ПЕРСЫ В ПАРФИИ

Рядом с Александром Дарий навсегда сохранит свой негативный посмертный образ. Причину этого необходимо искать в контексте - одновременно историческом и литературном - перехода власти от Дария к Александру, поскольку именно с этого момента начинается то, что принято называть "ориентализацией Александра" - то есть то, что нынешние историки классифицируют как иранскую политику, состоявшую в присоединении побежденных под свою власть. На самом деле Александр очень хорошо знал, что он не смог бы успешно завершить поход без содействия иранской аристократии, которая была настоящим становым хребтом ахеменидской империи.

У древних авторов эта политика выражается внешне принятием придворных ахеменидских обычаев. Эта эволюция была очень плохо воспринята некоторыми представителями окружения Александра из числа его советников и военачальников, которые обвиняли царя в том, что он забыл "суровые и чистые" обычаи их македонских предков. Эти обвинительные речи основываются на глубинных греческих представлениях: восточные цари губят себя роскошью и сладострастием, они изнежены и поэтому неспособны проявлять мужественную силу и военную энергию. Заметим, что подобные представления весьма противоречивы, так как роскошь, в которой одни видят симптом и причину "духовного упадка", другими считается ярким проявлением могущества, власти и богатства. По этому поводу велась яростная полемика. Свидетельством тому является знаменитый пассаж, где, в противоположность своим современникам, Плутарх защищает принятие церемониальных ахеменидских одежд Александром. При этом он прибегает к метафоре одомашнивания животных (к тому же не слишком доброжелательно по отношению к иранцам и "варварам" в целом):

"Охотники на хищников наряжаются в кожу оленей, охотники за птицами надевают туники с перьями; мы стараемся не надевать красную одежду, находясь рядом с быками, и белую - рядом со слонами, потому что эти цвета возбуждают и пугают этих животных. И если великий царь пытается, как животных, приручить и смягчить непокорные и воинственные народы, если он в состоянии успокоить их, принимая их национальный костюм и образ жизни, который им привычен, если он примиряет таким образом их жестокое сердце и успокаивает их злопамятство, почему надо это ставить ему в упрек? Давайте скорее восхитимся мудростью, с которой он смог, слегка изменив привычки, усмирить Азию и, победив тела оружием, получил сердца при помощи одежды". [1]

Теперь понятно, почему в трудах римской эпохи фигура Александра имеет двойственное значение. Многие военачальники и императоры приводят Александра в качестве известного прецедента, очень удобного для узаконивания их завоеваний и политических намерений, но у многочисленных историков и римских моралистов образ Александра также отмечен негативным отношением, так как македонский царь, по их мнению, выгодно пользуется деспотической властью, которую авторы осуждали уже у Дария и прочих Великих царей, и которую они осуждают также у Рима.

Таким образом, сравнение - утверждаемое или искусно внушаемое, - между Александром и Дарием имеет очевидное следствие: Дарий продолжает, даже после смерти, использоваться в антимодели высшей власти, такой, против которой возмущаются греческие и македонские противники Александра, и такой, которую осуждают римские круги, стремящиеся к возвращению к источникам древней морали, особенно во времена принципата. Под забвением традиционных македонских обычаев римские моралисты подразумевают отход от старых римских традиций некоторыми из своих военачальников, которые, как и Александр, вкусили отравляющей привлекательности Востока. Это заметно, а contrario, в парных портретах Цезаря и Александра у Веллея Патеркула, который является одним из представителей этого семейства строгих моралистов. Сравнивая личности и подвиги этих двух персонажей, он считает, что Цезаря можно сравнить только с Александром, каким он был до своего катастрофического изменения, когда он не пристрастился к вину и был хозяином своих страстей: напротив, Цезарь никогда не позволял себе наслаждаться сном или едой: им управляло не удовольствие, а жизненная необходимость [2].

Тема духовного упадка Александра под влиянием тлетворного Востока стала настоящим topos в римской литературе. Нет никакого сомнения в том, что эти topos основаны одновременно на системе римских ценностей, которые противоположны поведению, принятому тогда Александром, и на подразумеваемой или явной ссылке на современные события. Говоря о персах - о которых они знают очень мало, - авторы римской эпохи в реальности очень часто подразумевали парфян, против которых римским военачальникам и императорам пришлось вести много очень жестоких войн с весьма переменным результатом. Некоторые из них заканчивались кровавыми провалами. Лукиан, которого трудно заподозрить в симпатии к Александру, даже использует термин "парфяне", относясь к персам эпохи Дария и, таким образом, еще безжалостнее подчеркивая противопоставление между македонскими успехами и римскими поражениями: "Александр захватил Вавилон, почитаемый парфянами. О стыд! Народы Востока более опасались сарисс (македонские длинные копья), чем сейчас опасаются дротиков (pilum) римлян... Эта Парфия, столь гибельная для Красса, была всего лишь маленькой надежной провинцией для малышки Пеллы!" [3]

Парфянские войны составили предмет многочисленных римских произведений. Но не издевается ли Лукиан над этими людьми, которые внезапно обнаружили у себя призвание историка [4]? Один из современников Лукиана, Арриан, был не только автор "Анабасиса Александра" - он также составил "Parthica", в которой повествует о деталях похода Траяна против Парфии. И если в то же самое время персы присутствуют в "Военных хитростях" Полиена, то это вследствие конъюнктурных причин - из-за парфянской опасности, угрожавшей восточным границам империи (в 161 г. римляне подверглись унизительным поражениям в Армении). Автор, кроме того, возводит свою родословную к македонским корням, и беспардонно указывает на себя в качестве наследника достоинств людей, которые под руководством Александра были способны покорить персов силой своего оружия. Не имея возможности, - говорит он, - самому поступить на военную службу, он предлагает императорам Антонину и Веру сборник стратегических exempla, полный наставлений по ведению военных кампаний! Таков же смысл дарственной надписи, с которой около двух веков спустя (около 338 г.), анонимный автор "Itinerarium Alexandre направляет свой труд императору Константину II, готовящемуся к встрече с армией сасанидского царя.

Сравнение персов с парфянами было тем более уместным, что Парфия в свое время входила в число стран, подвластных Великим царям, и в ее составе имелась сатрапия, граничившая с Гирканией. Она занимала стратегическую позицию на дороге, которая, связав Экбатаны и Рей, проходила по всей Центральной Азии - так называемый "путь на Хорасан". Весь этот регион сыграл первостепенную роль во время мятежей, разразившихся в Центральной Азии во время захвата власти Дарием I. В январе 521 года Экбатаны стали штаб-квартирой нового царя, а его отец Гистасп отдавал свои приказы из Парфии-Гиркании. Этой же дорогой воспользовался его далекий потомок Дарий III. Весной 330 года он, прежде чем быть убитым в глубине парфянских земель, направился со своей армией в Рей и к выходу в Каспийское море, где ему сообщили о прибытии Александра. Как и любая покоренная страна, Парфия посылала отряды в царскую армию: парфянские отряд фигурирует в составе армии Дария III при Гавгамелах [5]. Когда Александр забирает власть в свои руки, он поручает пост сатрапа Парфии Амминапу [6]. Для Полибия нет никаких сомнений в том, что Парфия являлась частью земель, принадлежавших Великим царям, "в то время, когда персы были хозяевами Азии" [7].

Таким образом, Юстиниан легко показывает связь между персами и парфянами, ощущавшуюся в Риме ("Александр был на землях парфян") [8]. Именно в Парфии, в деревне Тара, умер Дарий, из чего Юстиниан извлекает следующее сентенциозное наблюдение: "Я верю, что бессмертные боги решили таким образом, чтобы власть персов угасла именно среди тех, кто должен был наследовать им в их империи" [9]. Со своей стороны, Квинт Курций начинает делать многочисленные ссылки на парфян, как только Александр доходит до этих районов: "Парфияне живут в стране, в настоящее время занятой парфами, пришедшими из Скифии... Цари Македонии владели другими городами, которыми теперь владеют парфы... Медия сейчас занята парфами, которые держат там свои зимние квартиры... Оттуда переходят в Парфиену (Parthyene), страну в то время безвестную, стоящую теперь в первом ряду народов, расположенных на востоке от Евфрата и Тигра, выходящих к Красному морю" [10].

Связь между парфами эпохи Александра и парфянами римской эпохи также ясно показана Дионом Кассием, который в своей "Римской истории", рассказывая о начале войн Рима против Парфии, делает ретроспекцию в следующей форме:

"Этот народ живет за Тигром, большая их часть живет в фортах и гарнизонах, а также в нескольких городах, среди которых Ктесифон, где находится их царская резиденция. Изначально этот народ существовал уже среди древних варваров (oi palai Barbaroi), и они носили то же название при власти персидских царей. Но в ту эпоху они жили только на ограниченной части страны и не навязывали своего господства ни какой пограничной территории. Но, когда было свергнуто персидское господство и македонское царствование достигло апогея, когда преемники Александра ссорились между собой, деля земли на куски и создавая отделенные монархии, парфы впервые появились под предводительством некоего Аршака. Его наследники звались Аршакиды, etc." [11].

В своем экскурсе о Персии Аммиан Марцеллин также указывает на эту преемственность, напоминая, вслед за Юстинианом, о легендарных истоках династии, с помощью весьма неточной формулировки: "Когда Александр почил в Вавилоне, персы вытащили на свет парфянские имя Арзаса, неизвестного человека, который, будучи вожаком разбойников, стал, благодаря целой череде подвигов, знаменитым основателем династии" [12].

Древние авторы также свидетельствуют о заимствовании или сохранении парфянами ахеменидских обычаев. Хорошо известный благодаря целой серии текстов [13] обычай Великих царей пить воду только из Хоаспа приписывается Плинием парфянским царям [14]. Со своей стороны, Страбон упоминает о том, что парфянские цари меняют свою резиденцию в зависимости от времени года, проводя зиму в Ктесифоне [15]. Атеней устанавливает их преемственность с Великими царями, утверждая, что "это были первые люди в истории, которая стали знаменитыми благодаря своему роскошному образу жизни (tryphe)". Персидские цари были первыми, кто жил таким образом, переезжая из резиденции в резиденцию: "Таким же образом парфянские цари живут весной в Рее, зимуют в Вавилоне и проводят остальное время в Гекатомпиле" [16]. Говоря о прибытии Дария III в Экбатаны, Квинт Курций пишет совсем естественно: "Это столица Мидии: в настоящее время она занята парфами, которые живут там летом" [17]. И, читая Диона Хризостома, довольно трудно решить, приводит ли он воспоминание о поездке Великого царя или говорит о поездке парфянских царей [18]. Таким образом, легко понять, что в пародийном произведении, где он представляет новое завоевание Александра, осуществляемое честолюбивым афинянином, Лукиан смешивает очевидные реминисценции "Анабасиса" Ксенофонта и древних авторов, писавших об Александре (в том числе, вероятно, Арриана) с очевидными ссылками на парфянского царя, чья столица находилась в Ктесифоне [19]. В конечном счете Лукиан не более точен, чем иные его современники, и он не ставит историческую точность своей целью: таким образом, он без проблем может приписать Аршакидам столь прославленный у греков золотой платан ахеменидского двора [20].