АЛЕКСАНДР, ДАРИЙ И ГОМЕРОВСКАЯ МОДЕЛЬ

Давайте возвратимся ко второму предисловию "Анабасиса" и к декларации Арриана: "Александр считал Ахилла счастливым, потому что тот имел Гомера, который стал его глашатаем, сохранившим его память для будущих поколений... И я утверждаю, что именно это побудило меня к созданию настоящего труда: я не считаю себя недостойным познакомить мир с подвигами Александра (ta erga Alexandrou)".

Известно, до какой степени греческое воспитание было основано на непрерывном чтении Гомера, особенно "Илиады". Арриан напоминает, что после смерти своего друга Гефестиона Александр обрил себе голову в память об умершем, и комментирует это следующим образом: "Я не считаю этого неправдоподобным вследствие его желания подражать Ахиллу, с которым он мечтал посостязаться, начиная с самых детских лет" [36]. Со своей стороны, создавая восторженный портрет молодого Александра, Плутарх сообщает: "Он также имел врожденный вкус к литературе и к чтению. Он считал "Илиаду" своей опорой при обучении воинскому искусству и говорил об этом. Он носил с собой подробный критический анализ этой поэмы, сделанный Аристотелем. По свидетельству Онесикрита [37], он всё время держал его под подушкой рядом с мечом". Согласно Диону Хризостому [38], царь даже знал наизусть всю "Илиаду" и большую часть "Одиссеи". В начале кампании имеется множество ясных его ссылок на Троянскую войну: так же, как это пытался сделать Агесилай, Александр - совершенно на иной почве - пытается построить свое приключение на следах Ахилла и Агамемнона.

На основании этих ссылок некоторые историки реконструируют "гомеровский" портрет Александра, уловив только его опьянение славой и не заботясь о рациональности, столь свойственной военачальнику. До такого доходить, разумеется, не следует. Его стремление к героизму вполне понятно, но не менее понятно желание просто поразить воображение. Описанное Аррианом паломничество к гробницам греческих героев в Трое свидетельствует о его бесспорном восхищении Александра персонажами того, что мы называем мифологией, но что для него было подвигами героев прошедших веков. Однако это также свидетельствует о стремлении приспособить для себя их славу и явиться всем в качестве их законного преемника: "Он посвятил в храме свои доспехи Афине Илионской и взял себе взамен некое священное оружие, хранившееся там со времен Троянской войны; говорят, что гипасписты несли его перед ним в сражениях" [39].

Не вызывает никаких сомнений, что подражание древним героям является элементом древней традиции, целиком посвященной воспеванию славы Александра. Как и все, кто был воспитан на греческой культуре в любом уголке греко-римского мира, Арриан хорошо знал Гомера. Что может быть лучше, чем черпать вдохновение из "Илиады", описывая подвиги Александра? Героические гомеровские образы образуют ритм и организовывают древние сказания, представленные в форме типовых гомеровских рассказов и именно так и понимаемые читателями. Это замечание особенно справедливо для батальных сцен. Давайте просто рассмотрим описание некоторых подвигов (erga).

Во время сражения при Гранике Александр подает пример в атаке: "Он вскакивает на коня, убеждая своих сподвижников следовать за ним и показать свою смелость". Он многократно демонстрирует героизм в поединках [40]. Это описывается также и у Диодора, который повествует о единоборстве (monomakhia) между Александром и неким персом, результат которой был встречен овацией солдат в обоих лагерях [41]. У Диодора видная прямая ссылка на Гомера: он сообщает, что Александр получил множество ударов, среди которых "три по щиту, который он взял в храме Афины".

Самым интересным является недвусмысленный и наводящий на размышления контраст между персидскими военачальниками и Александром. Перед сражением армии были выстроены по обеим берегам реки. "Александра легко было узнать по сверкающему вооружению и готовности его окружения служить ему" [42]. Он не только не скрывается, но и намеренно выставляет себя на всеобщее обозрение до битвы и подвергается ударам во время сражения: "Его легко было узнать по щиту и плюмажу на шлеме, с каждой стороны которого вздымался султан перьев удивительной величины и белизны" [43]. У Гавгамел "шлем был железный, но он сверкал как чистое серебро" [44]. Этот мотив был целиком заимствован в эпопее Гомера, где изображены Гектор "в сверкающем шлеме" и Ахилл, у которого "сверкающий щит с множеством узоров закрывает грудь, а на голове покачивается шлем, из-под которого выбиваются яркие пряди золотых волос".

По Арриану, Александру пришлось врезаться во главе своих всадников в самую гущу персидской кавалерии, чтобы выгнать их "из самой гущи вражеской кавалерии, оттуда, где засели персидские командиры" [45]. Такая точность незамедлительно подсказывает, что, определенно основываясь на Ксенофонте, Арриан говорит о позиции, занятой Дарием входе обоих сражений, следующих одно за другим. Он говорит, что "Дарий расположился в самом центре всех войск согласно обычаю, заведенному у персидских царей" [46]. Согласно Арриану, то же самое он сделал и при Гавгамелах: "В центре, где находился царь Дарий, располагались родственники царя, мелофоры, индийцы, карийцы, называемые изгнанными, и мардские лучники". Эта информация, скорее всего, взята у Аристобула, который, восстанавливая расположение персидской армии при Гавгамелах, утверждал, что он использовал "план, воспроизводящий ход сражения таким, каким записал его Дарий, и который впоследствии был взят у него" [47].

Арриан устанавливает подлинность этой информации при помощи следующей ссылки, подобной примечаниям внизу страницы: "Ксенофонт, сын Грилла, показал в своей книге смысл и разумность этого положения". Действительно, в описании расположения армий Артаксеркса и Кира Младшего в сражении у Кунакса Ксенофонт использует следующую формулировку:

"Кир знал наверняка, что царь находится в центре персидский армии. Впрочем, все военачальники варваров командуют своими армиями, находясь в центре своих войск: они считают, что это для них наиболее правильное место, так как они закрыты со всех сторон, а кроме того, если им случается отдать приказ, армия получает его вдвое быстрее. Таким образом, царь находился посередине своей собственной армии... У него не было никакого противника, с которым бы он находился лицом к лицу" [48].

Трудно избавиться от впечатления, что в повествовательной логике Арриана точность только усиливает негативное отношение к Великому царю, который, дорожа прежде всего своей безопасностью, уклоняется от личного поединка. Таким было представление, созданное Каллисфеном: изначально расположившись в центре своей армии, Великий царь мог выскользнуть и незаметно перейти на другое место, чтобы избежать личного столкновения с противником [49].

Александр же, напротив, доступен взглядам, его может увидеть любой. Создается даже впечатление, что армии останавливаются, чтобы восхищаться личным подвигом молодого царя. Позиция Александра кажется выписанной кистью художника, в противоположность положению, которое классические тексты регулярно приписывают персидским царям: те чаще всего не принимают участие в схватках, они держатся в стороне и созерцают сражение, как спектакль, который проходит перед их глазами [50].

Гомеровское видение присуще не только Арриану. В описании сражения при Гранике, созданном Диодором, поведение персов очень смелое, но действия Александра просто героические: он один сражается со множеством врагов:

"Родственники царя начали метать копья в Александра. Затем, сражаясь врукопашную, они грудью встали на защиту своего царя от множества опасностей, стремясь убить молодого царя. Но он не признавал себя побежденным множеством своих врагов, несмотря на окружающие его опасности. В его кирасе уже было две вмятины, одна - в шлеме и три - на щите, который он взял в храме Афины. Между тем, вместо того, чтобы растеряться, он собрался перед лицом опасности, горя восторженностью безрассудной смелости" (XVII.21.1-2).

Можно обнаружить множество повествовательных и литературных элементов в рассказах, предлагаемых тем же Диодором об атаках против Тира:

"Он убедил македонцев, что они должны продемонстрировать не меньшее мужество, чем он сам... Он осмелился делать то, во что видевшие это даже не могли поверить... По подвесному мостику он поднялся один на крепостную стену, не страшась воли Фортуны и не испугавшись воинственной ярости тирийцев. Имея в качестве зрителей армию, которая победила персов, он приказал другим македонцам следовать за ним и повел их за собой. Он убивал врагов, до которых мог дотянуться, поражая одних копьем, других - мечом, убивая некоторых ударами ребром щита, и таким образом смирил великую отвагу противника" (XVII.46.1-2).

То же мы видим у Квинта Курция: "Знаки царской власти и сверкание доспехов легко позволяли узнать его. Именно в него целились враги прежде всего. Его поведение, безусловно, достойно восхищения". То же было в Газе: "Он надел кирасу, которую надевал столь редко" [51].

Гомеровский mimesis присутствует везде. Известно, как тот же самый Квинт Курций описывает казнь Бетиса, командира гарнизона: "Он творил свою славу, повторяя Ахилла, от которого он происходил" [52], ссылаясь на книгу XXII "Илиады": "Ахилл оскорбил божественного Гектора. Он прорезал ему сзади сухожилия на ногах, от пяток и до лодыжек, затем привязал его тело к своей колеснице. Он поднялся на колесницу, надел свои известные доспехи, и, повинуясь одному удару кнута, его жаркие кони умчали его вдаль".

Многие истории, повествующие об осадах, особенно в Индии, подтверждают склонность их авторов к героическим древним источникам. Возьмем Арриана. Перед лицом врагов, укрытых в крепости, "Александр первым поднялся на вал и появился там, открытый взглядам, как хозяин. Видя это, македонцы, - охваченные стыдом, поднялись на вал вслед за ним [53]. Затем, несколько дней спустя, новый вал и новая крепость станут свидетелями новых подвигов македонского царя. Не ожидая помощи, Александр хватает лестницу и начинает туда подниматься:

"Укрытый щитом, он начал подниматься; за ним последовал Певкест, носитель священного щита, взятого Александром в храме Афины, в Трое - он всегда держал его возле себя и приказывал нести перед собой в битве... Александра, стоящего на валу, обстреливали снизу из-за зубцов башен (так как ни один индиец не осмеливался приблизиться к нему)... Его было очень легко заметить по сверканию доспехов и его безумной отваге. Он отдавал себе отчет, что, оставшись на этом месте, он подвергся бы множеству опасностей, не сделав ничего запоминающегося, тогда как если бы он прыгнул вниз с вала, индийцы были бы, скорее всего, поражены ужасом от одного только его поступка; если бы ему все же было необходимо подвергнуться великим опасностям, он погиб бы, сражаясь, совершив великие подвиги (megala erga), достойные того, чтобы остаться в веках. Придя к этому заключению, он прыгнул вниз с вала в крепость... [Он был тяжело ранен]... В то время когда он лежал там, Певкест старался прикрыть его, вздымая его священный троянский щит..." (VI.9.3-5; 10.2).

Этот рассказ встречается и у других авторов: "Царь сумел совершить неординарный поступок, который заслуживает того, чтобы о нем рассказали. Считая, что уйти с вала и присоединиться к сотоварищам, не совершив чего-то, было бы недостойно его личной славы, которой он только что добился, он прыгнул внутрь стен города" [54]. Диодор добавляет, что, будучи тяжело^раненным стрелой в грудь, Александр продолжал защищаться и даже атаковать. Он убил варвара своим мечом и "бросил вызов на личный поединок тем индийцам, которые этого хотели" [55]. Этот героический и гомеровский мотив, если он действительно присутствовал, очень часто встречается в V книге "Илиады". Стремление к известности также позаимствовано из этой этой эпопеи: "Я не умру без борьбы и без славы, без великого подвига, рассказ о котором дошел бы до потомства" (Гектор).

Именно с точки зрения этой героической воинственной этики, поведение Александра показывается и обсуждается при описании битв при Иссе и у Гавгамел, в особенности у Арриана. Такая ссылка может только усилить негативность портрета Дария. В любом случае Александр сам, с юношеским пылом, встает во главе своей армии. Уже в битве при Гранике он отверг осторожность советов Пармениона и первый бросился в реку: персы, которые легко узнали его "в ярких доспехах и по готовности окружения служить ему" выставили перед ним несколько кавалерийских эскадронов [56]. Окруженный свирепыми врагами, он яростно дрался, "и его щит, который он взял в храме Афины, получил три повреждения" [57]. Давайте процитируем также рассказ Юстиниана о сражении у Гавгамел:

"Александр атаковал везде, где опасность была наибольшей, и везде, где он видел больше всего врагов, яростных и свирепых в битве. Он всегда бросался туда и хотел, чтобы опасность была значительно большей для него, чем для его солдат. В этом сражении он завоевал азиатскую империю..." (XI. 14.5-6).

Легко увидеть последствия доверчивости современных историков, попавшихся на удочку этой смеси mimesis и воображения, которую предлагает Арриан. Подобие между двумя разными "Анабасисами" порождает множество сомнений и относительно идеализированного портрета Кира Младшего, созданного Ксенофонтом, и того отвратительного образа Дария, нарисованного Аррианом - не только в надгробной речи, но и на протяжении всех глав, описывающих первые годы войны, ведомой Александром против ахеменидской империи.

Дарий у Арриана менее всего является исторической личностью, с ярко прописанной и четко прослеживаемой индивидуальностью. Это скорее историографический фантом, созданный при помощи стереотипов. Дарий все время находится в положении второстепенного персонажа, призванного усилить блеск молодого македонского завоевателя. В конечном счете его образ менее всего отражает наблюдения историка: это скорее литературный персонаж, отражающий одновременно как способность к литературному творчеству автора, так и исключительно греко-римское представление о героях. Осуждая труды, заклейменные им как неудачные потуги придворных льстецов, Арриан в действительности сам очень четко следует той же самой логике: образ Александра в "Анабасисе" - это прежде всего один из вариантов жанра элогии, хвалебных воспеваний.