Общественное настроение

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Общественное настроение

Как бы ни была сильна монархия и как бы ни был велик престиж Франции после подписания Нимвегенского мира, мы видим сегодня (правда, три века спустя) в ее внутреннем устройстве одно слабое звено. Речь идет в данном случае о недостаточно устойчивых связях между правительством и подданными Его Величества.

Ибо существует общественное мнение. И хотя оно потеряло свой фрондерский дух в 1653 году, но не приобрело еще той философской окраски, которая появилась в период между 1680 и 1690 годами. Король это знает, с юношеского возраста он отмечает неприятие своими народами так называемой «реформированной религии». Король учитывает эту позицию. Мы скоро увидим, как и до какой степени он будет с ней считаться. Людовик также знает о недоверчивости жителей новых провинций и относится к этому с пониманием. Он знает, что французы скорее, чем его духовники, простят ему его любовниц{12}. Наконец, когда будет поставлен вопрос: принять или отвергнуть завещание Карла II и корону Испаний в пользу Филиппа, герцога Анжуйского, Людовик XIV будет много советоваться, но на его решение окажет сильное влияние мнение негоциантов и деловых людей.

В течение всего правления между монархом и его подданными, между королем и всем его королевством существует (множество примеров об этом свидетельствует) духовное, внутреннее, интуитивное согласие. Подобная гармония объясняется тремя причинами: 1) естественным функционированием наследственной монархии, любовью монарха к своим народам и его заботой о них, перекликающейся с лояльностью подданных, которая также происходит от их любви к нему; 2) католицизмом, который в блестящий век Контрреформы действует как смазочное масло в колесном механизме;[64] 3) негласным сотрудничеством между Людовиком XIV и большинством французов, которое установилось после Фронды.

Однако если и существует общественное мнение, поощряющее короля, превращающее его порой в сообщника, это мнение еще не может быть свободно использовано, особенно в критических замечаниях{229бис}. Пресса не свободна: «Газетт де Франс» и «Меркюр» на своих страницах высказывают уважение, послушание и возносят хвалу. И уж во всяком случае, не «Журналь де саван» («Газета ученых») осмелится фрондировать. Книги подвергаются цензуре, и даже в Париже, признанном мировом интеллектуальном центре, господин лейтенант полиции преследует печатные произведения, если ему покажется, что они подрывают устои, или завезены незаконно во Францию из Голландии, или подпольно были напечатаны во Франции под прикрытием лондонского или амстердамского ярлыков. Но не следует драматизировать эти факты. За неимением французских газет можно купить из-под полы голландские (которые не очень лестно отзываются о наихристианнейшем короле!). Так как нет статей с критикой, хитрецы читают, переписывают, поют рождественские песенки, куплеты, пасквили, которые появляются как бы из-под парижской мостовой{91}. Кстати, как потом остроумно и с чувством ностальгии заметит Нерваль, в это доброе, милое время писаки могли сами выбирать себе цензоров!

На более высокой ступени (конструктивной критики или политических советов) подданные, вероятно, плохо еще владеют средствами выражения. На собрании духовенства, в личном совете или совете сторон, в этих очень высоких инстанциях, теоретически имеется возможность свободно выражать свое мнение, которое, однако, должно излагаться в весьма мягкой форме; но его высказывают не рядовые подданные, а уполномоченные короля (гражданские или церковные), они обязаны по долгу службы быть сдержанными. Торговые палаты и Бюро торговли 1700 года будут отлично отражать настроения делового мира и самодеятельного населения Франции. Но они появятся поздно и охватят лишь часть политической и деловой жизни. Трехсословные ассамблеи в провинциях еще сохраняются. Депутаты трех сословий голосуют всегда за безвозмездное даяние, но перед этим они открыто высказываются. Депутаты Лангедока и Бретани не считают себя пассивными подданными короля. Они политически сознательны и обладают достаточной административной ответственностью, чтобы избежать абстрактного и схематического подхода, который присущ законодательным собраниям.

В конечном счете механизм функционирует четко. Король считает, что он уже выполняет свой долг перед подданными, если его держат в курсе их настроений. В случае серьезного кризиса король непременно (так он поступит в 1695, 1709, 1710 годах) обращается к общественному мнению, в частности прежде чем обнародовать важные эдикты. При других обстоятельствах, менее критических, Людовик привлекает на свою сторону общественность с помощью епископов, послания которых, повторяемые в проповедях каждым кюре, доходят и до вершин гор, и до самых дальних равнин. Но хотя король и интересуется общественным мнением, он не предоставляет достаточной возможности высказывать его. Этот недостаток может, в конце концов, принять неслыханные размеры, как это случилось при Людовике XVI.

Несправедливо было бы упрекать Людовика XIV в том, что он не сумел предусмотреть все на сто лет вперед. Но можно сожалеть о том, что его политический ум, совершенно очевидный и надежный, не был в этом случае подкреплен интуицией и не оказался пророческим. Именно в тот самый момент, именно между Нимвегенским миром и Аугсбургской лигой, король мог бы спасти трон для своих потомков. Ибо при абсолютной монархии только государь, и он один, вправе производить реформы. А при всех других режимах уступки должны делаться (чтобы не быть эфемерными) только с позиции силы, а не под давлением снизу или внешних обстоятельств. Понимая, что монархия и лояльность в чистом виде не могут быть вечны, Людовик подтвердил бы свое прозвище «Великий», если бы учредил постоянные структуры, которые приобщали бы к его власти основные слои общества и позволили бы общественному мнению ясно и свободно высказываться, формироваться.

Дать широкое распространение трехсословным ассамблеям в провинциях (таково было одно из навязчивых требований «Наказов» третьего сословия в 1789 году)? Об этом он не мог и подумать. И это не потому, что ассамблеи в Бретани его как-то беспокоили, а по той простой причине, что, будучи средневековым пережитком, они представлялись ему совершенно устарелыми институтами. Как можно было совместить усиление контроля, осуществляемого во Франции комиссарами, назначенными королем, и возврат к допотопным временам? Дать волю парламентам? Разрешить парламенту Парижа подражать парламенту Лондона? Но это привело бы к воссозданию тех самых условий, которые благоприятствовали мятежу 1648 года, подорвало бы ограничительную политику, применяемую в отношении судов, и позволило бы овладеть законодательной силой именитым гражданам, отличающимся эгоизмом и вовсе не уполномоченным населением, а основывающим свои притязания исключительно на должностях, купленных за большие деньги.

А Людовик XIV мог бы, по крайней мере теоретически, возродить национальный институт Генеральных штатов. Можно себе позволить сделать подобный шаг, если действуешь с позиции силы и финансы функционируют достаточно гладко. Нам легко себе представить такую возможность сегодня. Однако на самом деле множество преград возникало на этом пути в те времена. Генеральные штаты, созыв которых был частым, закономерным и необходимым явлением, не собирались с 1614 года. К тому же этот последний их созыв в 1614 году не оставил хорошего воспоминания о себе. Кому же могла прийти в голову мысль, что через семьдесят лет их нужно будет снова созвать во Франции? То, что мешало распространению трехсословных ассамблей в провинциях, не меньше препятствовало восстановлению института Генеральных штатов. Во Франции в 80-е годы XVII века они выглядели бы сущим анахронизмом. Кстати, «Всеобщий словарь» Фюретьера, составленный в 80-х годах того же века, характеризует следующим образом этот старинный институт: «Штатами называют и некоторые другие сословия королевства, которые иногда созывали, чтобы покончить с беспорядками в стране, чтобы прекратить волнения в государстве»{42}. Это определение проливает свет на обстановку в стране. В данное время нет в королевстве ни волнений, ни беспорядков. Что касается реформ, то с 1661 года это прерогатива монарха. Следует добавить, что враждебность между Францией и Голландией также мешает положительно относиться к этому институту, в частности к его названию. В какой стране Генеральные штаты преимущественно укоренились в этот период (1680)? В федеральной республике Соединенных Провинций, в стране протестантской, враждебной, которая стала настоящим кошмаром для короля Франции (разве она не принимает с распростертыми объятиями его врагов?) и к которой очень плохо относится простой народ (отношение это видно из народной песенки: «Он в Голландии. Голландцы его схватили…»). Созыв Генеральных штатов в 1680 году походил бы не на возобновление деятельности Генеральных штатов, прерванной в 1614 году, а скорее на подражание чужой, вселяющей тревогу структуре, а именно структуре «Их Высоких Могуществ».

После этих ретроспективных гипотез (и если придерживаться первоначальной мысли, что реформы должны спускаться сверху и могут представлять ценность, если они проводятся только с позиции силы) у Людовика Великого оставалась лишь одна возможность соединить национальное представительство и монарший суверенитет. Он мог бы создать и созвать нечто похожее на ассамблею нотаблей. Но какова была бы (постараемся представить себе) повестка дня такой ассамблеи? В атмосфере того времени нотабли могли бы коснуться деликатного галликанского вопроса, а это вовсе не входило в планы Людовика XIV, хотя у него и были в то время столкновения с Иннокентием XI. Эти нотабли могли бы в два счета расправиться с гугенотами. Но Людовик не хотел, чтобы его подталкивали на этот заманчивый путь. Следовательно, нельзя упрекать короля в том, что он по собственной инициативе не сделал более либеральным старый режим. В этом отношении виновником будет Людовик XV или Людовик XVI после восшествия на престол.