РАЗМЫШЛЕНИЯ НА РАЗВАЛИНАХ

"Я приветствую вас, одинокие развалины, святые могилы, молчаливые стены! К вам я обращаюсь; вам я шлю мою молитву... Сколько полезных уроков, трогательных или суровых размышлений предоставляете вы разуму, умеющему прислушиваться!... О руины! Я вернусь к вам и вашим урокам! Я приду в мир вашего одиночества, и там, уйдя от огорчительного накала страстей, я полюблю людей, приходящих лишь в воспоминаниях..."

Так, в форме обращения, высказывается Вольней во введении к опубликованному им в 1791 году труду "Руины", являющемуся описанием его поездки на Восток (1784). Автор грустно бродит по жалким остаткам Пальмиры, от которой остался лишь "мрачный скелет". Книга задумана как меланхолическое размышление о том, как рассыпались в прах великие цивилизации прошлого, павшие жертвами "медленного истощения от деспотизма". Пораженный грандиозностью руин, Вольней выдает читателю свои "Размышления о создании и падении империй", помогая себе напыщенной речью "Дух гробниц и развалин", многословной и педантичной, появившейся внезапно, но очень своевременно:

"И мне на ум пришла история прошлых времен; я вспомнил древние века, когда в этих краях жили двадцать замечательных народов, [среди которых] Персия, владычествующая от Инда до Средиземного моря... собиравшая подати с сотни народов... Где они, валы Ниневии, стены Вавилона, дворцы Персеполя, храмы Баальбека и Иерусалима?"

Размышляя о руинах Востока и глядя на богатую Европу, Вольней опасается, как бы однажды ему не пришлось так же стоять "на берегах Сены, Темзы или Свидерзее", - конечно, если все корни деспотизма не будут вырваны из ее души.

Подобные восклицания, в которых вмешиваются описательные потуги и романтические порывы, встречаются также, но в менее сдержанной форме, у путешественников, посланных с различными миссиями или поехавших самостоятельно в поисках великих цивилизаций древности. Так, сэр Роберт Кер Портер в 1817-1820 годах совершил большое турне по Грузии, Персии, Армении и Вавилонии, и затем опубликовал в 1821 году свой отчет о путешествии, полный размышлений, описаний и иллюстраций. Он старался как можно точнее описать и изобразить встречавшиеся ему памятники и изображения, но при этом его охватывала величественная тоска, навеянная дворцами, от которых остались только гигантские скелеты с дверными и оконными проемами, со скульптурами из твердого черного камня: "С головой, полной воспоминаний о Кире, основавшем эту империю, и Александре, отобравшем ее, я повернулся спиной к пустым могилам, к этому пустынному центру руин. Все вокруг было тихо и безмолвно; это было похоже на монументальные свидетельства о расе героев..." (Travels, 1,683). Вскоре Гегель, прочитавший записки Кера Портера, также высказался о полном запустении:

"Персидская империя принадлежит прошлому. Остались лишь редкие следы ее былого расцвета. Наиболее красивые и богатые города, такие как Вавилон, Сузы, Персеполь, ныне полностью во прахе, и лишь редкие развалины указывают нам еще, где они находились..." (Уроки философии и истории, стр. 142, 152).

С тех пор рефлексия относительно резкого и непонятного исчезновения ахеменидской цивилизации и того, что от нее остались лишь редкие разрозненные материальные свидетельства, становится общим местом у историков, рассуждающих о бурной истории "восточных империй".

Европейские путешественники [1] открывали этот мир, читая древних авторов: "проще всего определить местоположение Персеполя по описаниям Арриана [Арриан], Квинта Курция и Диодора Сицилийского; огромное удовольствие доставляет возможность проехать по этой стране, имея в руках томик древнего автора"(XVI,89). Именно так говорит один из наиболее известных путешественников, пересекавших страну начиная с XVII века - шевалье де Шарден. В записках, сделанных во время путешествия, размышления о неумолимом течении времени переплетаются с желанием разместить руины в историческом времени. Говоря о двух гробницах, расположенных над террасой, описание которой он только что привел, Шарден упомянул неотчетливое воспоминание о Дарий, но он ощущал сильный скептицизм по отношению к местным традициям.

Два с половиной века спустя, во время своего приезда 3 мая 1902 года, Пьер Лоти уже смотрит на дворцы и могилы, думая о знаменитых (и к этому времени уже хорошо известных) Дарий Великом и Ксерксе. Читатель не удивляется романтическому настрою его речи, несколько напоминающему "руинизм" Вольнея:

"Неизъяснимый покой ушедших навсегда цивилизаций витает над этими апрельскими полями, которые знавали в былые времена сарданапалову пышность, затем пожары, резни, приход великих армий, вихри великих сражений. Что касается эспланады, на которую мы только что поднялись, то в этот час, в эти мгновения наступающего вечера, это место несказанной меланхолии... Два крылатых гиганта встречают меня перед входом - это Ксерксу пришла фантазия установить их вечными часовыми. Они рассказывают мне о своих хозяевах множество глубоко личных подробностей, которые я и не надеялся постичь; созерцая их, я понемногу постигаю, насколько величественной, торжественной и великолепной видел жизнь этот полу-легендарный человек, и это созерцание дает мне больше, чем прочтение десятка исторических томов". ("К Исфахану", 130).

Продолжая поездку, Лоти и его компаньоны вновь приходят на следующее утро, 4 мая, "попрощаться с великими молчаливыми дворцами". И теперь, при тусклом свете бледного рассвета, развалины имеют более дряхлый и более зловещий вид - таким способом автор погружает читателя в атмосферу, позволяющую упомянуть "македонскую орду" и факел Александра. При подобной концовке автор, не колеблясь, использует все наиболее подходящие литературные приемы:

"Наступая на эту древнюю таинственную землю, моя нога ударяется о едва торчащий из земли кусок дерева - мне пришлось раскопать его, чтобы увидеть полностью. Это фрагмент балки, которая должна была быть огромной, сделанной из нерушимого ливанского кедра. Не приходится сомневаться - это элемент остова здания времен Дария... Я поднимаю его и снова бросаю на землю. Одна из сторон деревяшки черна, обуглена и крошится - это огонь, принесенный факелом Александра!... Следы этого легендарного огня все еще существуют, вот они, у меня в руках, все еще заметные спустя более чем двадцать два века!... Можно сказать, что в этом куске кедра дремало древнее заклятие, вызывающее духи давно минувшего... мне приходит на память пассаж Плутарха; пассаж, который я переводил когда-то во время занятий с угрюмой скукой, по указке преподавателя, но теперь он внезапно оживает и становится ясным; описание ночной оргии в городе, раскинувшемся здесь, вокруг этих эспланад... И вот дикие крики опьянения и ужаса, внезапная вспышка кедрового каркаса, треск настенных эмалей и падение гигантских колонн, опрокидывающихся одна на другую, падающих на землю со звуком, подобным раскату грома... Именно тогда, в ту ночь, обуглилась часть балки, которой касаются сейчас мои руки" (стр. 143).

Разумеется, воспитанный на современных трудах, по отношению к которым он отлично умеет демонстрировать сдержанность, столь подходящую для путешественника по руинам, Лоти, как и его предшественники, был вооружен смутными воспоминаниями о прочитанных греческих авторах, особенно Диодоре Сицилийском, который в римскую эпоху создал первое литературное описание событий. Он напоминает о том, что именно "вследствие прихода македонских армий персы узнали о существовании западных народов". Это замечание призвано подчеркнуть главенство памяти об Александре над воспоминанием о Персеполе, и в результате лишить остроты воспоминание о Великих царях, из которых были упомянуты только Дарий Великий и Ксеркс.

Давайте вернемся на полвека назад. В 1841-1842 годах художник Эжен Фланден совершал научную поездку по Персии в обществе архитектора Паскаля Коста. Об этом рассказывают поразительные по точности планы и чертежи, которые и сегодня еще составляют важный архитектурный и иконографический источник. Помимо этой общей публикации в трех томах инфолио, Эжен Фланден написал свой личный отчет. В нем он познакомил читателя со своими собственными размышлениями о руинах Персеполя. При этом он выдвигает аргументы против ставшего уже доминирующим тезиса о творческой скудости персидского искусства; напротив, он утверждает, что "в этих дворцах ахеменидских принцев ничто нельзя назвать ни диким, ни варварским" ("Описание путешествия", стр. 148). Он также пытается связать недвусмысленно печальный конец последнего Великого царя со своими собственными рассуждениями. Он пишет: если "археолог соберется вызвать из небытия великие тени персов времен Ксеркса", он непременно "ощутит должное почтение к бойцам, которым у Арбел изменила удача". Фланден описал "остатки великолепных дворцов, откуда бежал побежденный Дарий, чтобы вскоре умереть от удара кинжала предателя". Этот довольно литературный образ вписывает Персеполь в рамки ахеменидской истории вместо того, чтобы полностью отказаться от него, как принято делать с позиций традиционного "ориентализма". Но можно ли в действительности углядеть, пусть даже смутно, силуэт Дария III на террасе Персеполя или где-либо поблизости?

Именно об этом думали некоторые путешественники, спрашивавшие себя о тождественности главных действующих лиц и о датировании рельефов, вырезанных на обрыве Накш и - Рустам, у подножия гробниц ахеменидских царей (рис. 1). На одном из таких рельефов изображены два всадника, одетые так, как предположительно могли быть одеты цари; правый всадник держит в вытянутой правой руке кольцо, в то время как левый всадник, за которым стоит слуга, держащий зонт, укрывающий его от солнца, также вытягивает правую руку, как будто для того, чтобы завладеть этим кольцом. Публикуя в 1711 году рассказ о своих "Путешествиях", известный голландский путешественник Корнелий де Брюин не преминул предложить читателю рисунок. Мы легко можем сравнить его отчет с чертежами трех других путешественников - Шардена, Нибура и Морье - поскольку они были объединены на одном и том же листе (рис. 2) русским государственным секретарем А. Н. Олениным, который в письме от 4 августа 1817 года, "во имя святой античности", настоятельно просил Роберта Кер Портера сделать точное описание, чтобы таким образом окончательно рассеять все сомнения: именно это не преминет сделать опытный путешественник, предлагая своим читателям подробное описание (I, стр. 548-557) и рисунок (№ 23 в указанном издании), который он представляет как более точный, чем те, что сделали его предшественники, но столь же красивый (рис. 3).

Шарден и Де Брюин собрали в одном месте всю информацию о том, что же именно изображено на рельефе. Первый изучил изображенных людей и заявил, что речь идет о царе Индии и о царе Персии (Рустаме), "которые, после долгой и кровавой войны, согласились закончить ее личным поединком; что этот бой состоял в том, чтобы взяться за железное кольцо и вырывать его у своего противника... Царь Персии победил царя Индии"(XVI,182). Де Брюин также задал себе вопрос о личности изображенных персонажей, и поведал одну из сообщенных ему версий следующими словами:

"Есть мнение, что первый - Александр, а другой - Дарий, который этим жестом уступает ему империю. Другие говорят, что эти фигуры представляют собой двух могучих принцев или генералов, которые после долгой войны, не принесшей успеха ни одному из них, договариваются, что тот, кто вырвет кольцо из рук противника, будет признан победителем..." ("Путешествия", II, стр. 282).

На самом деле речь здесь идет о красивой истории, которую легко состыковать со слухами о поединке, в котором два царя сошлись, согласно некоторым греко-римским авторам, во время битвы при Иссе и/или Гавгамелах [2]. В действительности же, как подчеркнул знаменитый Сильвестр де Саси в 1793 году в своих "Воспоминаниях о различных персидских древностях", эта история ни на чем не основана: различие в стиле доказывает, что рельеф относится к пост-ахеменидской эпохе (он создан спустя приблизительно пять веков после времен Дария I), и, согласно записям, в этой сцене изображена инвеститура сасанидского царя Ардашира (левый всадник) богом Ахура-Маздой (правый всадник). Но Саси очень сурово обошелся с Де Брюином, поскольку тот - совсем как Шарден - выпустил в свет наиболее пылкие из услышанных им историй. Саси заключил: "Но нет никакой причины базировать свои заключения на подобных сказках..." Таким образом, предания свидетельствуют о наличии у персов определенных воспоминаний об ахеменидской эпохе, которые восприняли и которыми руководствовались европейские путешественники, с той лишь разницей, что местные предания восходили к роману о Дара и Искандере, а не к истории Дария и Александра.