Глава XXV. МЕНЯЕТСЯ ЛИ ФРАНЦИЯ?

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XXV.

МЕНЯЕТСЯ ЛИ ФРАНЦИЯ?

Надо быть великим королем, чтобы любить народ.

Вовнарг

Абсолютный монарх, если только он не монстр, может желать только величия и процветания своего государства, потому что оно будет его собственным процветанием, потому что любой отец семейства хочет блага своему дому. Он может ошибиться в выборе средств, но было бы противоестественно, если бы он хотел зла своему королевству.

Вольтер

Он (Людовик XIV) все знает о бедности своих народов; здесь от него ничего не утаивается; изыскиваются все средства, чтобы с ней справиться.

Мадам де Ментенон

Если король мало меняется, совсем другое происходит с королевством. Считается, что 1680 год — год, когда был рукоположен в священники аббат де Сен-Пьер, этот деист, — положил начало «кризису европейского сознания», который ознаменовал переходный этап к веку Просвещения; уже в 1678 году была напечатана «Критическая история Старого завета» Ришара Симона. При изучении этого труда видно, что сдержанность Людовика XIV по отношению к картезианской философии, несущей рационализм даже в среду духовенства, была, конечно, оправданной. Но не видно, чтобы король, несмотря на цензуру, несмотря на надзор за книжным делом, пытался серьезно тормозить секуляризацию, которую расцвет Контрреформы (между 1670 и 1680 годами), казалось, лишил теневых сторон. Нет никакой иронии, никакого парадокса в этом суждении Вольтера о Фонтенеле: «На него можно смотреть как на самый универсальный ум, который породила эпоха Людовика XIV». Его «Диалоги мертвых» (1683), его «Беседы о множестве миров» (1686) вышли до «Исторического и критического словаря» Пьера Бейля (1695–1697) и, прикрытые «оболочкой а-ля Скюдери», значительно больше подрывают устои; Пьер Бейль, и это сегодня хорошо знают, добрый протестант-фидеист, чтящий Библию»{208}, в то время как Фонтенеля трудно представить серьезным христианином. Но это не помешало ему стать членом Французской академии в 1691 году, членом Академии наук в 1697 году, членом Академии надписей в 1701 году; это также не помешало ему стать постоянным научным секретарем в 1699 году. Король был покровителем всех этих ученых обществ; во время каждых выборов этого неопуриста-нечестивца он мог бы наложить свое вето.

Чтобы понять относительную свободу Французского королевства, надо, например, вспомнить, что в Испании тех времен инквизиция всемогуща. 30 июня 1680 года в Мадриде свершилось торжественное и жестокое аутодафе. На главной площади этого города с 6 часов утра до 9 часов вечера проходили религиозные церемонии, чтения приговоров, отречения и публичные покаяния 86 евреев, марранов, «еретиков» или магометан, уже осужденных Святым судом. 18 человек из них, среди которых шесть женщин, были сожжены. Карл II присутствовал от начала до конца на этом жутком зрелище. «Это поведение короля, — записывает испанский хроникер, — которое действительно было достойно восхищения в веках, сильно ободряло пламенных католиков, приводило в чрезвычайное замешательство умеренных католиков и вообще ошеломило всех присутствующих. С 8 часов утра Его Величество король сидел у себя на балконе, жара ему не мешала, огромные толпы народа не надоедали, и даже такая длительная процедура не вызвала у него ни на мгновение скуку. Его набожность и его усердие превозмогли усталость. Он не покидал своего места даже на какие-нибудь несколько минут, чтобы пойти пообедать, и когда закончено было аутодафе в то время, о котором выше говорилось, король справился еще раз, действительно ли все было кончено и может ли он удалиться со спокойной совестью»{110}. Никогда никто не мог подумать, что в Испании 1680 год мог бы быть рубежом между веком Контрреформы и веком Просвещения; и надо признать, что наихристианнейший король, несмотря на антипротестантские и антиянсенистские преследования, был образцом терпимости, если сравнить его с его кузеном, католическим королем…

Если подходить с такой меркой, Людовик XIV может считаться весьма умеренным главой государства. Его эмпиризм помог ему избежать многих эксцессов. Его современники это поняли еще во времена Аугсбургской лиги — сразу после смерти жесткого маркиза де Лувуа (16 июля 1691 года), — к которой нам еще надо будет вернуться, поскольку каждый рассматривает это событие и эту дату как решающий поворот в правлении Людовика XIV.