ПЕРСИДСКИЕ ЦАРИ В ИСТОРИЯХ ОБ АЛЕКСАНДРЕ

Римские авторы, которые вставили упоминания о персидских царях в свои истории о походе Александра, действовали точно так же. Ярчайшее тому подтверждение - речь, вложенная в уста Каллисфена, который противится нововведениям Александра в его дворе после смерти Дария III и хочет разрушить аргументы, выдвинутые Анаксархом для защиты и иллюстрации политики царя. Негативные ссылки, выдвинутые философом, недвусмысленны - они призваны подчеркнуть противопоставление между высокомерием абсолютных деспотов и их военной беспечностью, особенно явно выражаемой по отношению к врагам, о которых им известно, что они более слабы, чем они сами. Досталось всем Великим царям, начиная с Кира и кончая Дарием III: [94]

"Ты не часто встречаешь и советуешься не с каким-нибудь Камбизом или Ксерксом, но с сыном Филиппа... Надо тебе напомнить, что Киру нанесли поражение скифы, народ бедный и независимый, и что, в свою очередь, Дарию преподнесли урок также скифы, Ксерксу - афиняне и спартанцы, Артаксерксу - Клеарх и Ксенофонт, с их Десятью Тысячами, а нашему Дарию - Александр, перед которым никто не падал ниц".

Если в этой обвинительной речи, направленной против персидских царей и Александра, идеологическая нагрузка главным образом падает на Камбиза и Ксеркса - как одного, так и другого греки осуждали за их жестокость и нетерпимость, - то можно увидеть, что Кир здесь также заклеймен за поражения, на том же основании, что и Артаксеркс II и Дарий III. Тем не менее в целом он пользуется особым статусом и престижем, по причинам, которые легко понять. Он был основателем империи, "он установил гегемонию персов... Он забрал власть у мидийцев и лидийцев, чтобы передать ее Персии" [95]. Он был "наиболее предприимчивый монарх Азии, чему доказательством является его поход против скифов [96] и в Центральную Азию, где он основал город Кирополис [97]. Благодаря победам в царских резиденциях накопились огромные богатства, которые затем попадут в руки Александра, и Персеполь в том числе [98]: "Там были огромные сокровища, много золота и серебра. Оно накапливалось со времен Кира, первого царя персов" [99]. Могущество и слава демонстрируются великолепием основанной им столицы, Пасаргады, где располагается его гробница, многословно описанная компаньонами Александра [100], и перед которой маги продолжают приносить традиционные жертвы [101]. Его известность такова, что в формулировке, где видна рука известного ритора, каким был Квинт Курций, Александр "удивляется, что погребение столь славного и богатого царя не было более роскошным, чем у какого-нибудь плебея" [102]. Известность Кира связана не только с его победами, но и с его умом и проницательностью (phronema): по этой причине Плутарх упоминает его в начале списка знаменитых людей (Агесилай, Фемистокл, Филипп, Брасид, Перикл), от которых Александр унаследовал особые достоинства [103].

Если Кир стоит особняком в рассказах о походах Александра, то это потому, что македонский завоеватель сознательно хотел приспособить для себя его память, представляясь как его преемник. В качестве "первого царя персов и основателя их гегемонии в Азии" Кир действительно обладает царской легитимностью и наделяет ею своих преемников. Цари надевали мантию Кира в ходе церемонии инвеституры в Пасаргаде [104]. Они были преемниками Кира в непрерывной династической цепочке [105], за исключением Дария III, обвиненного в том, что он присвоил трон знаменитого основателя династии. Таким образом, ясно, что, согласно Арриану, который долго описывает меры, предпринятые Александром в Пасаргадах, македонский царь "имел в глубине души намерение после победы над персами нанести визит к гробнице Кира" [106]. Древние авторы без колебаний поддерживают версию о том, что Александр перевел на греческий язык надпись на стене гробницы, которая гласила: "Я, Кир, тот, кто дал власть персам" [107]. Страбон говорил об Александре, что тот был "другом Кира" [108]. И то, что царь намеревался пощадить Кирополис, несмотря на мятеж, является следствием того, что "ни один другой царь из противостоявших ему не внушал ему большего восхищения, чем Кир и Семирамида" [109]. В то же самое время он вступает в соперничество с моделью, которую намеревается как повторить, так и превзойти. "Никто другой не вторгался с войной в земли индийцев, кроме Кира, сына Камбиза. Он дошел до земель скифов и был наиболее предприимчивым из азиатских монархов" [110]. Кир, согласно Арриану, не преодолел просторы Гедросии: "Он пришел в эти земли с намерением захватить индийскую территорию; но, прежде чем он смог достичь своей цели, он потерял почти всю свою армию. Солдаты стали жертвами пустыни и непреодолимых трудностей пути; эти факты, сообщенные Александру, возбудили в нем чувство соперничества по отношению к Киру и Семирамиде".

Александр намерен сохранить для себя одного всемирную славу "первого царя персов". Отсюда ожесточение против Орксина, захватившего власть в Персии во время индийского похода, представленного Квинтом Курцием следующим образом: "Будучи родом из Семи Персов [111], он намеревался представить дело так, будто он является прямым потомком великого царя Кира... благородство и фортуна которого поставили его выше всех варваров" [112]. Со своей стороны, Дарий также пытается привлечь на свою защиту Кира, и перед битвой при Гавгамелах он обращается к его памяти со следующими словами: "Нетленная память о Кире, который отнял власть у мидийцев и лидийцев, чтобы передать ее персам" [113]. С точки зрения Александра, такая претензия невыносима, о чем он утверждает в речи, которую вкладывает в его уста Квинт Курций: "Сам Дарий не получил Персидскую империю по наследству; он достиг трона Кира только благодаря евнуху Багоасу". [114]

Если вернуться теперь к Дарию и Ксерксу, то они появляются только в упоминаниях о мидийских войнах, под видом царей, о которых Александр заявляет, что против их памяти он ведет репрессивную войну. И в речи, произнесенной Александром перед сражением при Иссе, отмечено: "Если бы он обратился к грекам, то напомнил бы им вторжения в Грецию этих народов, когда сначала наглый Дарий, а затем и Ксеркс, потребовал у них землю и воду... Он напомнил бы им, как были дважды уничтожены их храмы мечом и пламенем, как были взяты приступом города, как были осквернены все человеческие и божественные соглашения" [115]. Обвинения против них содержались в письме, которое царь посылает Дарию: "Дарий, имя которого ты носишь, опустошил и разграбил берег Геллеспонта, на котором живут греки, а также греческие колонии Ионии; затем с большой армией он пересек море, принеся войну в Македонию и Грецию. И снова царь своего народа, Ксеркс, пришел атаковать нас со своими дикими воинствами варваров... Опустошать наши города, сжигать наши деревни... Войны, которые вы предпринимаете, кощунственны" [116]. Персеполь обречен на разрушение, так как именно оттуда вышли армии Дария и Ксеркса в свой святотатственный поход [117]. Несмотря на могущество, Дарию и Ксерксу не удалось сделать греков рабами персов.

Особенно ясно, что воспоминание о Ксерксе постоянно присутствует в рассказах о высадке Александра и его троянских подвигах, даже если его имя там не упоминается. Квинт Курций разоблачает предателей, которые "хулили" Бранхидов: "Чтобы понравиться Ксерксу, они осквернили храм в Дидимейоне" [118]. За ним также следовали беотийцы, которые обосновались в Вавилоне, где находились до прихода Александра [119]. Ксеркс вывез из Греции статуи, которые он поместил в Вавилоне. За кощунства, совершенные им в Греции, ему отомстила куртизанка Таис, о которой известно, что она привела людей, которые подожгли дворцы Персеполя [120]. Александр подчеркивает, что персы "понесли бы, от лица греков, самое суровое наказание, если бы они были обязаны видеть его на троне и во дворце Ксеркса" [121]. Плутарх сочиняет даже немой диалог между Александром и Великим царем во время осады Персеполя, диалог, который свидетельствует, впрочем, о двойственном взгляде на персидскую монархию:

"Видя огромную статую Ксеркса разрушенной толпой тех, кто спешил ворваться во дворец, он остановился и обратился к нему с речью, как к живому: "Должен ли я пройти, - сказал он, - оставив тебя распростертым на земле, из-за твоего похода против греков, или я должен отдать тебе должное за твое великодушие и мужество, которое ты выказал?" В конечном счете, после долгих размышлений, он пошел дальше" [122].

Если, на том же основании, что и Камбиз, Ксеркс считается типом нечестивого деспота [123], то это потому, что его пагубные действия приносили зло также и его собственным народам [124]: "При входе в Вавилон Александр предложил вавилонянам восстановить храмы, которые Ксеркс заставил уничтожить, в особенности храм Бела, бога, которого вавилоняне почитали более всего" [125]. Арриан возвращается к этому при описании второго пребывания Александра в Вавилоне: "Храм Бела был стерт с лица земли Ксерксом после его возвращения из Греции, как и все другие алтари Вавилона" [126]. Отвратительный образ Ксеркса и его огромных армий время от времени появляется в историях, передававшихся в Греции после индийских войн; но история разрушения храмов Вавилона, похоже, была изобретена либо после прихода Александра, либо в годы, последовавшие после его ухода. В римскую эпоху она стала практически канонической. Арриан постоянно обращается к ней при упоминании историй о мерах, которые предпринял Александр в Экбатанах после смерти Гефестиона: "Другие авторы говорят (но я им не верю), что Александр заставил снести до основания храм Асклепия в Экбатанах: деяние, достойное варвара, и нисколько не связанное со всем тем, что мы знаем об Александре. Это деяние, напротив, скорее пристало гордыне Ксеркса и очень хорошо согласуется с историей о цепях, которые, как говорят, он велел погрузить в Геллеспонт, намереваясь тем самым отомстить Геллеспонту" [127].

Ссылка на Ксеркса также присутствует в двух небольших по объему трудах Плутарха "Fortune d'Alexandre*. В этом чисто риторическом произведении Плутарх намеревается доказать, что Александр был царем-философом, какого мир никогда не знал. Его победы объясняются не вмешательством Фортуны (Туспё), а его личными качествами (arete). Чтобы успешнее доказать это, Плутарх, естественно, вынужден часто сравнивать успехи Александра с достижениями других монархов, среди которых немало персидских правителей. Среди них Ксеркс, оцениваемый как "неразумный варвар, который потратил столько бессмысленных усилий для того, чтобы возвести над Геллеспонтом мостки", в то время как "разумные монархи соединяют Азию и Европу не балками, плотами, безжизненными и нечувствительными связями, но законной любовью, целомудренными свадьбами, общим потомством" [128]. Это очевидная ссылка на браки между македонцами и иранками, которые очень приветствовал Александр. Чтобы лучше продемонстрировать, что Александр всем обязан именно своим личным качествам и личным подвигам и ничем не обязан богине Тихе, Плутарх намерен противопоставить условия его вознесения на трон тому, как пришли к власти персидские цари. В длинном пассаже он встраивает Дария III в целый ряд царственных наследников, которые, в отличие от Александра, не обладали ни одним из необходимых качеств:

"Я рассматриваю роль, которую сыграла Фортуна, и все доводы тех, кто считает, что именно ей Александр обязан своим величием. О, Зевс, почему это не говорится о человеке, который никогда не был ранен, никогда не проливал свою кровь, никогда не сражался? Человеке, которого возвело на трон Кира ржание лошади, как первого Дария, сына Гистаспа [129], или о том, кто поднялся туда благодаря ласкам, расточаемым другому человеку его супругой, как Ксеркс, который вступил на трон вследствие маневров Атоссы по отношению к Дарию? Можно ли овладеть венцом власти над Азией так, как это сделал он, который пришел к власти благодаря интригам Багоаса, нашедшего Оарса, которому нужно было только сбросить рубище посыльного и облачиться в царскую мантию, правильно причесаться и надеть венец на голову?" [130]

Верный читатель Геродота, как и все греки, Плутарх почерпнул у него образы Дария и Ксеркса, но он использует их в иронической и полемической форме, которой совсем не было у автора, которым он воспользовался. Что касается "этих царей, которые никогда не были ранены, кто никогда не проливал свою кровь", речь по-прежнему идет о персидских царях, "Охах [131], Артаксерксах, которых с момента рождения Фортуна вознесла на трон Кира" [132]. И, несколько путая Дария с Арсесом, Плутарх расценивает Дария III как "раба и посыльного Великого царя". В то время как Александр сделал себя сам, совершенно самостоятельно, в то время как ему пришлось сражаться против все более грозных врагов, такие люди "как Артаксеркс, брат Кира, были провозглашены царями после их отцов, при их жизни; они одержали победы без слез, провели свою жизнь в празднествах, организуя торжества и театральные постановки. Наконец, каждому из них повезло - он смог состариться на троне" [133]. Здесь мы видим одну из излюбленнейших проблем эллинистической политической философии: будет ли лучшим царем сын царя или сын простого частного лица? Именно поэтому помимо Артаксеркса II Плутарх упоминает Антиоха, сына Селевка или Птолемея Филадельфа, указывая на то, что сыновья только и делают, что без труда прибирают себе наследство, завоеванное со славой их отцами, боевыми товарищами Александра Великого.

Именно в этом контексте Дарий, "тот, который был побежден Александром", упомянут в пассаже в "Пестрых историях" Элиана: он описывается там как сын раба; персидский царь является частью (как и Дарий I, "носитель колчана Кира") списка вождей и царей, вышедших из полной неизвестности [134]. Валерий Максим также посвятил этому вопросу целую главу - "Люди скромного происхождения, ставшие великими" [135]. Персидских царей там нет, но автор, который прочитал Геродота [136], не забыл упомянуть анекдот, в котором Дарий I показан в то время, когда он был простым частным лицом. Этот topos использован Непотом, который считает, что "Кир и Дарий, сын Гистаспа, наиболее значительные фигуры среди тех, кто присоединил к своему имени неограниченную власть. И тот и другой, они оба были простыми частными лицами, когда за свои заслуги они добились царской власти" [137]. Действительно, как уже говорил Платон, не будучи сыновьями царя, они избежали недостатков и пороков, присущих дворцовой жизни [138]. Но на этот раз, перед лицом героической судьбы Александра, предполагаемое неясное происхождение персонажа толкуется не в пользу этого персонажа: остается только определение "Дарий, который был побежден Александром".

Обращаясь напрямую к богине Тихе, Александр добавляет к осуждению сравнение, которое еще больше обесценивает его противника: "Твое произведение - это Дарий, раб и посыльный Великого царя, из которого ты сделала хозяина Персии, Сарданапала, который интригой получил пурпур, и которого ты украсила царским венцом" [139]. У Плутарха, как у большинства других древних авторов, Сарданапал стал эмблемой азиатского деспота, загубленного роскошью и пороками. Плутарх противопоставляет его Семирамиде-завоевательнице: "Сарданапал, из которого Природа сделала человека, украшался пурпуром в недрах своего дворца, валялся, задрав ноги вверх, среди своих сожительниц; после смерти ему поставили каменную статую, и он был изображен танцующим в одиночестве, по обычаю варваров, щелкая пальцами над головой. К ней сделали подпись: "Ешь, пей и блуди: все остальное неважно!" [140] Это сближение, сделанное Плутархом, еще более унижает Дария, и так уже представленного как ничтожная игрушка в руках Фортуны. Эпитафия (придуманная) на гробнице Сарданапала особенно сильно контрастируете (не менее сфабрикованной) эпитафией, которую, согласно Онескриту, древние авторы читали на гробнице Дария Великого (или Кира?): "Я был другом для моих друзей. Как всадник и как лучник я доказал, что я превосходил кого бы то ни было; я был наилучшим среди охотников" [141].