Глава XLIX. Гибель «старой» Ливонии

В конце 1559 г. служебная карьера князя Василия-Константина Острожского достигла своей наивысшей точки. Помимо сохранявшихся за ним должностей владимирского старосты и маршалка Волынской земли глава Дома Острожских был назначен киевским воеводой. Очевидно, получением одной из высших, сенаторских должностей в Литовском государстве тридцатитрехлетний волынский князь был обязан не только тестю Яну Тарновскому, но и своему давнему покровителю Н. Радзивиллу Черному. Во всяком случае, пишет В. Ульяновский, именно Радзивилл был посредником между Острожским и королем, в частности передал Ягеллону «презент» от князя. Собственно карьерный рост Василия-Константина возобновился еще три года назад. В 1556 г. когда страсти, вызванные похищением Галшки Острожской, несколько поутихли, зять могущественного Я. Тарновского получил пост луцкого старосты. Такое назначение позволяло Острожскому занять все высшие должности на Волыни, но он не стал приступать к исполнению новых обязанностей. Еще через три года второстепенный пост луцкого старосты занял князь Б. Корецкий, а Василию-Константину была пожалована значительно более весомая и престижная должность киевского воеводы. Судя по тому, что привилей о воеводстве Острожского был подписан королем 5 декабря, а князь выехал в Киев еще в ноябре, вопрос о его назначении был согласован заранее. Таким образом, в руках Василия-Константина фактически сосредоточилось управление всеми юго-восточными землями Великого княжества Литовского, а сам он, подобно своему отцу К. И. Острожскому вошел в круг влиятельнейших сановников страны.

Помимо престижа и значительных доходов сосредоточенные в руках князя должности предусматривали и ответственность за оборону всего киевского и волынского пограничья. По сведениям Ульяновского, в привилее о назначении Острожского киевским воеводой Сигизмунд-Август предоставил ему право содержать за государственный счет всего 200 конных воинов. Для необъятных степных просторов такого количества защитников было явно недостаточно, но Литва втягивалась в войну в Ливонии и рассчитывать на выделение дополнительных воинских формирований не приходилось. Поэтому вновь назначенный воевода сосредоточил свои усилия на укреплении оборонных сооружений края и прежде всего Киева, где на начало его управления насчитывалось около 4 000 мещан. Практически все население города проживало за пределами местного замка, являвшегося единственным убежищем во время татарских набегов. Это требовало постоянного внимания к оборонным сооружениям, но по сообщению Острожского, от предыдущего воеводы Г. Ходкевича не осталось никаких средств на их ремонт. Поэтому Василий-Константин стал ходатайствовать через своих могущественных покровителей о выделении денег из государственной казны. Кроме того, князь просил вернуть в Киев черемисов, некогда захваченных в плен его отцом, а затем переведенных королевой Боной в Бар.

Для покрытия расходов Киевского воеводства на содержание двух сотен всадников, урядников и прием татарских послов распоряжением Сигизмунда-Августа в период с августа по декабрь 1560 г. Острожскому было выделено около 1 600 коп грошей. Однако на поддержание в надлежащем состоянии фортификационных сооружений, несмотря на настойчивые просьбы киевского воеводы, казна денег так и не выделила. В дальнейшем, Василию-Константину, как и его предшественникам, придется изыскивать различные пути по возмещению расходов на оборонные цели. Естественно, такие пути вели и к злоупотреблениям со стороны воеводы и к нарушениям прав местного самоуправления и к конфликтам между двумя ветвями киевской власти. К чести нового киевского воеводы историки отмечают, что он содержал многотысячный отряд всадников для защиты от татарских набегов за собственный счет. А для лучшего знания малознакомой ему Киевщины, в начале управления Острожского было составлено на русинском языке описание всего воеводства, которое долгое время хранилось в родовом архиве князя.

С первых дней пребывания Василия-Константина на новом посту проявился его властный характер. В связи с тем, что некоторые из житомирских земян проживали в Киевском повете и попадали под юрисдикцию воеводы, Острожский попытался перебрать на себя часть компетенции житомирского старосты, своего родственника и младшего брата погибшего Д. Сангушко, Романа Сангушко. Однако князь Роман решительно запротестовал против ущемления своих полномочий и заявил, что должность ему пожаловала государем и воеводе он не подсуден. Это столкновение не пройдет бесследно, и напряженные отношения между киевским воеводой и житомирским старостой будут сохраняться и в дальнейшем.

Еще одним вопросом, которому В.-К. Острожский начал уделять внимание в качестве киевского воеводы стала помощь церквям и монастырям православной столицы Руси. Особую заботу он проявлял о Киево-Печерском монастыре, где были похоронены его отец и многие родственники. Митрополит Макарий пишет: «В монастырском Киево-Печерском описании подается, что «Константин Константинович князь Острожский, воевода Киевский, маршалок Волынский и проч., муж благочестивый, умный и легкодоступный, дал года 1560-го на монастырь Игумену Симеону за рекой Днепром остров Обрубной с озерами: Петриковым, Плоским, источником Тысяцким и с покосными лугами». В то же время кн. Острожский подарил Киево-Печерскому монастырю остров Михайливщину, озера и сенокосы над рекой Чорторыем». Слава защитника православия, которой при жизни заслуженно пользовался Константин Иванович Острожский, стала переходить к его сыну Василию-Константину.

На посту главы Киевского воеводства Острожскому пришлось определяться и в отношениях с козачеством. Как наместник литовского государя он должен был выполнять волю Сигизмунда-Августа, предписывавшего решительно пресекать попытки козаков «чынити шкоды» крымчакам и туркам. В тоже время, как представитель русинской знати, имевшей непосредственное отношение к защите своих земель от татарских набегов, Василий-Константин с пониманием относился к козакам и поддерживал с ними связи. Эти два противоречащие друг другу подхода и будут определять линию поведения князя, с одной стороны сотрудничавшего с козаками, что в условиях Ливонской войны окажется совсем не лишним, а с другой обязанного защищать жителей Киевщины от самовольства окраинных козачьих отрядов, подобных тем, что в 1560 г. разграбили Белую Церковь. При этом не следует преувеличивать симпатии князя к доставлявшему ему немало хлопот вольному козачеству, и считать, как это ошибочно полагают многие авторы, что козаки непосредственно служили в надворном войске Острожского. Содержавшиеся Василием-Константином за свой счет многочисленные отряды легкой кавалерии действительно назывались «козаками», имели соответствующую одежду и оружие, но состояли они из мелкой шляхты и бояр, и отличались от козачества моделью поведения и психологией. Именно они составляли ударную силу Дома Острожских, которую Василий-Константин не раз демонстрировал при выездах в Краков и Вильно, в столкновениях со своими политическими и экономическими конкурентами, а также в боях с татарами и теми же козаками.

Пока князь Острожский осваивался в новой для него роли высшего сановника всего юго-востока Литовской державы, в январе 1560 г. в Москве состоялся новый раунд переговоров между дипломатами Сигизмунда-Августа и Ивана IV. Не дожидаясь возвращения А. Харитановича, литовское правительство отправило посла М. Володковича с грамотой Ягеллона, в которой четко определялась позиция Великого княжества по ливонской проблеме. Извещая царя о том, что ливонцы добровольно и по собственной инициативе перешли под опеку Литвы, Сигизмунд-Август предлагал Ивану «…ты бы, брат наш, правячи нам по доконъчанью войск своих в тое панство нашо не всылал». Предвидя доводы московской стороны, литовско-польский монарх также указывал, что раньше о «данничестве» Ливонии от Московии ничего не было известно, а потому военные действия царя в Прибалтике не имеют никакого основания и являются несправедливой акцией. В обоснование самостоятельности Ливонии и отсутствия юридического подтверждения ее зависимости от Московии, Сигизмунд-Август ссылался на Позвольский договор 1557 г. Как известно Кремль в свое время никак не реагировал на его подписание, что, по мнению литовской стороны, было бы невозможно, если бы Иван действительно являлся повелителем ливонцев. В связи с этим, Ягеллон предлагал Москве вывести свои войска из Ливонии и придерживаться условий перемирия до 1562 г.

В дополнение к изложенному в грамоте, посол при встрече с И. Висковатым и А. Адашевым заявил, что в Великом княжестве победили сторонники войны и надежды на сохранение мира между Литвой и Московией призрачны. В ответ царские дипломаты старательно доказывали правомочность нападения Москвы на Ливонию. Позиции сторон отличались категоричностью и неуступчивостью и после доклада Висковатого и Адашева царю о результатах переговоров, Володкович был отправлен обратно без ответной грамоты и обеда. Литва выполнила принятое на себя по Виленскому договору обязательство известить Москву о переходе Ливонии под протекторат Великого княжества, но произошло это уже после того, как в Прибалтике возобновились боевые действия. Если в Вильно и оставались приверженцы мирного решения ливонской проблемы (по некоторым данным канцлер Н. Радзивилл Черный выступал за компромисс с Москвой, чтобы «о Ливонской земле договор учинить»), то их надеждам не суждено было сбыться.

В тоже время Виленский договор помог Великому княжеству Литовскому получить поддержку своей политики со стороны Священной Римской империи. В начале 1560 г. император Фердинанд официально попросил Сигизмунда-Августа защитить от Москвы Ливонию, ситуация в которой продолжи ухудшаться. Замещение ливонских гарнизонов литовскими проходило очень медленно, что позволило московитянам в феврале овладеть еще одной пограничной крепостью Мариенбург. Кроме того, в Вильно стала поступать информация о том, что литовские наемники ведут себя на ливонской территории, «…яко в неприятельской земли». Условия, в которых оказались гарнизоны переданных Ливонией замков действительно были тяжелыми, и уже к весне некоторые наемные части собрались покинуть службу. Опасаясь потери контроля над ситуацией в Прибалтике, Сигизмунд-Август в жесткой форме потребовал от командовавшего армией Ю. Зеновича задержать наемников хотя бы еще на четверть года, но две роты все-таки оставили свои позиции. Несколько улучшило ситуацию появление «посполитого рушения», которое после долгих сборов вступило на ливонские земли. По пути следования ополченцам было приказано не обижать местных жителей, поскольку они рассматривались как население собственной, а не вражеской страны. Весной войска великого литовского гетмана Н. Радзивилла Рыжего заняли ливонские замки вдоль Даугавы (Ашерат, Луцен, Мариенгаузен, Розитен и другие). Свою ставку Радзивилл разместил в Динабурге (ныне Даугавпилс, Латвия). В апреле того же года в Ливонии высадился и датский десант: место удалившегося из своих владений эзельского епископа И. Мюнхгаузена занял герцог Магнус, унаследовавший от своего предшественника не только земли, но и священный сан. Вскоре Магнус купил у М. Врангеля права на Ревельское епископство и получил дополнительно права на управление Курляндией. Расширяя свое влияние в Ливонии, Магнус столкнулся с магистром Ливонского ордена Кеттлером, они начали вредить друг другу, ослабляя и без того шаткие позиции Ливонии в борьбе с продолжавшейся агрессией Московии.

* * *

1560 г. стал годом окончательного поворота во внутренней и внешней политике Московского государства. В самом начале года московитяне вновь отказались от мирных предложений Девлет-Гирея, заявив, что царь с ним помирится только после того, как хан «…оставит безлепицу, и будет чему верити». Такое заявление, как и возобновившиеся вскоре боевые действия против татар еще лежали в рамках курса Избранной рады по противодействию Крымскому ханству, но фактически А. Адашев и его сторонники все больше оттеснялись от власти. Выступивший инициатором Ливонской войны и воодушевленный первыми победами Иван IV все настойчивее толкал страну к дальнейшей эскалации конфликта в Прибалтике, что неизбежно вело к падению «Правительства компромисса» и опале его лидеров. Объясняя причины, побуждавшие Ивана к жесткому проведению нового внешнеполитического курса, А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич приводят традиционно используемые частью российских историков доводы об изолированности московитян от основных торговых путей, о предпринятой Ливонским орденом и Великим княжеством Литовским торговой блокаде Московии и о зловещих замыслах Ордена, продолжавшего «…агрессию на литовские и русские северо-западные земли». По мнению этих авторов, после подписания в 1557 г. ливонским магистром и польским королем Позвольского договора, «на западных границах России складывалась обстановка, чреватая угрозой войны». Каким образом указанный договор, вступавший в силу через 12 лет после его подписания и о существовании которого в Москве не подозревали в течение нескольких лет, мог привести Ивана IV к выводу о надвигающейся военной угрозе и побудить его к немедленным действиям, Зимин и Хорошкевич не объясняют. Но из их слов становится очевидным, что у московского царя собственно не было иного выбора, и он, несмотря на упомянутую авторами неготовность московского войска, просто обязан был развязать войну в Прибалтике.

В свою очередь А. Янов полагает, что никто с Запада Москве не угрожал, а тем более «…из Ливонии, которая тихо угасала на задворках Европы». Одной из основных причин, побудивших Ивана IV начать ливонскую авантюру, по мнению Янова, была позиция московской православной церкви. «Идеологическая опасность Запада была для нее, — пишет указанный автор, — страшнее военной угрозы с юга. Тем более что церковная Реформация, словно лесной пожар, распространялась уже тогда по всей Северной Европе. А материальный аспект этой Реформации между тем как раз в конфискации монастырских земель и состоял». Если бы Московия продолжила начатый при Иване III курс на сотрудничество с Европой, продолжает Янов, «…не удержать было монастырям свои земли. И церковники поставили свои корыстные интересы выше интересов страны», убедив царя в правильности своего антизападного курса. Еще один мотив, толкавший Ивана IV к войне в Европе, крылся, по мнению Л. Усыскина, в характере самого московского царя. «Его болезненное самолюбие, — отмечает Усыскин, — требовало деятельного доказательства равенства русского царя самому могущественному, по его мнению, монарху Европы — императору Священной Римской империи. Доказательством этим должно было стать силовое отнятие у императора какой-нибудь его провинции — и в этом качестве Ливонский орден, номинально состоявший в ленной зависимости от Вены, казался Ивану идеальным. Расчет Ивана, по-видимому, строился на трех вещах: очевидном военном превосходстве Москвы, достигшем критической отметки внутреннем разброде и соперничестве различных сил в самой Ливонии, а также уверенности в том, что Империя не придет на помощь своему гибнущему лену. И то, и другое, и третье в целом оправдалось».

Несомненно, в литературе можно найти и другие, не менее интересные точки зрения, объясняющие причины, по которым Иван IV окончательно решил направить экспансию Московии в западном направлении. Но для нашего повествования более важным является признаваемый всеми авторами факт завершения в 1560 г. московским царем «поворота на Германы», что приведет к боям между войсками Литвы и Московии. Во внутриполитическом аспекте следствием изменения курса Кремля станет разгон Избранной рады и переход к крайним формам самодержавного правления Ивана Грозного со всеми его ужасами тайных расправ и массовых публичных казней. Поводом же для начала отстранения «Правительства компромисса» от власти стало возобновление Ливонским орденом боевых действий осенью 1559 г. Заключенное весной того года перемирие с Орденом, выраженное, напомним, в форме устного обещания Ивана не вести в Прибалтике военных действий, стало расцениваться царем как крупнейшая ошибка его дипломатов. Конечно, уже сама такая форма договоренности свидетельствовала о том, что без согласия Ивана никакого перемирия не было бы. Но факт оставался фактом — за время перемирия Ливония усилилась, заключила новые союзы, и за этот просчет кто-то должен был ответить. Виновными были объявлены А. Адашев и его сторонники, чей трезвый подход, по словам А. И. Филюшкина, трагическим образом не соответствовал экстремистским настроениям царя, который рвался объявить войну всей Европе.

Однако устранить сразу всех противников его нового внешнеполитического курса Иван не решился — это могло привести к столкновению с боярской думой. Поэтому для начала под различными предлогами в отставку и в почетные ссылки стали отправляться менее значимые фигуры. Еще в 1559 г. Иван вывел из своего окружения влиятельного князя Д. Курлятова, а затем отстранил от командования войсками одного из своих талантливых воевод князя А. Горбатого-Суздальского. Весной 1560 г. под предлогом командования войсками в Прибалтике из Москвы был отправлен князь А. М. Курбский, а затем и сам Алексей Адашев, которому было поручено руководить артиллерией в ливонском походе. Это еще не было прямой опалой, но, несомненно, свидетельствовало о том, что могущественный сановник потерял свое былое положение. В мае состоявшая из пяти полков московская армия под предлогом наказания Ордена «…за многие неправды и за порушение крестианскые веры и за позжение образов Божих и святых всех и за всех их неисправленье пред государем» возобновила боевые действия в Ливонии.

К тому времени в Кремле знали о размещении литовских гарнизонов в некоторых ливонских замках, что рано или поздно должно было привести к вооруженному столкновению войск обеих сторон. Тем не менее, дипломатические контакты между Вильно и Москвой не прекращались. Из Литвы прибыл гонец, доставивший грамоту с последним предупреждением Сигизмунда-Августа о недопустимости продолжения войны в Ливонии и подтверждением готовности Ягеллона защищать перешедшую под его протекторат страну. В Литве планировали летом 1560 г. увеличить наемный контингент в Прибалтике до двух тысяч всадников. Замковые гарнизоны были заменены, командование наемными частями поручено Я. Ходкевичу и Ю. Тышкевичу. Собрали и «посполитое рушение» шляхты жемайтских и завилейских территорий Великого княжества. Предполагалось, что общее руководство войсками в Ливонии будет осуществлять великий гетман Н. Радзивилл Рыжий. Но перейдя границу, литовские войска не стали предпринимать активных действий, а командование над ними принял князь А. Полубенский. Пассивное поведение литвинов объяснялось желанием Сигизмунда-Августа добиться успеха в переговорах с Московией дипломатическими средствами, а также намерением руководства Великого княжества расширить зону присутствия своих войск в Ливонии мирным путем. В переговорах литовского канцлера Н. Радзивилла Черного с магистром Ордена Г. Кеттлером в июне 1560 г. были сделаны недвусмысленные намеки на то, что более существенная военная помощь последует только после размещения в других ливонских замках литовских гарнизонов.

В июле в Вильно прибыл московский гонец Н. Сущев с грамотой царя, в которой Иван снова напоминал Ягеллону об антикрымском союзе, отстаивал свои права на Ливонию и обещал предоставить литовским послам после их прибытия в Москву соответствующие доказательства. Доставил гонец и охранную грамоту для послов Великого княжества. Москва явно старалась отвести внимание руководства Великого княжества от ливонских дел для того, чтобы не допустить вмешательства литовских войск в военные действия в Прибалтике. Отзывать свои армии из Ливонии царь не собирался и тянул время, чтобы его воеводы могли без помех нанести решающее поражение ливонцам. Сигизмунд-Август принял предложенную ему Иваном дипломатическую игру, расценивая возможность проведения официальных переговоров как последнюю возможность избежать полномасштабной войны с Московией. Через четыре дня после прибытия царского гонца из Вильно в Москву срочно выехал М. Гарабурда с предложением Ягеллона прекратить военные действия в Ливонии до 1 апреля 1561 г. после чего можно было бы приступить к переговорам. Кроме того, Гарабурда должен был передать царю, что в связи с прибытием Сущева Сигизмунд-Август приказал литовскому ополчению отойти на свою территорию. По мнению литовско-польского монарха двухсторонний вывод войск из Ливонии являлся необходимым условием для успеха переговорного процесса и Ягеллон первым продемонстрировал решимость сохранить мир между Литвой и Московией.

Ответного шага со стороны царя, который подтвердил бы миролюбивые намерения Ивана, не последовало. Более того, Москва постаралась максимально использовать возможности, предоставленные ей выжидательной позицией Вильно. Тем более, что обстановка в Прибалтике складывалась для московитян крайне удачно. Собравшийся летом ливонский ландтаг, не занимаясь вопросами обороны страны, тратил время на бесплодные попытки примирения магистра Кеттлера и герцога Магнуса. Немногочисленные, разрозненные отряды ливонцев не могли оказать действенного сопротивления армии царя и к началу августа московитяне осадили одну из самых мощных крепостей Ордена Феллин. По самым скромным подсчетам А. Н. Лобина московское командование сосредоточило под Феллином от 17 000 до 20 000 воинов, тогда как по сведениям С. М. Соловьева численность данной группировки составляла порядка 60 000 человек. На выручку осажденным гарнизонам двинулся отряд под командованием ландмаршала Ф. Белля. По словам Филюшкина к тому времени в Ливонии «…оставались только те, для которых слово «честь» было не пустым звуком, которые относились к своему рыцарскому званию всерьез и собирались погибнуть вместе с орденом». Именно таких людей собрал вокруг себя Филипп фон Белль. Правда, их оказалось немного и значительную часть отряда общей численностью около 900 человек составляли наемники.

Именно такие силы в полдень 2 августа 1560 г. ладмаршал Белль и повел в последнюю атаку Ливонского ордена, напав под Эрмесом на авангард главных сил московитян. Расчет ландмаршала строился на попытке застать врасплох спешившегося на отдых противника, а также на мужестве и профессионализме своих воинов. По единодушным отзывам историков рыцари сражались храбро, их дерзкое нападение могло принести успех, но исход сражения решило многократное численное преимущество московитян. Большинство нападавших, в том числе 261 рыцарь погибли в бою, в плен попали 120 рыцарей, 11 командоров и сам ландмаршал Белль. По воспоминаниям А. Курбского московские военачальники отнеслись к Беллю с должным уважением, приглашали ландмаршала с собой за стол и восхищались его умом и храбростью. Курский писал, что Белль видел причины падения Ливонского ордена в отступлении от католической церкви и широком распространении среди рыцарей «веры новоизобретенной», то есть протестантства и «невоздержания», из-за чего «…бог за преступление наше предал нас в руки врагам». Пленные были отправлены в Москву, при этом, как пишет Соловьев, воеводы просили Ивана не лишать Белля жизни. Однако ходатайство царских военачальников ливонскому ландмаршалу не помогло. При разговоре с Иваном в октябре 1560 г. Филипп фон Белль смело заявил: «Ливония стоит за честь, за свободу и гнушается рабством, а ты ведешь войну как лютый варвар и кровопийца. Ты неправдой овладеваешь нашим отечеством, не так, как прилично царю христианскому». Суровые слова ландмаршала вызвали гнев московского правителя, и по его приказу Беллю отрубили голову. В Москве и Пскове состоялись казни и других пленных рыцарей.

* * *

После разгрома отряда Белля войска Курбского сосредоточили усилия на осаде Феллина, обороной которого руководил бывший магистр Фюрстенберг. В крепости была сосредоточена почти вся артиллерия Ордена, в том числе, как пишет Соловьев «…18 больших стенобитных орудий и 450 средних и малых, всякого рода запасов множество». Гарнизон состоял из 300 наемников, которые в течение трех недель храбро защищали стены замка. Все это время Кеттлер пытался организовать помощь осажденным, но литовцы по-прежнему выжидали, а незначительные силы, которыми располагал магистр, были легко отброшены противником. К двадцатым числам августа в результате непрерывной бомбардировки «огненными кулями» город полностью сгорел, а в замке были разрушены внешние стены. Используя уцелевшие оборонительные сооружения и припасы, гарнизон еще мог продолжать сопротивление, но давно не получавшие жалования наемники взбунтовались. Напрасно Фюрстенберг предлагал им отдать все свое имущество — бунтовщики вступили в переговоры с московитянами и выговорили себе возможность свободно покинуть замок. 21 августа 1560 г. (по некоторым данным 30 августа) Феллин был сдан, наемники ушли с захваченной в городе добычей, включая имущество Фюрстенберга, а сам старый магистр был взят в плен московитянами. Подобно Беллю Фюрстенберга отправили в Москву, но судьба его была более счастливой: Иван приказал дать ему в кормление небольшой городок Любим в Костромской области, где он и умер через некоторое время. Надеждам же предавших Фюрстенберга наемников на свободу не суждено было сбыться: Кеттлер перехватил их в районе Риги и велел повесить за измену.

Окрыленные успехами московитяне безнаказанно опустошали страну, доходили до Вендена, Пернова, Ревеля, взяли все замки, попадавшиеся им на пути. В те дни, по словам Фелюшкина, Московия переживала новый военный триумф, покоряя себе третье по счету государство за последние восемь лет. Казалось, что уже никто не осмелится оказать московитянам сопротивления, но неожиданно войска князя Мстиславского вновь не смогли взять замок Вейсенштейн. Выступая в поход, Мстиславский не взял с собой артиллерию, и шесть недель атак на заблаговременно укрепленный Кеттлером замок не принес князю ничего кроме значительных людских потерь. Гарнизон под командованием рыцаря Каспара фон Ольденбокена успешно отразил все атаки противника и продержался до середины октября. Затем московитяне были вынуждены не только приостановить свое наступление, но и отступить в крепости, находившиеся под их контролем. По мнению некоторых историков, отказ московских войск от активных действий был связан с тем, что воеводы опасались удара со стороны находившихся под Ригой литовских войск.

В частности предполагается, что еще в августе того года, несмотря на усилия Вильно достичь дипломатического компромисса с Москвой, в Ливонии произошли первые боевые столкновения между литовскими и московскими войсками. В частности М. Стрыйковский в своей хронике упоминает, что передовой отряд литвинов в количестве 400 человек, которым командовал князь А. Полубенский, дважды вступал в бой с московским авангардом во главе с А. Курбским и в обеих стычках одержал победу. Псковская летопись напротив, сообщает, что «князь Андреи (Курбский — А. Р.) Литву побил»; упоминает о столкновениях с литовцами в 1560 г. и сам Курбский. Исход этих боев остается неясным, но многие историки полагают, что московские воеводы всерьез опасались столкновения с крупными силами литвинов. Подтверждает наличие таких опасений у своих военачальников и сам царь Иван, упрекавший позднее Курбского: «Како уже убо тогда (после взятия Феллина — А. Р.) от литовское рати детскими страшилы устрашистеся!»

На фоне одерживаемых московитянами побед над войсками Ордена такая осторожность царских воевод выглядела несколько странно. Во всех состоявшихся к тому моменту и в последующих сражениях Ливонской войны армии Московии неизменно имели количественное превосходство над силами противника. Правда, в литературе нет единого мнения об общей численности войск Ивана IV на начальном периоде войны в Прибалтике. Высказываемые историками оценки отличаются большим разнообразием: от «оптимистической» Н. М. Карамзина, полагавшего, что войска московитян насчитывали «до трехсот тысяч всадников и пеших», до «пессимистической» А. Н. Лобина, по мнению которого к началу 1560-х гг. «…численность русского войска составила около 100 тысяч или даже более ратных людей». Но в любом случае количество воинов, которыми располагали царские воеводы, было неизмеримо выше численности войска Литовского государства, определяемой в тысячах и лишь в редких случаях в десятках тысяч человек. Несомненно, царские воеводы имели общее представление о том, какое количество воинов Сигизмунд-Август смог направить в Ливонию и, тем не менее, предпочитали проявлять осторожность.

Объяснялось это тем, что литовское войско, уступая московитянам в численном отношении, сохраняло качественное превосходство в полевых сражениях, убедительно продемонстрированное в свое время К. И. Острожским в битве под Оршей. Московская армия, одерживавшая победы над плохо организованными и слабо вооруженными войсками татарских государств Поволжья, по мнению историков, не была готова к войне на западе, где приходилось встречаться со сложным военным искусством командиров и высокой индивидуальной подготовленностью бойцов наемных отрядов. Подчеркивая это обстоятельство, К. Валишевский пишет: «Главным достоинством ее (армии Московии — А. Р.) была выносливость и легкость передвижения. На маленьких, без подков и с плохой сбруей лошадях московские всадники совершали огромные переходы, подвергаясь большим лишениям и усталости… Но одна выносливость еще не составляет всего, что нужно для войска. Плохо обученные и недисциплинированные войска Ивана, в сущности, не знали даже элементарных начал своего дела. Напасть на врага и окружить его в два или три раза большими силами, оглушить криками и шумом музыки — это было боевой тактикой русских. По-своему храбрые, они даже тогда, когда их силы были сломлены, редко просили пощады. Но опрокинуть их было легко. Они не имели понятия о правильных стратегических приемах и были беспомощны».

Аналогичных оценок придерживаются: С. М. Соловьев, отмечавший: «Даже и в войсках литовских или, лучше сказать, между вождями литовскими, не говоря уже о шведах, легко было заметить большую степень военного искусства, чем в войсках и воеводах московских»; М. Н. Покровский, указывавший: «Феодальные ополчения московского царя не выдерживали схватки грудь с грудью против регулярных армий Европы»; А. А. Зимин, А. Л. Хорошкевич признающие, что «соседями России были государства, обладавшие более боеспособным войском» и другие исследователи, независимо от их отношения к Ивану Грозному. В силу указанных обстоятельств, после неудачи под Вейсенштейном и появления литовских отрядов царские войска и не стали предпринимать активных действий.

Сам московский правитель в конце лета — начале осени 1560 г. продолжал обмен дипломатическими посланиями и курьерами с литовско-польским государем. Однако главный интерес Ивана в тот период состоял не в обсуждении связанных с ливонским кризисом проблем, а в неожиданно открывшейся перспективе подчинить себе Великое княжество Литовское. Поспешное возвращение в Москву по осеннему бездорожью в конце предшествующего года не прошло бесследно для царицы Анастасии. Несколько месяцев она болела и 7 августа 1560 г. скончалась. По отзывам современников, Иван тяжело переживал смерть любимой женщины и от горя даже облысел. Ранняя смерть жены вызвала у него подозрения в отравлении Анастасии, он стал опасаться за свою жизнь и жизнь детей. Подозрения царя пали на его бывших советников протопопа Сильвестра и А. Адашева. Сильвестр был направлен на покаяние в Кирилло-Белозерский монастырь, а Адашев назначен воеводой в только что завоеванный Феллин. Вокруг Ивана IV стало формироваться новое окружение: князь И. Ф. Мстиславский, родственники умершей царицы В. М. Юрьев, Ф. И. Умной-Колычев, братья Захарьины-Юрьевы. Но в отличие от Сигизмунда-Августа, до конца своих дней не смирившегося со смертью Барбары Радзивилл и вступившего в новый брак только через два года после ее кончины, царь Иван стал подыскивать другую жену сразу после смерти Анастасии, или даже до ее кончины. Во всяком случае, уже в августе 1560 г., то есть в том же месяце, когда скончалась Анастасия, прибывшее из Москвы посольство во главе с Ф. Сукиным сделало намек на свадьбу царя с одной из сестер польского короля. С помощью такого брака, пишет Э. Гудавичюс, Иван хотел овладеть Ливонией, которую рассматривал в качестве приданого своей будущей жены. Интересно, что в данном случае он как бы забыл, что объявил Ливонию своей «вотчиной», а, следовательно, она никак не могла стать приданым польской принцессы. Но такая «забывчивость» царя объяснялась тем, что предложение Ивана о его свадьбе с сестрой Сигизмунда-Августа имело дальнюю, более существенную цель, чем мир в Ливонии. В Москве знали о поразившей литовско-польского государя тяжелой болезни, а его сестра, выйдя замуж за Ивана, как бы приносила царю права Ягеллонов на престол Великого княжества Литовского. По расчетам кремлевских политиков в случае смерти бездетного Сигизмунда-Августа Иван IV мог бы претендовать на литовский трон и чуть ли не получить его по наследству.

Желание московского правителя заключить столь многообещающий брак было настолько велико, что он перед отправкой Сукина в Вильно даже проконсультировался у Московского митрополита о том, не существует ли каких-либо преград для его свадьбы с католичкой. Кроме того, в связи с отсутствием в Кремле необходимых сведений послу были даны подробнейшие инструкции о том, что он должен сначала разведать о возрасте, здоровье, красоте и прочих достоинствах сестер Сигизмунда-Августа и только после этого назвать имя невесты. По прибытии в Литву, руководствуясь данными ему наставлениями, Сукин определил наиболее приемлемую кандидатку в жены своего повелителя и заявил, что Иван хотел бы жениться на младшей из сестер — Екатерине. Предложение московитян стало для литовской стороны неожиданностью и Ягеллону пришлось отговориться тем, что вопрос о браке сестры ему необходимо, в соответствии с волей отца, согласовать с императором, ближайшими родственниками и Коронной радой. По мнению А. Н. Янушкевича, Сигизмунд-Август прекрасно понимал, что при наличии глубоких противоречий в двусторонних отношениях брак Екатерины и Ивана не решит ключевые политические проблемы. Тем не менее, он не отказывался от переговоров о браке, рассчитывая, судя по всему с их помощью потянуть время. Переговоры могли гарантировать временный мир в Ливонии, а, следовательно, задача организации обороны в сложный зимний период переставала быть такой актуальной. Несколько опережая события, сообщим, что в ходе следующего раунда переговоров Ягеллон выставит обязательным условием брака Екатерины с царем подписание «вечного» мира и возвращение Смоленска. Требования польского короля окажутся неприемлемыми для Ивана, и ему вновь придется искать жену вне круга европейских принцесс.

Под завесой переговоров о браке Екатерины и московского царя Вильно продолжало расширять зону своего влияния в Ливонии. Осенью 1560 г. литовцам были переданы несколько стратегически важных замков: Кокенгаузен, Роннебург, Венден, Трикатен, Гельмет, Эрмес и Каркус. Это позволяло Великому княжеству контролировать ливонскую территорию приблизительно до границы между современными Латвией и Эстонией. Кроме того, литовский гарнизон временно разместился в Ревеле. Однако пассивное поведение литвинов вызывало все большее разочарование у ливонских властей. Силы Ордена после поражений под Эрмесом и Феллином были совершенно истощены, и Кеттлер обратился с просьбой о помощи к королю Швеции Эрику XIV, обещая взамен территориальные уступки. Шведы, которые уже вели переговоры с властями Ревеля, в помощи Ордену отказали. В свою очередь литвины, убедившись, что дипломатическое решение ливонской проблемы с Московией невозможно, решили активизировать свои действия по защите переданных им земель. Прорабатывалась даже возможность совместного похода литовских и татарских сил против Московии, возглавить который, по сведениям В. Ульяновского, должен был киевский воевода В.-К. Острожский. Кроме того, для улучшения отношений между входившими в состав замковых гарнизонов в Ливонии наемниками и местным населением были установлены специальные цены и определен порядок разрешения возникающих между жителями и солдатами конфликтов.

Однако узнав об усилении литовской группировки, московитяне, как мы уже упоминали, отошли под защиту захваченных ими замков, Ни те, ни другие не отваживались войти в зону, контролируемую другой стороной. Надвигавшаяся осенняя распутица не благоприятствовала проведению боевых действий и, посчитав задачи, поставленные перед «посполитым рушением» выполненными, 10 октября Литва распустила своих ополченцев. На этом принесшая московским войскам огромные достижения кампания 1560 г. закончилась. Поиски властями Великого княжества Литовского возможного компромисса с Московией не увенчались успехом. Ливонскую проблему предстояло решать силой оружия и обе стороны понимали, что их ждет долгая, трудная война. Перевес сил и инициатива были пока на стороне царя, но как указывает М. Хельман оккупация Дерпта и начавшаяся торговля Москвы через Нарву полностью изменила ситуацию на Балтийском море. Балтийские страны не могли более безучастно взирать на распад Ливонии, и вмешательство Литвы, Дании, Швеции воспрепятствовало дальнейшему продвижению Московии. «Царю, — пишет Хельман, — не удалось предотвратить вмешательство соседних держав ни угрозами, ни переговорами. Это была первая явная внешнеполитическая неудача, которую не могла компенсировать расцветающая торговля через Нарву».

* * *

На южном направлении 1560 г. ознаменовался дальнейшим укреплением официально дружественных отношений между Великим княжеством Литовским и Крымским ханством. В знак своего расположения к литовско-польскому монарху хан Девлет-Гирей, следуя примеру предков, выдал Сигизмунду-Августу ярлык на владение всеми землями юго-западной Руси. Ягеллон, не забывая о существенной разнице между словами и делами крымчаков, с одной стороны усиливал сторожевую службу на Брацлавщине, а с другой в письме В. К. Острожскому от 14 ноября 1560 г. решительно требовал, чтобы киевский воевода «…с пильностью того досмотрел, абы нихто для чиненья шкод на поле служебников своих и козаков посылати не смел… абы подцаным цесара его милости турецкого и влусам цара перекопского шкод чынити прычыны не мели». Внимание Ягеллона было сосредоточено на войне в Ливонии, и он старался поддерживать мир с татарами без направления на юг значительных ресурсов.

Тем временем Москва, еще в начале года продемонстрировавшая пренебрежительное отношение к Девлет-Гирею, стала предпринимать запоздалые пытки восстановить отношения с Бахчисараем. После отстранения от власти главных инициаторов антикрымского курса, царь поспешил переложить на них ответственность за прежние враждебные действия против татар. В письме крымскому повелителю Иван, в частности писал: «А некоторые наши люди, более близкие промеж нас, с братом нашим Давлет-Гиреем царем ссорили, мы то выявили, и на них немилость свою наложили, некоторые умерли, а других разогнали прочь». В числе попавших в немилость царя оказались и те, кто непосредственно возглавлял дерзкие рейды к крымским границам. Историки отмечают, что в те же весенние месяцы 1560 г., когда А. Адашев был отправлен в Ливонию, началось охлаждение взаимоотношений между Иваном IV и Д. Вишневецким. Предпринятый весной того же года очередной поход князя Дмитрия и его козаков на Азов, московские дипломаты подавали как частную инициативу Вишневецкого и, как сообщает Н. Яковенко, возможно даже предательски проинформировали крымского хана о плане козацкого вожака напасть на Крым.

Несмотря на то, что упомянутый поход на Азов князь Дмитрий был вынужден совершить только со своими запорожцами, донцами и черкесами, власти Османской империи отнеслись к отражению нападения отважного козака со всей серьезностью. Через расположенный в устье Дона Азов с прилегающих к крепости территорий поставлялось продовольствие в Стамбул. Осада, а тем более захват Азова козаками могли вызвать в столице империи значительные трудности. Во избежание неприятностей турки послали для защиты Азова и Крыма эскадру из 7 военных кораблей и даже планировали сформировать специальное войско из добровольцев, усиленных отрядами янычаров, крымских татар и бояр Молдавии и Волощины. Описывая данный эпизод в боевом пути Вишневецкого, Яковенко приводит слова французской исследовательницы Ш. Лемерсье-Келькеже о том, что реакция Стамбула на действия Вишневецкого являлась уникальной, поскольку это был едва ли не единственный случай в истории Порты, когда масштабные военные приготовления «…направлялись не против государства, а против отдельной личности, названной наибольшим врагом Оттоманской империи». В связи с усилением турками обороны Азова сил, которыми располагал «Дмитрашка» (как турки называли между собой Д. Вишневецкого) было явно недостаточно для реализации задуманных им планов. Ни захватить Азов, ни высадиться в Крыму Вишневецкому не удалось, но для турецких властей, хорошо осведомленных о дерзких операциях князя, он оставался опасным врагом, осмелившимся посягать на интересы империи.

В свою очередь нежелание московского правителя поддерживать замыслы козацкого вожака и намерение Ивана IV отправить Вишневецкого с миссией к черкесам на Кавказ, со всей очевидности показывали, что князь Дмитрий больше Кремлю не нужен. Изменение позиции Москвы в отношении Вишневецкого было столь очевидным, что его заметили даже в Стамбуле. В июне 1560 г. к бею Кафы поступило письмо, в котором сообщалось, что московский правитель отказался от «Дмитрашки» и не хочет нести за него ответственность. Несомненно, в Москве рассчитывали, что удаление из окружения царя людей, с чьими именами связывался прежний антитатарский курс Кремля, будет способствовать существенному улучшению отношений с Бахчисараем и Стамбулом. Но, как показали события, этот расчет Кремля не оправдался, а князю Вишневецкому пришлось задуматься о своей дальнейшей судьбе.

После отказа Сигизмунда-Августа выдать свою сестру за Ивана IV следующий раунд переговоров между Литвой и Московией состоялся только в начале 1561 г. Прибывшее в Москву посольство во главе с маршалком Я. Шимковичем вновь потребовало заключения «вечного мира» на условиях возвращения всех захваченных московитянами земель, прежде всего Смоленска. Московская сторона соглашалась только на продление перемирия при условии, чтобы оно не распространялось на Ливонию. Одержав фактически военную победу над Орденом, царь не намеревался безучастно наблюдать, как незанятые его войсками ливонские территории переходят под контроль Литвы, Дании и Швеции. В ходе переговоров его дипломаты прямо заявили литвинам, что Иван за Ливонскую землю «стоит, как хочет», что было неприкрытой угрозой противодействовать польскому королю в Прибалтике с помощью военной силы. Переговоры закончились ничем, и в феврале дипломатические представители литовского правительства покинули Москву. Переговорный процесс был заморожен, и спустя несколько месяцев граница между странами закрылась из-за начавшихся в Прибалтике военных действий.

В Вильно всерьез восприняли высказанные в ходе переговоров угрозы московитян. 21 марта 1561 г. всем старостам пограничных замков на восточной границе было направлено предписание, «…абы до замкох своих ехали и у осторожности мешкали». В апреле был объявлен сбор «посполитого рушенья» всех западных регионов Литовского государства. Согласно разосланному оповещению ополченцам следовало прибыть в ливонский город Зельбург в конце мая. Одновременно в целях усиления своих войск литовские власти принимали меры для привлечения известных своей хорошей выучкой польских наемников. Однако поляки наотрез отказывались воевать под руководством литовских военачальников. В переданном Сигизмунду-Августу в апреле 1561 г. перечне условий польские ротмистры потребовали отдельного гетмана, поскольку голоса литовцев «…при выдаче приказов мы слышать не хотим, потому что польская нация рождена в прекрасной и благодарной свободе» и не привыкла ни к чужеземскому командованию, ни к чужой верховной власти, ни к чужому языку. Требования ротмистров были удовлетворены, Ягеллон поручил командование польскими наемными частями люблинскому каштеляну Ф. Зебжидовскому, но их прибытие на фронт ожидалось не ранее середины-конца лета того же года.

* * *

С момента вступления в прибалтийский конфликт Литва последовательно укрепляла свои позиции в Ливонии. Уклоняясь от активных боевых действий правящие круги Вильно сознательно выжидали, когда безнадежное положение Ливонии само приведет ее к подчинению Великому княжеству. В тонкостях этой сложной игры хорошо разбирался канцлер Н. Радзивилл Черный. Не акцентируя внимания на различиях в позиции Рады панов и монарха по ливонской проблеме, канцлер умело подталкивал Сигизмунда-Августа к нужным литовцам действиям в указанном направлении. 30 мая 1561 г., после того как Ревель сдался Швеции и стало известно о переговорах шведов с Ригой, Ягеллон написал по просьбе Радзивилла Черного магистру Ордена Кеттлеру, что Виленский договор уже не отвечает реальности и требуется новое соглашение. В новом договоре канцлер рассчитывал закрепить прямое подчинение Ордена Литве и ради этого был готов немедленно отправиться в Ливонию. Однако магистр медлил и в начале июня, понимая, что время работает против ливонцев и необходимо взять очередную паузу, Ягеллон с подачи Н. Радзивилла известил Кеттлера, что канцлер не приедет, пока не получит ответ. Тем временем литовские войска продолжали подготовку к боевым действиям, хотя из-за нехватки фуража выступление «посполитого рушения» пришлось перенести на середину июня. Но даже без ополчения к середине 1561 г. Литва сумела разместить в Ливонии 11 конных и 18 драбских рот общей численностью более 1 200 всадников и 1 050 драбов. С разрешения местных властей наемники заняли замки в важнейших стратегических точках, обеспечив контроль Литвы над большей частью ливонской территории.

Необходимое для наступательных действий «посполитеє рушение» не удалось собрать ни к середине июня, ни к началу июля. В письме великому гетману король с возмущением констатировал, что «…многие за сплошеньством и недбалостью своею и до сего часу з домов своих не выехали». В качестве чрезвычайной меры были сделаны объявления о сборе «посполитого рушения» на рынках и в храмах. Это возымело свое действие, и том же месяце литовское ополчение под командованием великого гетмана Н. Радзивилла Рыжего вступило в Ливонию. В качестве основной задачи группировки Радзивилла, о численности которой в литературе не сообщается, было определено продвижение в направлении Риги, чтобы путем освобождения от московитян ливонских земель добиться от Ордена и рижского магистрата согласия на подчинение Литве. Наиболее громким событием летней кампании 1561 г. стала осада литвинами оборонявшегося московским гарнизоном замка Тарваста (литовское название Таурус, русское — Тарвас). По сведениям М. Стрыйковского осада Тарваста наемниками во главе с Ю. Тышкевичем и Г. Тризны продолжалась без особых успехов в течение трех недель. В конце августа 1561 г. к осажденному замку подошли основные силы литовцев под командованием Н. Радзивилла Рыжего. Для плотной осады и участия в штурме шляхте даже пришлось «слезть с коней», что в практике благородных ополченцев было крайне редким явлением. Очевидно, удовлетворения от такого способа ведения боевых действий шляхта не испытала, поскольку из сообщения королю гетмана Радзивилла известно, что находившиеся в лагере под Тарвастом паны и шляхтичи категорически высказывались за роспуск войска после взятия замка. В ответ Сигизмунд-Август настойчиво требовал, чтобы «посполитое рушение» осталось в Ливонии до прихода польского наемного контингента, отправленного в Прибалтику в начале августа.

После двух недель подготовки стены Тарваста были взорваны и 31 августа замок пал. Стрыйковский пишет, что Тарваст литовцы взяли штурмом, тогда как московские источники сообщают, что атаку противника удалось отбить, а гарнизон сдался в обмен на обещание свободы. Очевидно, какая-то договоренность между осаждавшими и защитниками замка все-таки существовала, поскольку московитян, предварительно ограбив, действительно отпустили. Но независимо от того, при каких условиях литвинам удалось захватить Тарваст, участь командовавших его обороной московских воевод была тяжелой. После возвращения из Литвы Иван наложил на них опалу и разослал «…по городам в тюрьмы, а поместья их и вотчины велел государь взять и раздать в раздачу». Литовцы же после захвата Тарваста, не стали восстанавливать его укрепления. Опустошив город и некоторые находившиеся под контролем Московии земли, войска Радзивилла покинули замок, а «посполитое рушение» вероятно, было распущено. Московские воеводы, долго совещавшиеся в период осады Тарваста, выступить против основного литовского войска так и не отважились. Через некоторое время после ухода противника московитяне вернулись в Тарваст и разрушили остатки его укреплений. Частичный реванш за поражение под Тарвастом царские военачальники смогли взять только в сентябре, когда под Пернау разбили отряд литовцев.

Таким образом, война Московии с Великим княжеством Литовским из-за Ливонии стала реальностью, а впереди Ивана IV могли ожидать еще и конфликты с датчанами и шведами, также посягнувшими на объявленные царем своей «вотчиной» земли. Из-за вмешательства других стран, пишет Л. Н. Гумилев, в 1561 г. правительству Ивана Грозного вновь пришлось решать вопрос: сворачивать ли военные действия в Ливонии, перенося усилия на южные рубежи, или пытаться ликвидировать западноевропейский плацдарм? Однако, продолжает Гумилев, покорить Крым в реальных условиях XVI в. было призрачной мечтой, «…а вот стремление устранить немецкую угрозу и тем продолжить политику Александра Невского было и естественно, и осуществимо». При этом, увлекшись темой «вечной немецкой угрозы» Лев Николаевич не указывает, что в 1561 г. ни Орден, ни другие образования Ливонии не представляли никакой угрозы Москве, а, следовательно, «продолжать политику» А. Невского, неизменно изображаемого российской историографией в качестве защитника от «крестового нашествия» не было никакой необходимости. Подчеркивая это обстоятельство, Л. Усыскин пишет: «Ливонский орден соседствовал с русскими землями с XIII века и при этом никогда не обладал над соседями заметным военным превосходством. За это время случалось много разного, — были и столкновения, были и союзы с русскими городами — но никогда, ни разу конфликт Ордена и русских не угрожал самому существованию одной из сторон. (Магистр Кеттлер, конечно же, не читал советских учебников истории про Александра Невского и не смотрел фильм Эйзенштейна — он, мы полагаем, опирался на более достоверные источники сведений.) Причина этого была банальна: взаимная торговая заинтересованность».

Странным выглядит указанное высказывание Гумилева и с той точки зрения, что, как признает сам Лев Николаевич, вести войну на два фронта Московия была не способна, а на юге ей продолжало угрожать Крымское ханство. Еще меньше царь Иван был готов к войне на три, а то и на четыре фронта, а потому его дипломаты начали переговоры со шведами о перемирии. В ходе переговоров вопрос о занятом Шведским королевством Ревеле московитяне благоразумно не поднимали. 20 августа 1561 г. в Новгороде стороны подписали перемирие сроком на 20 лет, по которому шведский король обязывался не помогать литовско-польскому монарху и Ливонскому ордену против Москвы. Теперь царь мог сосредоточить свои усилия против своего основного противника — Великого княжества Литовского. Дополнительным личным стимулом для Ивана в войне против Ягеллона стало оскорбление, которое высокомерный царь испытывал из-за отказа Сигизмунда-Августа выдать за него замуж свою сестру. Неудачные переговоры об указанном браке существенно ухудшили взаимоотношения между двумя правителями, и по выражению К. Валишевского Екатерина Ягеллонка могла стать «…новой Еленой (Троянской — А. Р.), из-за которой собирались воевать народы».

* * *

Ход военной кампании 1561 г. убедительно свидетельствовал, что хронические недостатки военной организации Литвы — медленный сбор ополчения, уклонение шляхты и магнатов от военной службы и недостаток денежных средств — продолжали усиливаться. Все острее становилась и проблема взаимоотношения войск с местным населением независимо от того, где — в Великом княжестве или в Ливонии — находились воинские формирования и кто — ополченцы или наемники — были в их составе. По установленному порядку войска должны были покупать продовольствие по рыночным или специальным ценам. Однако на практике они зачастую просто отбирали продукты у мирного населения под угрозой оружия, из-за чего дело доходило до столкновений. По сведениям А. Н. Янушкевича уже в 1560 г. проход воинских отрядов через шляхетские имения нанес их владельцам огромный ущерб. Однако винить войска в незаконных действиях было трудно, поскольку они действительно испытывали постоянный недостаток в продовольствии и фураже. По этой причине великий гетман Н. Радзивилл Рыжий сообщал королю в августе 1561 г. из лагеря под Тарвастом, что ополчение не сможет находиться в Ливонии больше двух недель.

Дополнительным бременем для населения стали увеличившиеся военные налоги. Огромные расходы на содержание наемных контингентов (как сообщает Э. Гудавичюс в течение 1560–1561 гг. в гарнизонах 20 ливонских замков состояло в общей сложности до 7 000 жолнеров) нельзя было покрыть при прежней норме военных налогов. В связи с этим литовскому правительству пришлось пойти на ряд непопулярных мер. В августе 1561 г. было решено собрать до 28 октября того же года серебщину по существенно возросшей ставке 15 грошей с волоки, а затем эта норма была увеличена до 20 грошей. При отсутствии денежных средств, сбор разрешалось вносить продовольствием, в первую очередь зерном, а неплательщикам налогов рассылались «листы увяжъчие». Благодаря подобным мерам и начавшимся поступлением платежей из Ливонии, во второй половине 1561 г. удалось собрать серебщины на сумму около 111 тысяч коп грошей, хотя общий уровень платежной дисциплины и оставался невысоким. В это же время правительство попыталось запретить вывоз за границу основных продовольственных товаров. Целью действий властей было создание определенного продовольственного запаса, чтобы жолнеры «выживенье мели», а также для непредвиденных ситуаций. Кроме того, для привлечения в казну денежных средств, властям пришлось пойти на резкое увеличение раздачи государственных земель в залог частным лицам. В том же 1561 г. за счет таких раздач удалось дополнительно получить более 67 тысяч коп грошей.

Пока правительство в Вильно с большим или меньшим успехом решало сложные проблемы финансового и материального обеспечения своих войск, великий гетман Н. Радзивилл Рыжий стабилизировал ситуацию в Ливонии и открыл путь дипломатам. В августе его двоюродный брат Н. Радзивилл Черный привел в Прибалтику дополнительно 3 000 воинов. Литовский канцлер не имел намерения принимать участие в боях. Его целью были переговоры с Ригой, в ходе которых Радзивилл Черный надеялся склонить горожан к переходу под протекторат литовско-польского монарха. 23 августа в сопровождении впечатляющей свиты из 900 человек канцлер Великого княжества прибыл в Ригу. По описанию Гудавичюса, козыряя военными успехами Литвы и дипломатическими достижениями Сигизмунда-Августа, Радзивилл «…не скупился на обещания перед рижанами, гарантировал, что будет получено отпущение Германского императора, освобождающее от присяги на верность ему». Еще одним препятствием в переговорах с ливонцами являлось то обстоятельство, что господствующим вероисповеданием в Литве и Польше являлся католицизм, а население Прибалтики исповедовало протестантство. Рижан волновал вопрос о сохранении их веры и 8 сентября Радзивилл издал акт, гарантировавший горожанам политические и конфессиональные свободы. Кроме того, в ответ на требование городского совета Риги подтвердить сохранение судопроизводства и торговых привилегий, акт с соответствующими гарантиями подписал и король Сигизмунд-Август. Но, несмотря на все уступки, убедить рижан присоединиться к Литве так и не удалось. Однако, пишет далее Гудавичюс, «… они уже не стали категорически отвергать эту идею. Тем самым было устранено рижское препятствие в ливонском вопросе, и 10 тыс. золотых, потраченных Радзивиллом на эту экспедицию, не пропали даром. Была подготовлена почва для переговоров с представителями всей Ливонии».

Переговоры с магистром Ливонского ордена, рижским архиепископом и представителями города Риги об условиях инкорпорации Ливонии в состав подвластных Ягеллону стран начались в Вильно осенью 1561 г. В столице Литвы собрался сейм, на котором присутствовал Сигизмунд-Август, но непосредственное руководство переговорами с ливонцами осуществлял канцлер Н. Радзивилл Черный. Неудовлетворенные объемами и эффективностью помощи Литвы ливонцы стремились перейти под протекторат не только Великого княжества, но и Польского королевства. В свою очередь, Рада панов во главе с канцлером Радзивиллом не желала делиться с Короной выгодами от присоединения Ливонии. Дополнительным препятствием стало заявление присутствовавшего на литовском сейме краковского епископа Ф. Падневского о том, что представители Польши не имеют полномочий для решения вопроса о двойном протекторате над Ливонией. Переговоры на какое-то время зашли в тупик. Однако угроза новых нападений московитян и напоминания о скором отъезде короля в Польшу подталкивали к поиску решений и магистр Ливонского ордена, и рижский архиепископ приняли условия литовцев. Представители Риги их отвергли, и в дальнейшей работе над соглашением не участвовали. Выражая лояльность Сигизмунду-Августу, рижане соглашались только на сотрудничество в военной сфере, но литовский гарнизон там так и не был размещен.

28 ноября 1561 г. договор о подчинении Ливонского ордена и Рижского архиепископства Великому княжеству Литовского (Pacta Subiectionis) был подписан. В соответствии с его условиями территория Ливонии, за исключением оккупированных московитянами и переданных шведам и датчанам земель, а также г. Риги делились по реке Даугаве на две части. На территориях, расположенных по левую сторону от реки образовывалось светское герцогство Куронское (Курляндское) и Земгальское (Семигальское), называемое обычно Курляндское герцогство, находившееся в ленной зависимости от Литвы. Готард Кеттлер и его потомки получали это герцогство в качестве наследственного владения вплоть до полного прекращения их рода. На территориях, расположенных по правую сторону от Даугавы, с включением земель Рижского архиепископства образовывалось Задвинское герцогство, формально принадлежавшее Сигизмунду-Августу как верховному правителю. Полномочия администратора, управлявшего этими землями, были возложены на Г. Кеттлера. Генеральным уполномоченным Сигизмунда-Августа по делам Ливонии стал Н. Радзивилл Черный. По условиям договора ливонцам разрешалось иметь собственную монету, номинал которой не отличался от литовского гроша, их судебные органы получали автономный статус, вводился запрет торговли для евреев. О вознаграждении бывших орденских руководителей должны были заботиться король Сигизмунд-Август и герцог Кеттлер. Рижский архиепископ присягнул литовско-польскому государю только от своего имени, поскольку не имел полномочий от всего архиепископства. Определение характера отношений между вновь созданными герцогствами и Польшей было отложено на будущее. В случае, если бы польский сейм не подтвердил акта инкорпорации, оборону Ливонии должна была взять на себя одна Литва.

Кроме акта об инкорпорации, пишет Л. А. Арбузов, в Вильно литовско-польским монархом была дарована всем сословиям, рыцарству и городам Ливонии жалованная грамота (privelegium Sigismundi Augusti). В состоявшей из 27 статей грамоте Ягеллон обещал охранять и защищать новых подданных, а также получить согласие Священной Римской империи на изменение статуса Ливонии. Одновременно Сигизмунд-Август признавал лютеранское богослужение ливонцев, все их привилегии, законы, обычаи и права, в том числе и права землевладельцев на их земли. Также король соглашался с тем, что «…все должностные лица, а после заключения мира также начальники замков, всегда будут назначаемы из немцев и по возможности из местных уроженцев». Таким образом, ливонцы сохранили полную самостоятельность во внутриполитических делах, а бывшая Ливония фактически получила статус «государства в государстве». В свою очередь, руководство Литвы благодаря военным гарнизонам имело возможность контролировать ситуацию на новых территориях. Пойти на прямое подчинение Ливонии Великому княжеству или Польскому королевству Сигизмунд-Август не мог из-за опасения испортить отношения со Священной Римской империей, чьим вассалом раньше считалась Ливония. По мнению Янушкевича в компромиссном характере решения «ливонской проблемы» хорошо видно использование методов, свойственных политической деятельности Сигизмунда-Августа, не очень любившего обращаться к военным средствам.

Оценивая значение договора 1561 г. об инкорпорации Ливонии в состав Великого княжества Литовского историки отмечают, что его подписание стало несомненным политическим успехом Вильно. Благодаря последовательному сочетанию активной дипломатии и минимальных военных усилий Литва сумела обойти конкурентов и получила большую часть территории прежней Ливонии. Литовское руководство, трезво оценивавшее собственные ограниченные возможности, сумело использовать благоприятные обстоятельства и успешно реализовать свои геополитические замыслы по присоединению обширного участка балтийского побережья. Сам Виленский договор 1561 г., сознательно повторявший основные условия секуляризации Тевтонского ордена в 1525 г., стал удачным компромиссом между ливонской знатью и правящими кругами Великого княжества Литовского. Но это соглашение, по словам Э. Гудавичюса, «…не ослабило национального угнетения крестьян — латышей, ливов и эстонцев, тем более оно не устранило социального гнета. К Литве была присоединена не Латвия, а именно Ливония».

Оборотной стороной достигнутого успеха было то, что Литва пообещала ливонцам больше того, что на самом деле могла дать. Обязательство защищать Ливонию ложилось фактически на одну Литву, что требовало от страны дальнейшего напряжения и без того недостающих сил. Удары царских войск привели к увеличению не Московского, а Литовского государства и теперь следовало отстоять это приобретение в боях с той же самой Московией, а, возможно, Данией и Швецией. При этом не следовало рассчитывать на активную помощь шляхты при изыскании необходимых для войны ресурсов, поскольку благородное сословие Литвы не получило права приобретать в Ливонии земли и занимать прибыльные должности. В условиях истечения срока перемирия с Московией и угрозы возобновления полномасштабной войны, теперь еще и из-за Ливонии, это не могло не вызывать тревоги. Обоснованность опасений литовской политической элиты подтверждала и нервная реакция Москвы. На сообщение Сигизмунда-Августа о подписанном в Вильно договоре Иван IV незамедлительно потребовал «вернуть» ему Киев, Волынь и Подолье, ничуть не задаваясь мыслью о том, на каком основании земли русинов должны были стать компенсацией за самовольно объявленную царем своей «вотчиной» Ливонию.

* * *

16 мая 1561 г. в возрасте 73 лет в своем родовом замке умер великий коронный гетман Ян Амор Тарновский, и поныне считающийся одной из выдающихся личностей в польской истории. Наследником умершего магната стал его сын Ян-Кшиштоф. Для киевского воеводы князя В.-К. Острожского смерть тестя означала, что он лишился могущественного покровителя. Но к тому моменту Василий-Константин уже занимал высокое положение и мог самостоятельно позаботиться о своей карьере и дальнейшем увеличении родового состояния. Владея обширными территориями на Волыни, Острожский хорошо видел уязвимость своих владений от нападения татар с юга, в результате которых местные жители и сам князь несли огромные потери. Линия обороны южной Волыни шла по рекам Случ, Хомора, Горынь, но расположенные на этой линии Красилов, Острополь, Любар серьезными защитными сооружениями не располагали. Кроме того, существовала настоятельная необходимость закрыть брешь между Красиловым и Острополем путем возведения хорошо укрепленного замка. В этом случае возникла бы непрерывная линия обороны из расположенных на расстоянии 20–30 верст замков, что позволило бы держать под постоянным контролем весь юг Волыни. За решение этой задачи В.-К. Острожский и взялся в начале 1560-х гг.

При определении места будущего замка выбор князя пал на принадлежавшее В. Лабунскому село Колищинцы на реке Случь между несколькими поместными комплексами Острожчины. В январе 1561 г. киевский воевода выкупил у соседа это село за большую по тем временам цену — 5 000 коп грошей. В марте того же года Василий-Константин получил от Сигизмунда-Августа разрешение на основание на этом месте города с предоставлением ему магдебургского права. Судя по имеющимся данным, князь Острожский незамедлительно приступил к строительству города и замка, и в последующие годы вкладывал в этот проект много энергии и материальных средств. В честь своего великого отца Василий-Константин назвал новый город Константиновом, который в следующем столетии был переименован в Староконстантинов (ныне город в Хмельницкой области Украины).

Первая половина 1561 г. отмечена и активной деятельностью В.-К. Острожского в качестве высшего должностного лица Киевщины и Волыни. В марте месяце князь с тревогой сообщал Ягеллону о появлении «на врочищи Курчугане» шеститысячного войска татар, которые имеют «…злыи умыслъ, скоро воды збегуть, под которие места наши подольские або теж Браславъль и Веницу вторгънути». Получив сообщение Острожского, Сигизмунд-Август направил Волынской шляхте, князьям ВишневецКим, Кошерским, Збаражским, Чорторыйским, Заславским, Ружинским и православным владыкам приказ «в готовости бытии» и по первому призыву киевского воеводы и маршалка Волынской земли явиться в его распоряжение «с почтом своим конъно, збройно, яко служъбу земъскую служити». Однако Волынские магнаты приказ монарха проигнорировали, что, по мнению В. Ульяновского, могло свидетельствовать о низком авторитете князя Василия-Константина среди местной знати. По жалобе Острожского Ягеллону пришлось повторно потребовать от магнатов выполнения службы «нашои господаръскои и земъскои», но судя по сообщению источников о разорении крымчаками в том году Брацлава и Винницы, приказ монарха так и не был исполнен надлежащим образом.

Из переписки киевского воеводы и короля начала 1561 г. также известно, что пренебрежительное отношение к исполнению своего долга демонстрировали не только многие магнаты, но зачастую и государственные служащие. По приказу короля старосты Могилевского, Мозырского, Рогачевского, Чечерского, Пропойского и Любошанского поветов должны были поставить дерево для ремонта Киевского замка. Но осмотрев сплавленный по Днепру лес, князь Острожский был вынужден доложить Ягеллону, что «…дерево все подлое, никчемъное, ку будованью замъку негодное». Разгневанный король потребовал от урядников поставить новые партии леса, чтобы при этом каждый из них «сам досмотрел, абы было выготовано дерево доброе», но из-за указанной задержки с материалами Острожскому пришлось перенести ремонт замка на более поздние сроки. Да и сам киевский воевода тоже не отличался излишним рвением при выполнении своих обязанностей. Известно, что вскоре князь покинул древнюю столицу Руси и большее время проводил на Волыни, занимаясь своими делами, в том числе и упомянутым строительством Константинова.

Конечно, это не следует понимать так, что В.-К. Острожский совершенно устранился от выполнения предусмотренных его должностями полномочий. Известно, что осенью 1561 г. киевский воевода и черкасский и каневский староста по договоренности с крымским ханом производили набор белгородских татарских козаков, чтобы они «…теперь еще перед зимою до земли Московское шли, а там неприязни доводили». Такие «партизанские» действия литовских урядовцев, а главное раздражение царя, вызванное договором об инкорпорации Ливонии в состав Великого княжества, могли подтолкнуть Московию к нападению на литовские земли, в том числе и на Киевщину. Возраставшая по мере истечения срока перемирия между Вильно и Москвой угроза требовала присутствия всех руководителей обороны русинских воеводств на своих местах. Поэтому поступавшие к Сигизмунду-Августу известия об отсутствии князя Острожского в Киеве вызвали откровенное возмущение монарха. В письме Н. Радзивиллу от 20 декабря 1561 г. Ягеллон с раздражением отмечал, что своим отсутствием киевский воевода «…замок наш в значительную опасность ставит, особенно же в это весьма опасное время», и выражал опасение, что из-за «вольности» Острожского «…как бы Киев мы в конец не потеряли». Но справедливое возмущение короля вряд ли способствовало более частым появлениям Василия-Константина в древней столице Руси.

Насколько власти Литвы считали реальным нападение Московии на их земли на рубеже 1561–1562 гг. судить трудно. С одной стороны, в начале декабря великокняжеская канцелярия разослала уведомления о сборе «посполитого рушения». Повторный в течение года, да еще в зимний период сбор ополчения был для Литвы явлением неслыханным, что можно расценивать как доказательство нависшей над страной величайшей опасности. С другой стороны, как справедливо отмечает А. Н. Янушкевич, в тех же уведомлениях указывалось, что нежелающие явиться на службу могут откупиться за две копы грошей за всадника. Вероятно, инициаторы сбора ополчения и не рассчитывали созвать шляхту в столь непривычное для нее время. Правительство нуждалось в деньгах для содержания гарнизонов в Ливонии, усиленных в том же месяце новыми ротами наемников, и объявление о сборе ополчения стало всего лишь средством для изыскания дополнительных средств. В любом случае, правящие круги Великого княжества готовились к возможному обострению ситуации, и пренебрежительное отношение к своим обязанностям высокопоставленных вельмож вызывало у них возмущение.

Наряду с усилением воинского контингента литовское правительство искало пути для снижения уровня противостояния в Прибалтике. Рассчитывать на мир с Московией не приходилось, но с помощью переговоров и брачной дипломатии можно было попробовать избежать войны с Данией, и с расширявшей свое присутствие в Ливонии Швецией. Герцог Магнус добивался руки сестры Сигизмунда-Августа Анны, и в Данию отправили посольство для переговоров о подписании союзного договора. С правившим в Финляндии шведским кронпринцем Юханом удалось договориться о его браке с младшей сестрой Ягеллона Екатериной. Подписавший с Московией договор о перемирии брат шведского кронпринца король Эрик XIV возражал против этого брака. Тем не менее, в октябре 1561 г. в Вильно состоялась помолвка Юхана и Екатерины, а в начале следующего года они обвенчались. По словам Н. Дейвиса, основное приданое невесты состояло из замороженного в Неаполе богатства ее матери Боны Сфорцы, хотя была надежда, что его удастся получить благодаря влиянию католических иерархов и Папы на короля Испании. Однако заключенный вопреки воле шведского правителя брак не привел к улучшению отношений между Вильно и Стокгольмом. После приезда молодоженов в Швецию Эрик XIV отправил самовольного брата и Екатерину в заточение, где они провели несколько лет. Там же в застенках в 1566 г. у них родился сын Сигизмунд, будущий король Речи Посполитой Сигизмунд III Ваза.