясной политический цели: показать, что Александр хороший царь, умелый завоеватель и хороший сын!