ЗАСТОЙ, УПАДОК И РАЗВИТИЕ

Включение Дария III в очень длинную цепочку "азиатских деспотов" в то же время показывает, как за суждениями о его характере и способностях как государственного деятеля и полководца проглядывает сам персонаж. Вначале он просматривался через гегемонистскую теорию, считавшуюся бесспорной: теория о непрерывном упадке ахеменидской империи считалась частным примером неизбежного явления - застоя, являющегося неотделимым признаком любого деспотичного правительства. С этой точки зрения Дарий попадает в ключевой момент процесса, относительно природы которого все авторы выступают единым фронтом, даже если они могут расходиться во мнении относительно способностей обсуждаемой личности к ее устранению.

Унаследовав древнюю античную теорию о пяти империях, Боссюэ уже спрашивал себя не только "о возвышении и падении империй, но и о причинах их роста и их упадка". Какой еще более наглядный пример рассуждений Боссюэ мог бы получить его известный ученик, как не этот, так как "где еще можно получить более наглядный урок суетности человеческого величия"

Когда Боссюэ завершает главу IV о неудержимом подъеме Македонии при Филиппе II и собирается начать главу V - "Персы, "греки и Александр", он пишет в заключение о падении персидской монархии: "Но чтобы понять, что именно ее погубило, надо просто сравнить персов и преемников Кира с греками и их военачальниками, главным образом с Александром". Действительно, после побед первого Кира Персидская империя видела эволюцию всех восточных империй, но эволюцию молниеносную. Под этой прозрачной ссылкой подразумевается знаменитое противопоставление Платона (Законы III. 693с-698а) сыновей царей, выращенных во дворце женщинами и евнухами (таких, как Камбиз и Ксеркс), с царями, рожденными простыми людьми и выросшими в простоте (Кир и Дарий I). Боссюэ считает, что "Камбиз, сын Кира, был тем, кто развратил нравы". В течение длительного историографического периода А. Хеерен был единственным, начиная с Платона, кто сделал относительно Дария III благоприятные заключения: "Не будучи, как его предшественники, выращенным в серале, Дарий продемонстрировал достоинства, которые сделали его достойным лучшей судьбы, чем та, что его ожидала" (1836, стр. 119). Боссюэ, наоборот, придерживался "наиболее вероятного мнения", согласно которому Дарию происходил из царской семьи.

Несмотря на заметное, но короткое восстановление империи при Дарий I, зло распространялось неотвратимо: "При его преемниках все пришло в упадок, и роскошь персидского двора была безмерна". Таким образом, понятно суждение, приписываемое всегда его врагам: "Когда возвышенная Греция смотрела на азиатов, на их изысканность, их украшения, их женоподобную красивость, она ощущала к ним одно презрение". В доказательство приводится урок, который, как и поколения историков, пришедших после него, Боссюэ извлекает из истории Десяти Тысяч: "Только [они] смогли не оказаться разбитыми при всеобщем поражении армии [Кира Младшего].

Затем Роллен сформулировал теорию, согласно которой причины поражения не следует искать только в личных дурных качествах Дария. Автор отводит значительно большее место общему упадку Персидской империи, исследованию которого он посвящает значительное время. Обозначив начало рассматриваемого периода смертью Кира, он рассуждает о "причинах упадка Персидской империи и об изменениях нравов" (I, стр. 566-578). Он перемещается в конец царствования Артаксеркса II и спрашивает себя о "причинах волнений и мятежей, которые столь часто возникали в Персидской империи" (III, стр. 481-485). Рассуждение продолжается и заканчивается смертью Дария, моментом, о котором Роллен размышляет в связи с "недостатками, которые привели к упадку и гибели Персидской империи" (IV, стр. 144-148). Изложение открывается следующим пассажем: "Смерть Дария Кодомана может рассматриваться как переломный период, но не как единственная причина гибели персидской монархии". Встроив Дария в династическую последовательность, автор считает, что "легко понять, что гибель империи началась уже давно, и что упадок нарастал постепенно, пока не дошел до своего логического конца". Он безапелляционно констатирует:

"Сошлись воедино и были допущены в общественной жизни множество ослабляющих общество моментов, и постепенно они разрушили мужество, унаследованное персами от предков. Они не изнемогли, как римляне, под тяжестью мелких признаков спада, борясь с ними и порой побеждая. Едва Кир исчез, возникла иная нация с иными царями с совершенно иным характером... Можно сказать, что Персидская империя почти с самого своего зарождения была тем же, чем другие империи стали только по прошествии долгих лет, что она началась с того, чем другие уже завершают существование. Она несла в себе основную причину своего разрушения, и этот внутренний дефект постоянно увеличивался от царствования к царствованию... [Принцы] отказывались от завоевательных намерений и предавались праздности, были вялыми и беспечными. Они пренебрегали военной дисциплиной... [И таким образом] принцы оказывались слабыми или порочными, [руководимыми] ленью и любовью к удовольствиям, расслабленными радостями сладострастной жизни" (IV, стр. 144-148).

Роллен был одним из первых авторов, использовавших образ гиганта, лишенного реальной силы: "Ослепляющее сверкание персидской монархии скрывало ее реальную слабость; это безмерное могущество, сопровождаемое таким блеском и величием, не черпало сил в сердце народов. При первом же ударе, нанесенном этому колоссу, он был разрушен". Именно об этом говорит знаменитое выражение "колосс на глиняных ногах", и к этому тезису восходит объяснение, развитое Дройзеном, а за ним Масперо и множеством других историков о нежизнеспособности Персидской империи ввиду остановки завоевательного процесса: "[принцы] отказались от завоевательных намерений".

В 1839 году де Сент-Феликс высказал мнение, что развал Персидской империи не может быть приписан только таланту Александра. Для подобного разрушения должны были быть также и внутренние причины. Автор относит к ним чрезмерную власть сатрапов, "ослабление царского дома, его истребление Охом, его унижение под властью Багоаса", а также "совершенно ужасающие союзы [17]... Это ужасное злоупотребление, вносящее беспорядок в семью, стало плодотворным источником коррупции и, бесспорно, активно способствовало деградации этого суверенного азиатского народа..." Приняв все это во внимание, он полагает, что "если бы Персия не была порабощена Александром, она разделилась бы на несколько государств. Завоевание только замедлило процесс преобразования" (стр. 443-445).

В начале своего труда, с первой же страницы, Дройзен задал вопрос, который объясняет первую главу (стр. 3): "Как могло произойти, что Персидская империя, которая завоевала столько царств, столько стран, сумела успешно править ими в течение двух веков... Как случилось, что она обрушилась при первом ударе македонцев?" Сделав отступление для описания эволюции Греции и Македонии, он отвечает на этот вопрос. Александр был призван сделать на Востоке то, что его отец начал делать в Европе. Он демонстрирует развитие Греции и неизменность Персидской империи, ее абсолютную, недвусмысленную, застывшую неизменяемость. "Если со стороны Европы все было готово для окончательных решительных действий, то со стороны Азии находилась огромная Персидская империя, достигшая момента, когда она исчерпала властные возможности, которые были источником ее успехов; казалось, ее больше ничего не поддерживает, кроме инертной силы свершившегося факта" (стр. 48). Под видом мнимой косвенной речи он приписывает заключение самому Дарию: "Он, казалось, предчувствовал, что для распада колоссальной империи, терзаемой изнутри и застойной, нужно было только внешнее потрясение". Это высказывание, введенное в оборот Ролленом, было затем принято и приспособлено последующими поколениями и имело успех. В 1869 году Гобино оценивает империю на момент воцарения Дария II в следующих выражениях: "Огромная масса, которая не падает только благодаря своему весу" (II, стр. 352).

Эта эволюция началась давно, но, согласно Дройзену, она ускорилась в период между Дарием и Ксерксом, особенно в результате поражений, нанесенных греками: "Начали наблюдаться признаки застоя и упадка, от которых эта империя, неспособная к внутреннему развитию, начала изнемогать сразу после того, как она прекратила рост за счет побед и завоеваний". Застой присущ этой системе; упадок наступает ввиду того, что структурный застой более невозможно прикрыть приятными последствиями завоеваний, иначе говоря, притоком трофеев, податей и даров. Имперская модель, созданная Дройзеном, живет только войной и завоеваниями: у нее нет эндогенного развития, она должна воевать, чтобы добыть богатства, которых в империи не производят. В результате, как только империя терпит поражение, она неминуемо подвергается застою и упадку.

Как это уже отмечал Роллен, такая точка зрения уменьшает ответственность Дария, "невинная жертва, вынужденная искупать то, что уже не могло быть излечено... Он должен был искупить преступления своих предшественников" (Дройзен, стр. 67; Вебер, 1883, стр. 238). Падение империи в меньшей степени является следствием личности царя, а в большей - последствием исторической эволюции. В последней части, носящей программное название "Конец старого восточного мира", Масперо рассматривает идею о том, что период царствования Дария является последним этапом процесса разложения, то есть смертью:

"Когда погибла Ассирия, ее унаследовали иранцы и создали единую империю из всех предшествующих государств, существовавших ранее на территории Азии, но упадок произошел молниеносно, неожиданно для них, и, будучи господами в течение почти двух веков, они оказались в крайне удрученном состоянии... Между первым Дарием и последним история Ахеменидов является почти непрерывной серией внутренних войн с мятежными провинциями. По очереди восставали ионийские греки, египтяне, халдеи, сирийцы, племена Малой Азии... Они измотали Персию, но и Персия исчерпала их силы: когда Македония вышла на сцену, все они находились в таком состоянии прострации, что не могли не признать свой грядущий конец" (стр. 813-814).

Масперо по-своему подхватывает теорию Дройзена, высказанную уже Ролленом, о связи между прекращением завоеваний и упадком империи:

"Восточные империи живут только при условии постоянной готовности и непрерывных побед. Они не могут ни закрыться в определенных границах, ни ограничиться обороной. В тот день, когда они прекращают экспансию, они начинают неизбежно разрушаться: они или являются завоевателями, или их не существует" (стр. 726).

Согласно Масперо, единственное отличие состоит в личности правителя: "И именно активность спасает их от утраты прав, поскольку очень многое зависит у них от личности правителя, которому нельзя быть вялым или неумелым". Этого нельзя сказать о Ксерксе: "И в то время как военные действия Греции вели к разделению империи, что делал Ксеркс? Ксеркс растрачивал в изнеженности и разгуле ту небольшую энергию, которая была у него вначале... Бездарность царя и вялость правительства скоро стали видны с такой очевидностью, что это даже взволновало двор". Его потомки все менее были способны нести груз царской власти. Даже кровавая энергия Артаксеркса III ничего не могла поделать: "Чтобы империя могла оказывать то влияние в мире, право на которое давала ее безграничность, нужно было ее снова завоевать, чтобы затем постепенно привести в порядок, но могли ли согласиться с длительной реорганизацией составляющие ее элементы?" Ответ явно содержится в самом вопросе и одинаков у всех авторов: "Империя, которую Александр собирался атаковать, уже давно была готова развалиться (Duruy, 1919, стр. 300). Эту идею мы вновь находим у автора, который, однако, зашел слишком далеко, обсуждая персидскую историю, основываясь лишь на царских надписях (АН, 1922, стр. 93.).

Подобный тип заявлений о "восточных империях" был долгое время очень популярен у историков. В невероятном пассаже о "персидском упадке" Ф. Альтхейм не постеснялся написать с обезоруживающей уверенностью, пытаясь путем безапелляционного суждения придать интерпретации вид экспериментальной проверки: "В Азии величие выживает не дольше двух поколений, и Ахемениды не стали исключением из этого правила" (стр. 77). В рамках такого контекста автор пытается придать важность своему произвольному назначению Вавилона столицей империи Ахеменидов [18] - города, который, по его мнению, был насыщен разложением и заражал им завоевателей:

"Известность великого города составляли предоставляемые им наслаждения, его безнравственность и кутежи. Одно лишь название - Вавилон - сразу напоминало о наслаждениях чувственной жизни, упадке и красоте, приобретшей болезненную привлекательность. В болотистом климате, где быстрее наступает цветение, но столь же быстро возникает распад, развивались высокорафинированные формы наслаждений. Город был похож на гетеру, жадную до молодости, которой она жаждет насыщаться и увлечь с собой в вырождение" (1954, стр. 76-77).

Можно лишь вновь поразиться удивительным повторениям формул и представлений. Двумя веками раньше Роллен предлагал своим читателям такое же точно объяснение, в рамках уже канонического ныне представления об "упадке персидской монархии".

"Завоеванный Вавилон подносил своим победителям отравленный кубок, очаровывая их привлекательностью своего сладострастия. Он поставлял им министров и учил, как наслаждаться роскошью, искусством и изысканностью..." (IV, стр. 144).

С тех пор никто не удивляется, что выводы Альтхейма также остались надолго: "Восхождение на престол Дария III Кодомана, похоже, означало приход лучших дней. Но смертный час уже настал" (стр. 78).