ДО ОБРАЩЕНИЯ К ИСТОРИИ

Тому, кто пытается создать историю темы и/или образа, всегда сложно определить точку отсчета. В данном случае очень соблазнительно обратиться к XIV веку и упомянуть не слишком прогремевшее произведение Бокаччо (1313-1375), опубликованное на латинском языке под названием "De caslbus virorum illustrium" и переведенное на французский язык Лораном де Премьерфэ под названием "Благородные неудачники". Среди персонажей с трагической судьбой Бокаччо не упустил вывести нашего Дария ("De Darlo Persarum rege", книга IV, глава VIII).

Представленный (неправильно) как сын и преемник Оха (Артаксеркса III) [1], Дарий показан как наиболее могучий из людей своего времени, что, по контрасту, позволяет автору повести свой рассказ о несчастливой судьбе персидского царя. Дважды разгромленный в ходе целой вереницы сражений и два раза бежавший, Великий царь укрывается в Вавилонии и пытается вести переговоры о возвращении попавших в плен принцесс крови. Увидев, что договориться с Александром невозможно, он готовит войско и в третий раз встает лицом к лицу с македонской армией. Снова потерпев поражение, Дарий хочет покончить с собой, но в этом ему мешают его близкие, и он бежит, взяв с собой несколько спутников. Он направляется в Парфию, скорее как заключенный, чем как царь: он связан позолоченными путами и его везут в повозке. Вскоре его смертельно ранит Бесс, "самый близкий из его друзей". Умирающего от жажды, его спасает неизвестный персидский солдат, которому он высказывает свою последнюю волю. "Таким был конец столь великого, могучего и богатого царя". Однако он не был оставлен без погребения. Персидский солдат сумел убедить Александра, и тот пришел почтить останки своего врага и приказал организовать "торжественные царские похороны согласно персидским традициям".

Очевидно, различные эпизоды жизни Дария прямо позаимствованы у Орозия, который по совету Августина Иппонского в первых десятилетиях V века составил "Историю" ("Против язычников"). Он пространно пересказал предшествующих авторов, в частности, кратко изложил "Обличительные истории" Трога Помпея, записанные Юстинианом. Царствование Филиппа и его сына Александра представлены там очень негативно: "Александр был бедствием, и наиболее ужасным, для всего Востока... Он ненасытно жаждал человеческой крови, и для него было неважно, кровь ли это врагов, или даже его союзников... Он умер в Вавилоне, когда, все еще томимый этой неутолимой жаждой, выпил яд, поданный ему слугой-изменником". Это он ответственен за те катастрофы, что обрушились на Дария и его царство. Именно у Орозий Бокаччо позаимствовал оценку решения Александра о похоронах своего врага: "Суетная жалость" - писал Орозий, который, в отличие от Юстиниана, хотел высказать свой негатив тому, что он представляет как "жестокий плен, в котором македонский царь держал не только мать Дария и его супругу, но даже двух его дочерей" [2]. Понятно, что, по контрасту, неистово враждебный взгляд на приключения Александра отбрасывал трагическую тень на изображение его врагов, особенно на образ Дария, а также на некоторых из его друзей, например Каллисфена, о печальной судьбе которого Бокаччо рассказал в другой главе. Произведение Орозия было широко распространено и использовалось задолго до Бокаччо, в частности, в очень популярной "Истории с древних времен до Цезаря", опубликованной между 1206 и 1230 годами.

Эта тема непостоянства фортуны встречается у многих авторов того времени, и на них произведение Бокаччо порой оказывало некоторое влияние - например, на Лидгейта с его "Падением принцев" (Fall of Prince). В этом произведении также заметно знакомство с Квинтом Курцием и Валерием Максимом. Другой пример - Петрарка и ужасный портрет македонского завоевателя, который он нарисовал в своем "De Viris Illustrious*. Бокаччо много читали во Франции, так что его произведение смогло вдохновить молодого автора трагедий, Жака де ла Тай, (умершего в 1562 году в возрасте двадцати лет), который отлично знал греческий и латинский языки. Спустя чуть более десяти лет после его смерти, в 1573 году, два его произведения, "Дарий" и "Александр", были опубликованы его братом. В первом речь идет о трагической судьбе последнего персидского царя. Сюжет охватывает очень короткий период, от поражения при Гавгамелах (октябрь 331 г.) до смерти (июль 330 г.). Несчастный царь и персидский хор встречаются и в других трагедиях, например, в "The tragedy of Darius* сэра Уильяма Александера, впервые опубликованной в Эдинбурге в 1603 году, или в пьесе "Darius, King of Persia*, сыгранной в Королевском театре в 1688 году. Дарий-Кодоман является также героем пьесы Тома Корнеля "Darius", изданной в 1659 году.

В пьесе Жака де ла Тай царь произносит длинный монолог, который составляет 1-ю сцену I акта. Он оплакивает свою судьбу, обращаясь к вымышленному собеседнику:

Я вижу жалкое состояние Тиранов,

Я, кто был Царем Царей, кого все боялись,

Перед которым весь Восток стоял на коленях,

Теперь отвергнут, беглец, задавленный неприятностями,

Теперь я притча во языцех и игрушка в руках Судьбы...

Скитаясь по пустыне, я все бегу (стихи 7-12; 47).

Он упоминает своего македонского победителя, который развращает свою душу и впустую тратит силы на наслаждения, которые совсем недавно принадлежали ему самому:

Увы! ты теперь наслаждаешься в моих царских дворцах, Теперь ты грабишь,

Мое имущество и мои сокровища, и тебя изнеживают

Почести и удовольствия, игры с моими наложницами (стихи 43-46).

Затем начинаются разговоры с приближенными, которые остались ему верны - среди них Артабаз, евнух Бубас и грек Патрон, и многочисленные разговоры между заговорщиками Бессом и Набарзаном, в то время как "хор персидских воинов" воспевает величие Персии и разоблачает бесчестных заговорщиков. В конце пьесы Дарий обменивается речами с Полистратом, который приносит воду своему жаждущему хозяину. Александр появляется на сцене в V акте. Хор в своем последнем выступлении называет его Великим, поскольку своим мужеством он заслужил того, чтобы "управлять Вселенной".

Начиная с этого времени устанавливаются некоторые положения и образы. Хотя в трагедии Жака де ла Тай заглавная роль была отдана Дарию, Великий царь в действительности не является главным действующим лицом. Сцены, где он появляется, дискутирует или произносит монолог, не являются попыткой его реабилитировать или хотя бы воспеть его достоинства. Он скорее эмблема и красноречивый свидетель превратностей судьбы и того, как люди античности принимали или не могли принять свою трагическую судьбу. Как утверждает М. Г. Лонги, единственный и настоящий герой произведения - Александр:

"Персонаж... доминирует в произведении в ореоле всего своего могущества: выход на сцену в пятом акте на самом деле подготовлен всем ходом пьесы. Дарий читает монолог, ярко живописуя свою несчастливую судьбу, судьбу своей матери и своих детей, попавших в руки врага, а также смерть жены, пленницы Александра" (стр. 279).

Хорошо заметна идентичность источников, использовавшихся обоими авторами. Если отбросить Орозия, то любимый автор - это Квинт Курций, чей труд ("История Александра") был необыкновенно распространен, особенно начиная с XV века, благодаря переводу Васке де Люцена (1468), который оставался очень популярным в течение приблизительно двух веков, прежде чем был опубликован перевод Вожела после его смерти в 1653 году. В зависимости от моральных и литературных допущений, к которым мы еще вернемся, он был единственным, кто вводит читателя в лагерь Дария между сражением при Гавгамелах и смертью царя [3], и одним из тех, кто, наряду с Юстинианом и Плутархом, дал волнующее описание смерти Дария. С другой стороны, Юстиниан и Диодор - единственные, кто приписывает Дарию воинские подвиги, совершенные еще до воцарения под именем Кодомана (Юстиниан). Речь идет о победоносном поединке с кадусийским военачальником. [4] Мы находим подобное упоминание, например, в "Дарий" Тома Корнеля (акт I, сцена 3), где введены "Кадусии, побежденные в стольких битвах":

Кодоман всегда был опорой нашего войска...

С тех пор как добрая судьба, милосердная к персам,

Задержала среди нас этого неукротимого героя,

Наши наиболее жестокие враги, окружавшие нас со всех сторон,

Разбиты и бежали, и, похоже, думают только о мире.

Затем, не без некоторой напыщенности, Кодоман сам описывает в следующих терминах услуги, оказанные королю Оху: "Три соседних скипетра я завоевал для вас, / вы правите сотней народов благодаря мне... / Египет, Армения будут тому свидетельством, / Моих благородных трудов они достойные плоды" (II, 3).

Речи и реплики Дария и его товарищей в пьесе Жака де ла Тай являются всего лишь почти буквальным переводом речей, которые можно найти у Квинта Курция. Именно у Квинта Курция, Юстиниана и Плутарха встречается персонаж по имени Полистрат, солдат Александра, который обнаружил смертельно раненного Дария. Герой пьесы практически ни в чем не отдалился от прототипа; единственно, в подражание Бокаччо, он делает из Полистрата персидского солдата: возможно, просто потому, что таким образом оба персонажа могут говорить на общем для них языке [5]. Именно эта традиция теперь определяет точку зрения на Александра и Дария.

Напротив, "Анабасис" Арриана, переведенный Пьетро Паоло Вер-Джерио на латинский язык в 1430 году по поручению императора Сигизмунда, осмысленный султаном Мехмедом Завоевателем в 1460 году и позднее переведенный на французский язык Никола Перро д'Абланкуром в 1646 году, относится к памяти Дария намного более критически. В предисловии Абланкур не упустил возможности подчеркнуть казавшееся ему несомненным превосходство Арриана перед Юстинианом, Диодором и Квинтом Курцием, особенно для тех, кто интересовался историей великих вождей. Авторов же вроде Жака де ла Тай более интересовала жизнь, и еще более - трагическая смерть героев.

Гегемония традиции Вульгаты и Орозия [6] и, если смотреть шире, древней нравоучительной историографии (в частности, Валерия Максима), объясняет, почему изображение Дария соединялось чаще всего с темой каприза фортуны. Эта тема была очень любима Квинтом Курцием, который охотно и весьма патетически использовал ее. Эта гегемония позволяет понять, что в момент, когда в

Европе выбирались и печатались первые книги по древней истории, доминирующий образ последнего персидского царя являлся "романтической фигурой", сильно отмеченной пафосной болтливостью, стремящейся к тому, чтобы восприниматься трогательно. Это отношение легко вписывается в общее направление морализаторских историй, получивших широкое распространение в XVII-XVIII веках. При этом энергично и без тени сомнения клеймятся серьезные пороки, проявленные Александром после смерти своего противника. Этот "патетический романтизм" будет разоблачен теми из историков, кто в XIX веке попытается встать на "беспристрастную" точку зрения.