ГНЕВ ЦАРЯ: ЛИТЕРАТУРНОЕ ТВОРЧЕСТВО И МОНАРХИЧЕСКАЯ БАСНЯ

Нет никаких сомнений в том, что анекдот про Харидемоса питал образы и вымыслы о персидских царях, об их власти над предметами и людьми - абсолютной власти, которая, как провозглашают Квинт Курций и Харидемос, "часто портит природу человека" [45]. Различные мотивы, собранные здесь под видом анекдотов, предназначены для того, чтобы проиллюстрировать мораль, а в данном случае - монархическую мораль.

В этих историях Дарий постоянно показывает свои слабости характера и суждений. Действительно, наши авторы постоянно нелицеприятно и жестко высказываются о царе. "Гнев лишил его разума, и он действовал вопреки своим же интересам", - пишет Диодор, согласно которому Дарий "связал Харидемоса поясом, согласно персидскому обычаю, и передал его своим слугам, приказав умертвить его" [46]. Сцена прямо заимствована в "Анабасисе" Ксенофонта, описывающего в подобных терминах результат суда над предателем Оронтом в палатке Кира Младшего: "После этого... по приказу Кира все помощники встали и связали Оронта поясом в знак смерти его самого и его родственников; затем он был уведен теми, кто получили соответствующий приказ" [47]. Чтобы добавить последний штрих, Диодор (который особенно любил выразительность) добавляет от себя слова: "согласно обычаю персов". Параллель не в пользу Дария, который, нерешительный от природы, позднее раскаялся, и, "признавая правду слов Харидемоса, приказал похоронить его" [48]. Кир обладал решительным характером, лишенным жалости по отношению к тем, кто шел вразрез с его интересами. Он, напротив, устранил все следы заговорщика: "Никто никогда больше не видит Оронта, ни живым, ни мертвым, и никто не сможет точно сказать, как он умер. Каждый делал свои предположения, и его могилы никогда никто не видел" [49].

Эта сцена и ее персонажи могли бы фигурировать в сборнике exempla, в разделе, посвященном гневу: хороший софист мог бы легко использовать это сравнение для поддержки своей речи по поводу "хорошего царя" и "плохого царя". Дарий мог бы проиллюстрировать и того и другого. Слабость характера присутствует в нем вместе с насилием и жестокостью, новый пример которой он вскоре продемонстрировал:

"Подталкиваемый варварской жестокостью своих неистовых придворных, он приказал отрезать или прижечь руки всех раненых и больных, ставших пленниками, и приказал их водить повсюду, чтобы они убедились своими глазами в его силе; когда они увидели достаточно, он отправил их к их царю [Александру], чтобы они рассказали ему, что видели" [50].

Квинт Курций описывал Дария как "чистосердечного и приятного по своей природе" и даже как "доброго и безупречного" [51]. Но, стало быть, он умеет поддаваться порывам страстей. В другом exemplum, который иллюстрирует "хорошего царя", Дарий утверждает, что "он не совершил бы жестокости и не заставил бы убивать людей, которые стремились к нему, и кто были его солдатами" [52]. Но выражение, использованное Квинтом Курцием, похоже, не столь хвалебно, как это может показаться: на фоне стойкости характера Александра мягкость Дария могла бы означать также и слабость, как это видно у Плутарха в парных портретах Кира Младшего и Артаксеркса, и в их дебатах, которыми они иллюстрируют две модели царской власти:

"Впрочем, в натуре царя [Артаксеркса] была некоторая медлительность, которую многие принимали за умеренность. Вначале казалось, что он хочет повторить во всех отношениях мягкость своего тезки Артаксеркса... Между тем те, кому нравились переменчивость и возбуждение, считали, что ситуация требует другого человека, такого как Кир, ярких достоинств, в высшей степени годного для войны и преданного своим друзьям, и что величие империи требовало гордого и честолюбивого царя" (Art. 4.4; 6.1).

У Квинта Курция есть и третье определение: Дарий имел "приятный и управляемый характер" [53]. Быть "управляемым" означает также, что царь нерешителен: "Каждый день он призывал своих советников на совет: их мнения постоянно расходились" [54]. Испытывая нехватку собственного мнения и душевных сил, царь стал игрушкой в руках своих придворных, которые побуждают его изменять принятое решение [55], даже когда "мнение Харидемоса нравилось царю больше, чем точка зрения его придворных" [56]. Он позволяет убаюкивать себя "надеждами, которые внушали ему высокопоставленные лица с присущей им традиционной легкостью" [57].

Использованная терминология ставит Дария в длинный ряд царей, погубленных плохими советниками и льстецами. Дебаты об этом были особенно животрепещущими при дворе Александра [58]. Говоря о Дарий, а затем об Александре - естественно, при весьма отличающихся обстоятельствах, - Арриан обрушивается, практически в идентичных терминах, на "этих людей, которые только и знают, что льстят, и приходят и будут приходить к каждому последующему царю, доводя того до разрушения" [59]. Но вследствие этого Дарий страдает от своих собственных дефектов характера, благодаря которым он является совершенно ужасным военачальником:

"Все это заставило Дария колебаться в принятых решениях: он должен был лично принять сторону той партии, мнение которой казалась ему наиболее правильным... Со всех сторон ему кричали, что их кавалерия раздавит своими копытами македонскую кавалерию. Возобладали плохие советы, потому что в тот момент их было приятнее слышать" (II.6.4,6).

Образ нерешительного царя, игрушки в руках своих советников, чрезвычайно распространен и важен в монархической литературе. Размышления о Дарий четко вписываются в общее течение эллинистической философии, посвященной вопросам царской власти. Книга VI Атенея в большей части посвящена дискуссии пирующих философов, рассуждающих относительно двух похожих человеческих типов, одновременно отвратительных и смехотворных, таких как нахлебник и льстец [60]. Многочисленные эссе о лести были опубликованы, например, Теофрастом, учеником Аристотеля, а также стоиком Клеархом из Сол. Полибий также посвятил множество своих трудов этой теме, поскольку считал, что влияние советников таково, что их следует выбирать с особым тщанием. Он не преминул также гневно высказаться относительно множества подобных царских советников, особенно при дворе Лагидов. Один из морализаторских опусов Плутарха озаглавлен "Как отличить льстеца от друга?" Не используя целенаправленно пример персидских царей, автор клеймит в нем многих "изнеженных владык", которые, предавшись роскоши и удовольствиям, отдают реальную власть в руки льстецов [61]. Он разоблачает лесть, которая, согласно его утверждению, может вызвать "разрушение великих домов и крупных предприятий, часто даже приводя к гибели империй".

Аналогичную формулировку мы обнаруживаем у Сенеки [62]: цари, которые слушают льстецов, "притягивают к себе бесполезные войны и все губят... Они гибнут сами, губят своих близких и огромные империи". Эта фраза извлечена из длинного exemplum, построенного на отношениях между Ксерксом, льстецами и Демаратом. Сенека развивает идею о том, что "тем, кто обладает всем, более всего не хватает тех, кто сказал бы им правду", вместо того чтобы быть оглушенными ложью окружающих их льстецов. В качестве доказательства от противного Сенека использует совет, созванный Ксерксом, о котором он, разумеется, прочитал у Геродота, но который он весьма изобретательно приспосабливает для своих нужд. "Душа самоуверенная и позволяющая себе забыть о ненадежности средств, которым она доверяет, царь, задав вопрос своим советников, нашел только подстрекательство": в результате его придворные, которые толкали его к войне, "перевозбудили человека, уже склонного к безумной заносчивости". Единственный человек, грек Демарат, осмелился поставить под сомнение обоснованность столь щедрых советов. Говоря о будущем, Демарат подчеркнул в своем обращении к Ксерксу, что сама масса его армий стала бы для него непреодолимым затруднением при войне с греческими армиями: "Дальнейшие события подтвердили прогнозы Демарата: перс, который разрушал божественные и человеческие законы... сумел оценить разницу между армией и мятущейся толпой. Ксеркс, более вызывающий жалость вследствие стыда, чем потерь, поблагодарил Демарата за то, что тот сказал ему правду, и позволил ему попросить то, что тот желает... Он заслужил вознаграждение, прежде чем попросил о нем; но сколь должен был быть жалок народ, где не оказалось никого, кто мог бы сказать правду царю!"

Конечно, Сенека прямо не назвал Дария. Но очевидно сравнение с поведением Ксеркса по отношению к Демарату у Квинта Курция и у наших авторов. Дарий действует и реагирует точно по образцу анонимного властителя, описанного Сенекой, "пришедшего к тому, что он более не- знал правды вследствие привычки слышать то, что льстит ему, вместо того, что является истинным... Он уступает гневу вместо того, чтобы тормозить его... Он наказывает за непроверенные факты так же, как если бы они были подлинными, он считает столь же позорным позволить себе уступить, как позволить себе сражаться".

Единое мнение, которое они демонстрируют в размышлениях о царской власти, эти авторы иллюстрируют в форме особенно красноречивого exemplum, где отношения и чувства, приписываемые Великому царю - его проволочки, раскаяние, гнев, страх перед Александром и его македонцами, его жестокость к тем, кто говорит "языком правды", еще более усиливают ужасное впечатление, испытываемое читателем. Великий царь напрасно старается задним числом "упрекнуть себя за то, что совершил страшную ошибку [осудил Харидемоса на смерть], - царская власть не могла помешать свершиться тому, что должно было свершиться", - поучительно комментирует Диодор [63].

Иронический парадокс власти состоит, впрочем, и в том, что ввиду особой почтительности, которую каждый должен испытывать перед лицом царя, Харидемос должен сам винить себя за необдуманный поступок: "Ему недоставало сдержанности... Чрезмерная и несвоевременная свобода его речей погубила все его надежды" [64]. Читатели знали, разумеется, о сложном положении советников, испытавших на себе ярость Великого царя, как это, например, описал Элиан:

"Если кто-то имеет намерение давать советы Великому царю по поводу некоего тайного и трудного вопроса, имея целью отличиться, он встает на золотой кирпич. Если его советы кажутся дальновидными, то, прежде чем попрощаться, он получает этот кирпич как вознаграждение за свой совет; однако его хлещут бичом, поскольку он посмел противоречить царю" (Hist. Van XII.64).

Теперь понятно, почему прежде чем дать совет, приближенный или придворный царя спрашивал его, хотел бы он его слышать [65]! Необходимо, чтобы разумный советник был выслушан царем, но в случае с Дарием этого не произошло, констатирует Квинт Курций, сожалея об этом. В этом контексте особенно замечательно выглядит трогательное простодушие реплики, вложенной тем же автором в уста Великого царя. В то время как придворные толкают его к тому, чтобы убить руководителей греческих наемников, обвиненных в вероломных советах, царь отклоняет это предложение и поучительно замечает, что "никто не должен платить головой за не слишком разумное мнение, так как у него не осталось бы советников, если бы давать советы было бы столь опасным делом!" [66]