ВЕЛИКИЙ ЦАРЬ И ЕГО ДЕЛА

Проанализировав декорации, актеров, диалоги и сценографию, давайте вернемся к результатам военного совета. Вот как освещают их Квинт Курций и Диодор. Первый пишет:

"Как и следовало ожидать, Дария поразила новость о смерти Мемнона; отказавшись от всех прочих намерений, он решил сражаться сам; он осудил все действия своих военачальников, считая, что рассудок оставил всех, за исключением одного, а удача - всех их" (Ш.2.1).

Со своей стороны, Диодор утверждает, что если Дарий решился взять на себя командование, то это произошло потому, что он не доверял никому из своих военачальников:

"Мысленно оценив достоинства македонцев и постоянно представляя себе неутомимую деятельность Александра, он искал военачальника, способного заменить Мемнона. Он не смог найти такого и был вынужден сам, собственной персоной, спуститься на берег и возглавить сражение за спасение империи" (XVII.30.7).

Обвинение в трусости здесь звучит неявно, но оно постоянно проявляется. Если следовать за мыслью наших авторов, царь попытался послушаться Харидемоса и возобновить войну, делегировав при этом руководство другим людям, а сам решил остаться в арьергарде, выжидая.

Полезность этих объяснений необходимо снова оценить в свете литературных прецедентов. Давайте перенесемся во времена царствования Артаксеркса III и к ситуации в долине Нила. Египет сопротивляется всем попыткам завоевания. "Мало пригодный для войны, любящий мир, Великий царь бездействует", доверяя армии военачальникам, которые все потерпели неудачу "ввиду их неспособности и отсутствия у них опыта". Когда финикийцы и цари Кипра присоединились к мятежу египтян, "царь пришел в ярость и решил объявить войну повстанцам. Поэтому он оставил привычку посылать военачальников, и решил сам вести войска в бой ради сохранения своего царства" [67]. Персидские цари не единственные, кто упоминается по этому поводу, поскольку то же самое объяснение применяется тем же автором в рассказе о нерешительности фараона Акориса по отношению к персидский угрозе: "Так как у него не было хорошего военачальника, он привел афинянина Шабрия: его опыт и ум сделали из него заметного стратега и его достоинства покрыли его славой" [68].

От Артаксеркса III до Дария III стереотипные объяснения, даваемые Диодором, подпитывают точку зрения его самого и других древних авторов, которые часто приводят рапорты, при помощи которых Великие цари обмениваются информацией с военачальниками своих армий, посланных воевать со вторжениями или мятежами. Эти рапорты по структуре носят конфликтный характер. Многие придворные истории построены на базе вечной темы неблагодарности царей - например, история Датамеса, рассказанная Корнелием Непотом:

"Эта быстрота действий обеспечила Датамесу милость Великого царя, но возбудила против него не меньшую ненависть придворных, которые видели, что он один значит для царя больше, чем все они вместе взятые. Такая мысль объединила их, всех без исключения, с целью погубить его" (Dat. 6.2).

Датамес был предупрежден другом Пандантесом, который заканчивает свое письмо сентенциозной формулировкой, воспроизведенной косвенной речью Непота:

"Он объяснил ему, что таков обычай Великих царей: они приписывают свои несчастья другим людям, а свой успех - своей счастливой судьбе, что позволяет им легко убедить себя терять военачальников, по поводу которых пришло известие о их поражении" (Dat. 5.4).

Согласно нашим авторам, персидские цари одновременно авторитарны и скупы. Они не оставляют стратегам никакой инициативы, они не имеют права как-то изменять полученные ими от царя инструкции: отсюда, согласно Диодору, невероятная длительность и медлительность в руководстве наступлением, что очень часто позволяет врагу пробить защиту персов и с успехом победить царские армии [69]. Это мелочное наблюдение проявляется также в предоставленных в распоряжение персидских полководцев фондах: бюджет рассчитывается в зависимости от предварительной сметы, и стратег никоим образом не может превзойти предписанную сумму, иначе ему придется возмещать траты из своего кармана. Тактика, направленная на получение прибылей, которой, кажется, пользуется Мемнон, также ограничена. Он отослал жену и детей ко двору: "Он сразу подумал, что хорошо обеспечил их безопасность, и, приняв при дворе таких заложников, царь был бы более благосклонным к тому, чтобы поручить ему высшее командование. Именно это и произошло" [70]. Если история верна, можно подозревать, что именно по приказу царя жена и дети Мемнона были оставлены в качестве "гарантии"!

Артаксеркс III, на первом этапе своего царствования, и Дарий III до смерти Мемнона - оба полностью соответствуют портрету Великого царя, составленному Плутархом [71]: "Он праздно проводил время в глубинах дворцов, спокойно сидя на троне, судя войны между греками и подкупая политических лидеров". Считается, что подобная характеристика относится к Артаксерксу II до атаки Агесилая, но ее можно легко переносить с одного царя на другого. Согласно Диодору [72], перед весной 333 года "Дарий рассчитал, что театр войны будет перенесен из Азии в Европу". И похоже, что, какими бы ни были реальные планы Мемнона, его контратака в Эгеиде возбудила серьезные опасения у греков [73], которые уже готовились увидеть высадку персидских войск. Для этой цели Мемнон использовал золото и серебро, переданные Дарием: "Золотом Мемнон испортил множество греков, которых он убедил действовать заодно с персами". В письме, которое, как считается, македонский царь послал Дарию после сражения при Иссе, Александр обвиняет своего противника в том, что тот пытался, еще до македонского наступления, "подкупить друзей македонского царя и разрушить мир, который Александр установил в Греции" [74].

Традиционная претензия к Великим царям частично основана на искажении при переводе греческих слов, означающих "подарок" и "злоупотребление". Но это не искажает образ "праздного" Великого царя, который, прячась в глубине своих великолепных дворцов, отказывается встать во главе войск и предпочитает использовать свои сокровища для растления противника. Отсюда знаменитая реплика, вложенная в уста Агесилая, который был вынужден уйти из Малой Азии: "Он сказал, уходя, что царь прогнал его из Азии при помощи тридцати тысяч лучников: таким было количество дариков, переданных в Афины и Фивы и розданных политическим лидерам, чтобы повлиять на решение их народов вступить в войну против Спарты" [75]. Весьма символический образ греческого анабасиса, в котором царь верхней страны может обороняться, даже не взяв в руки оружия!

Другое обвинение, выдвинутое Александром, дополняет картину. Не слишком торопясь возглавить армию, Дарий прибег к заговорам и к убийствам. Он не только обязан своим восшествием на трон физическому устранению Арсеса, но, кроме того, как пишет Александр, он состоял в заговоре с убийцами его отца Филиппа [76]. Того же Дария подозревают в том, что в течение первого года войны он нанимал наемных убийц и отравителей для того, чтобы трусливо избавиться от своего врага. Древние авторы сообщают, - относя этот эпизод к различным датам между Граником и Иссом, - что под предлогом послания сатрапу Великой Фригии Дарий вступил в контакт с Александром Линкастом, членом высшей македонской аристократии, и обещал ему, что "если бы он убил царя Александра, Дарий сделал бы его царем Македонии и дал бы ему, помимо царской власти, тысячу золотых талантов". Сисинес, посланец, был схвачен и признался; Александр Линкаст также признался в этом и был заковал в железо [77]. Согласно другому обвинению, на этот раз приписанному Пармениону и, вероятно, полностью выдуманному во всех деталях, Дарий, кроме того, связался с Филиппом, врачом Александра. Он обещал ему тысячу талантов и руку своей сестры, если бы тот отравил своего великого пациента. Эта история позволяет древним авторам отметить великодушие Александра и его мужество по отношению к смерти, а также преданность тех, кто ему служит [78]. Нет ничего удивительного в том, что этот exemplum будет фигурировать в сборнике Валерия Максима в сопровождении пристроенной к нему монархической морали: "Бессмертные боги... не позволили, чтобы несправедливый донос вынудил его оттолкнуть средство, способное спасти ему жизнь" [79].

Незадолго до Гавгамел Великий царь возобновил свои махинации. Поскольку он тщательнейшим образом выбирал место предполагаемой битвы, его обвинили в том, что он хочет избежать генерального сражения. С одной стороны, он пытается помешать своему врагу продвигаться вперед, применяя тактику выжженной земли, что вызывает тревогу Александра: "Он боялся увидеть, что враг скрывается во внутренних районах царства, после чего ему придется следовать за ним в одиночестве и отчаянной нищете" [80]. Кроме того, Великий царь пытается найти союзников в лагере Александра, в особенности среди греческих войск, поскольку надеется на то, что их верность Александру не слишком крепка:

"Перехватили письмо Дария, в котором он торопил греческих солдат, подбивая их убить царя или выдать его при помощи предательства; Александр решил прочитать его перед войсками - настолько он доверял приверженности и верности греков. Но Парменион, как и другие, убедил его не делать этого, утверждая, что не надо допускать, чтобы подобные посулы доходили до ушей солдат: "Чтобы расставить ловушку царю, было достаточно одного человека; жадность не познает страха перед святотатством". Александр признал обоснованность этого мнения и снялся с лагеря" (Квинт Курций IV. 10.16-17).