ИСТОРИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ НОРМЫ; О РОЛИ MIMESIS

Далее я буду часто иметь возможность вернуться и весьма подробно рассмотреть образы Дария и Александра, такими, какими они представлены у различных авторов. Прежде всего важно понять, почему и на каком основании Арриан пришел к решению наделить персидского царя столь явно выраженными негативными чертами. Вопрос и ответ на него очень важны, так как многие детали этих портретов являются основополагающими для современной историографии. Обсуждение этого вопроса тесно связано с проблемой литературных моделей, из которых черпали информацию Арриан и другие авторы, и норм, которым они подчинялись.

Необходимо подчеркнуть - и все время напоминать - о глубинных разногласиях между древней историографией и историческим методом, сформировавшимся в течение XIX и XX веков в Европе. Конечно, такое временное ограничение может вызвать улыбку, поскольку можно сказать, что автор, похоже, решил ломиться в открытые двери. Но улыбка и ирония исчезают по мере того, как мы начинаем погружаться в древнюю и современную литературу, развившуюся на основании образа Александра и его приключений. Все еще чересчур поглощенная определением и исследованием "первичных" источников, использовавшихся известными нам авторами римской эпохи, которые на сегодняшний день либо числятся в утерянных, либо существуют в виде разрозненных фрагментов, нынешняя историография продолжает завышать, пусть даже неявно, исторический вклад Арриана и других авторов, которые удобно, недостаточно ложно были занесены в категорию, называемую "историки эпохи Александра". В действительности же литература, которую мы вынуждены использовать, чтобы восстановить историю взаимоотношений Александра и Дария, не имеет ничего общего с реальной историей, такой, как мы привыкли ее понимать. В своем столь вдохновляющем эссе о mimesis Эрих Ауэрбах посвятил этому вопросу несколько страниц, внося некоторую ясность:

"Античная историография не интересуется действующими силами, но видит лишь достоинства и недостатки, успехи и ошибки; как в области разума, не остается места для исторического развития - повествование носит сугубо морализаторский характер... Моралистическая историография... не может создать синтетико-динамические понятия... Вторая отличительная черта этой историографии состоит в том, что она является образцом ораторского искусства... Морализм и риторика несопоставимы с концепцией реальности, считающейся последствием развития определенных сил... [использованные тексты] обнаруживают как границы древнего реализма, так и границы исторического сознания античных народов" (Mimesis, стр. 49,51).

Естественным следствием была приверженность моделям, позволяющим продемонстрировать и объяснить события - к ним тяготели все авторы античного периода. Еще сильнее это было выражено в римскую эпоху, когда произведения греческой литературы бережно собирались и одновременно им систематически подражали, повторяя и перепевая избранные отрывки. Эти отрывки изучали и повторяли в школах как образцы, изменять которые категорически возбранялось. Мы знаем, что Дионисий Галикарнасский написал исследование "О mimesis" (О подражании), ныне утерянное, но доказано, что "сборники подражаний великим писателям были еще до него одной из трех частей, обязательных для образования оратора" (Круазе). Дионисий широко трактовал то, что он считал необходимым позаимствовать у великих историков прошлого (Геродот, Фукидид, Ксенофонт и т.д.).

В другой из его работ, "Аттические ораторы", Дионисий, вслед за многими другими, борется с тем, что он называет упадком, постигшим, согласно его мнению, ораторское искусство после Александра. Оно было испорчено пороком, называемым им "азиатством". Этот порок характеризовался признаками, очень близкими к тому, что обычно говорили, описывая Персию эпохи Дария: изобилие (euporia), роскошь (tryphe), отсутствие достоинства (ageneia), вялость (malakia), изнеженность, - короче, распутная куртизанка, "прибывшая вчера или позавчера, из какой-то дыры в Азии - отдаленной мидийской, фригийской или карийской провинции" и занявшая место "законной, свободнорожденной супруги". Столь печальной эволюции Дионисий предлагает противопоставить ни больше ни меньше как восстановление древнего порядка (he arkhaia Taxis), то есть древнюю риторику, основанную на мудрости (§ 1.2).

Чтобы проиллюстрировать свою речь, Дионисий берет пример ритора Эге-сия из Магнезии, который около 250 года до Р. Х. написал историю Александра. Страбон сделал из него "инициатора азиатского стиля, развратившего установленные аттические обычаи" [18]. Сам Дионисий видит в нем проявление самого принципа литературного упадка, альфу и омегу ненавидимых им авторов, которые позволили себе быть достаточно оригинальными и освободиться от требований традиции. Он разоблачает это на примере того, как Эгесий трактовал один из эпизодов истории Александра, а именно наказание, наложенное македонским царем на Батиса, назначенного Дарием управляющим Газой. Читая Квинта Курция, и нескольких авторов, по времени более нам близких, становится ясно, что он сам или его источник умудрился достаточно искусно скопировать гомеровскую модель - наказание Гектора Ахиллом. Именно это пытался сделать и Эгесий, но Дионисий считает, что он не сумел это сделать достаточно искусно, поскольку его азиатская манера "подходит лишь для женщин или людей низкого сословия". Видно, что обсуждение не сосредотачивается вокруг вопроса о том, попытался ли тот или другой деятель провести, как мы сейчас сказали бы, "историческое" исследование. Речь идет просто об осуждении с точки зрения традиционных правил mimesis литературного качества произведения,

Это осуждение Эгесия Дионисием, квалифицированное Страбоном как "риторическое", многое говорит нам об "историках Александра" римской эпохи. Обсуждение касается интеллектуального климата, в котором работали авторы. Писатели римской эпохи, жившие в период между принципатом и империей, были прежде всего "моралистами", как в политическом смысле этого термина, так и прежде всего с точки зрения общественных и культурных норм того времени. В произведениях, которые в основном являются историзированными сочинениями о власти (peri basileias) и о здравом и уравновешенном применении власти, они используют разновидность повествования, подписываемого и прерываемого вставками из общеизвестных exempla и апофтегм, с целью возвысить "хороших царей" и разоблачить "плохих". Арриан также следует этой тенденции. Об этом свидетельствует его заявление, помещенное в начале книги: он утверждает, что основывается в ней главным образом на двух трудах Аристобула, "потому что он принимал участие в походах царя Александра и Птолемея, и потому, что он не только принимал участие в походе, но и сам был царем, и поэтому не мог врать ввиду того, что это деяние для него позорнее, чем для других людей". Такое заявление может показаться следствием обезоруживающей наивности, но только в том случае, если его рассматривать с точки зрения исторического метода, исповедуемого в наши дни. В действительности же Арриан основывается на совсем иной логике. Базируясь на образовании, которое он получил у Эпиктета, и, скорее всего, думая об императорской власти своего времени, он считает своим долгом способствовать утверждению одной из принятых характеристик "хорошего царя", который должен говорить только правду.

Продолжая находиться в интеллектуальном контексте Арриана (и множества других авторов, которые здесь также имеются в виду), важно напомнить о важном наблюдении: mimesis была для них литературной нормой, которой охотно подчинялись, поскольку подражание позволяло соперничать с наилучшими. Таким образом, от одного автора к другому, из одного века в другой передавались типажи героев, ситуаций, речей (придуманных), которые неутомимо воспроизводились раз за разом, абстрагируясь от исторической вероятности, и даже больше: не стремясь к исторической точности. Лукиан, знавший труды Арриана, написал замечательный, небольшой по объему труд "Как надо описывать историю". Он высмеивает там всех тех, кто, как он говорит, пытаются писать об истории, не потрудившись познакомиться с началами исторического метода, и потому он вознамерился исправить их ошибки и научить их ремеслу.

В особенности он высмеивает тех, кто намеревается рабски имитировать великих предков: "Один копирует Фукидида, другой переписывает Геродота", или еще: "Все эти историки пытаются соперничать с Фукидидом" (§ 18,26). Он разоблачает стремление современных ему историков посвящать свои книги восхвалению великих людей, чью биографию они писали:

"Единственный долг историка состоит в том, чтобы рассказать все, как было. Но он не сможет этого сделать, если боится. Артаксеркса, чьим врачом он является; если он ожидает пурпурное одеяние, золотое ожерелье, великолепного коня в плату за похвалы, расточаемые в его труде" (§ 39).

Читатель Лукиана знал, что автор целился этими строками в Ктесия, врача при дворе Артаксеркса, а также во всех тех, кто согласились служить Великому царю и получать от него почетные подарки. Артист или врач, о котором, как о Гиппократе, известно, что он отказался ответить на приглашение Великого царя прибыть к его двору, стал настоящим литературным типажом.

Проблема состоит в том, что, являясь неистовым и страстным сторонником mimesis, Лукиан, будучи талантливым полемистом и пародистом, не нашел ничего лучшего, чем дать несколько уроков этого метода. Адресуя похвалы Фукидиду и Ксенофонту - которых он расценивает как "беспристрастных писателей", что может весьма удивить - Лукиан осуждает Аристобула, который "описывал поединок Александра и Пора, специально зачитывая царю эту часть своего труда, в надежде, что этот пассаж позволит ему снискать милость правителя по причине придуманных подробностей, которые он изобрел для того, чтобы еще более возвысить славу Александра, и преувеличений реальных подвигов вождя" (§ 12). Арриан в своем "Предисловии" выразил всевозможное доверие, которое он ощущает по отношению к Аристобулу, и, возможно, парадокс возник вследствие желания высмеять своего современника. Он состоял в том, что упреки в адрес историков-придворных превращены самим Лукианом в разновидность монархической басни: энергично отклоняя подхалимство Аристобула, "царь взял книгу и бросил ее в Гидасп, по которому они собирались плыть". Мораль истории проста и понятна: идеальный царь - друг правды (aletheia), он ненавидит льстецов (kolakes). Таким образом, Лукиан сам пользовался обоснованиями, не слишком отличающимися от тех, которые употреблял Арриан в своем "Предисловии" для пущей убедительности, говоря Птолемею: "Он сам был царем, и для него врать было позорнее, чем для кого-либо другого".

Конечно, нередко подчеркивалось, что примат подражания, по крайней мере у лучших писателей эллинской и римской эпох, не исключает при необходимости способности к самостоятельному творчеству. Не стоит переводить mimesis совсем буквально, как "подражание"; это не является подражанием, а скорее "ссылкой на литературное наследие" (Ж. Бомпер). Подобное замечание наверняка порадует специалистов от литературы и литературного творчества. Но оно существенно отличается от мнения историка, которому пришлось оказаться лицом к лицу с ужасным чудовищем, порожденным невероятным, но плодотворным союзом подражания и творческого воображения. Естественно, необходимо придавать большое значение различиям между текстами одного античного автора и другого, но нередки случаи, когда древний "историк" посвящает себя подражаниям и при этом готов на самые чудовищные выдумки, абсолютно непроверяемые современными историками. С точки зрения метода, ныне хорошо обкатанного при помощи критики документов, работа историка Александра и Дария очень часто сводится к тому, чтобы взвесить правдоподобие подражания и оценить невероятность фантазий, рискуя придать слишком большое значение собственным интерпретациям.