Глава LII. Варшавская рецессия, победы и поражения

Год 1563 г. в истории украинского козачества отмечен трагическим событием, произошедшим не на степных просторах Приднепровья, а в Молдавском княжестве и в столице Османской империи. Именно в тот год оборвалась жизнь прославленного козацкого вожака Дмитрия Вишневецкого. Встреча с Альбрехтом Ласким на Петроковском сейме в конце 1562 г. не прошла для князя Дмитрия бесследно. Рассказы польского авантюриста о том, как он «распоряжался в Молдавии» произвели на Вишневецкого сильное впечатление. Сам козацкий вожак, пишет Н. Яковенко, имел семейные связи с молдавскими господарями: родной дядя князя Дмитрия был женат на сестре Стефана Великого Екатерине Рареш, а его отец вступил во второй брак с княжной из дома Деспотов, Магдалиной. В силу своего княжеского происхождения и семейных связей Вишневецкий, несомненно, имел больше оснований претендовать на трон Молдавии, чем многие из часто менявшихся правителей этого княжества. Поэтому, когда одна из боровшихся против власти Я. Г. Деспота группировок пригласила Вишневецкого на молдавский трон и пообещала широкую народную поддержку, ее обращение упало на подготовленную почву. В сопровождении отряда козаков, численностью по разным оценкам от 300 до 4 000 человек, князь Дмитрий отправился в свой последний поход. Однако появление столь популярной личности совершенно не устраивало еще одного претендента на роль молдавского господаря — Стефана Томшу. Предположительно в конце августа 1563 г. под Верчиканами (ныне Сучавский уезд Румынии) произошел бой между сторонниками Томши и козаками Вишневецкого, поддержанными местным населением. Первоначально козаки смогли потеснить противника, но в ходе повторной атаки войско Томши одержало верх, и пытавшийся спастись бегством Вишневецкий попал в плен. Существуют несколько версий пленения козацкого вожака. По одной из них князь Дмитрий пытался безуспешно пробиться из окружения вместе с небольшой свитой, также попавшей в плен. По другой версии Вишневецкий, передвигавшийся из-за болезни на телеге, хотел в одиночку скрыться от конной погони в стогу сена, но был обнаружен и выдан врагам крестьянином. Продержав знатного пленника около двух месяцев в заточении в замке Сучавы, Томша отослал Вишневецкого, подольского шляхтича Пясецкого и вероятно часть пленных козаков в Стамбул. Других приверженцев князя Дмитрия, отрезав носы и уши, отпустили.

В середине октября 1563 г. дипломатические источники в Стамбуле сообщали, что там ожидают прибытия «бедного Дмитрашки» и его товарищей. Еще через две недели те же источники донесли, что как только Вишневецкий был доставлен в Стамбул, султан приказал казнить его вместе с Пясецким, а остальные люди князя были отправлены на галеры. Однако быстрая смерть на плахе палача, очевидно, мало соответствовала представлениям современников о том, какой должна быть гибель отважного героя. На просторах нынешней Украины и в соседних землях, стали распространяться многочисленные легенды о казни отважного козака. Согласно наиболее популярной версии по приказу султана Сулеймана турки повесили Вишневецкого за ребро на крюке крепостной стены в стамбульском квартале Галлате. Три дня князь, непрестанно проклиная магометанскую веру, испытывал страшные муки, ему отсекли руку и ногу и наконец, убили выстрелом из лука. Также сообщалось, что турки предлагали Вишневецкому перейти в мусульманство, обещая взамен свободу, почет и богатство, однако всю жизнь боровшийся против татар и османов князь предпочел мученическую смерть. В скором будущем эти легенды стали проникать на страницы хроник в виде свидетельств очевидцев гибели князя, благодаря чему и дошли до наших дней.

Не остался в стороне от увековечивания памяти о своем герое и украинский народ, воспев Дмитрия Вишневецкого в знаменитой песенной балладе о козаке Байде-Вишневецком. Слово «байда», навсегда соединившееся в народной памяти с именем отважного князя, в переводе с крымско-татарского языка означает «беззаботный человек». Отсюда в украинском языке слова «байдикувати» (бездельничать) и «бити байдики» (бить баклуши), которые вряд ли подходят для характеристики образа жизни предприимчивого и неугомонного предводителя козаков. Но как предполагают историки, еам князь Дмитрий вряд ли когда-нибудь слышал о своем прозвище, поскольку появилось оно значительно позднее, уже после гибели Вишневецкого как символ его непокорной, свободолюбивой натуры. Очевидно такое же посмертное происхождение имеют и изображения Д. Вишневецкого, вызывающие сомнения в их подлинности. Как отмечает Н. Яковенко «…сохранились два портрета поразительно непохожих между собой людей, которые историки искусства толкуют как изображение козака-князя. Правдоподобность таких предположений маловероятна, поскольку в середине XVI в. на территориях Украины, Польши, Литвы и Беларуси портреты писали разве что с членов королевского семейства или высших придворных вельмож». Князь Дмитрий, как мы знаем, к кругу высшей литовской знати не принадлежал, и прожил совсем иную, чем большинство аристократов того времени жизнь, обеспечившую ему по выражению М. Грушевского бессмертную славу «степного короля».

Объясняя причины необычайной популярности Вишневецкого среди козачества, исследователи отмечают, что его неустанная борьба с татарами и турками, широта замыслов князя и решительная реализация намеченных планов, личная отвага и пренебрежение теми возможностями, которые открывало перед Вишневецким его высокое происхождение — все эти качества как нельзя больше соответствовали представлениям козаков о том, каким должен быть их вожак. В свою очередь близость князя к козачеству помогала ему осознавать насущные потребности «вольных людей» и неслучайно именно он первым реализовал выдвигавшиеся до него проекты строительства на днепровских островах твердыни, явившейся прообразом Запорожской Сечи. Уже одного этого достижения в совокупности с многочисленными походами против крымчаков и османов, было бы достаточно, чтобы Дмитрий Вишневецкий по праву занял видное место среди вожаков и первых гетманов украинских козаков. Однако влияние незаурядной личности князя на становление козачества на этом не исчерпывается. Как отмечают авторы издания «Україна: хронологiя розвитку», обширные замыслы Вишневецкого, его связи внутри страны и за рубежом, поиски помощи козацкой политике в Литве, Московии, Турции, переговоры с Крымом — все это способствовало осознанию козаками своих сил и, открывая перед ними широкие горизонты, превращало козачество в фактор международной политики. По проложенному Вишневецким пути пойдут более поздние козацкие предводители с большим или меньшим успехом искавшие помощь у соседних государств для защиты интересов украинского козачества. Конечно, многое из планов князя Дмитрия осталось нереализованным, а его несомненная склонность к авантюрам привела Вишневецкого к преждевременной и трагической гибели. Но таково уж свойство народной любви, когда казнь на плахе, обрастая легендарными подробностями, только способствует большей героизации ее избранника, обеспечивая ему бессмертную славу и вечную благодарность потомков. Именно таким и остался в памяти украинского народа князь Дмитрий Байда-Вишневецкий, парадоксальным образом соединявший в своем лице представителя правящей аристократии и основателя гнезда запорожской вольницы — непримиримого врага можновладцев и социального угнетения.

Однако не следует думать, что, несмотря на всю незаурядность личности князя Д. Вишневецкого, его появление во главе козачьего движения было явлением исключительным. Это хорошо понимали уже в то время, и неслучайно Сигизмунд-Август в ответ на жалобы Я. Г. Деспота на действия Вишневецкого писал, что не стоит удивляться, что «…на пограничье, где люди далеки от глаз и особы короля, и нет возможности их укротить» появляются такие люди как Вишневецкий. Мы уже рассказывали о многочисленных представителях знати и пограничной администрации в Литве и Польше, которые активно сотрудничали с козаками еще до Вишневецкого. Продолжилось это взаимодействие и после его гибели, и среди должностных лиц, привлекавших козаков к борьбе с теми же татарами, следует упомянуть двоюродного брата князя Дмитрия, старосту черкасского и каневского Михаила Вишневецкого. Известно, что в том же 1563 г. помимо упоминавшегося набега на Северщину князь Михаил как минимум дважды вступал вместе с козаками в противоборство с крымчаками. В одном случае татары попытались захватить полон под Черкассами, но М. Вишневецким отбил пленных в урочище «Чигирин». В другом случае, в бою вблизи Кременчуга отряд старосты в ходе атаки в предрассветные часы сумел освободить ясырь и пленил два десятка крымчаков.

Мелкие приграничные стычки не мешали властям Литвы продолжать переговоры с Крымом о возможных совместных действиях против Московии. Сразу после падения Полоцка Сигизмунд-Август отправил хану Девлет-Гирею письмо с упреками, что тот обещал пойти зимой на Москву, но слова не сдержал, и в результате Иван взял Полоцк. В дальнейшем Ягеллон информировал крымского правителя, что между Литвой и Московией заключено перемирие до 6 декабря 1563 г., что потом начнутся официальные переговоры о мире, но договор подписываться не будет, и хан может напасть на земли царя. В августе Сигизмунд-Август отправил в Бахчисарай гонца с известием о скорой отправке «упоминок» в двойном размере, что склонило хана к сохранению союза с Литвой. Крупного нападения татар Литва могла больше не опасаться, и власти Вильно сосредоточились на подготовке реванша за потерю Полоцка. Сбор «посполитого рушения» назначили на 21 ноября 1563 г. Кроме того, в октябре был объявлен набор на военную службу «козаков пеших и людей волостных». В зависимости от рода службы и качества вооружения для таких воинов определялась поквартальная ставка оплаты для пехотинца 2 польских злотых, для кавалериста от 3 до 6 злотых.

Сложнее было со сбором необходимых для войска средств. Под страхом конфискации имений власти требовали уплаты серебщины в установленном Виленским сеймом размере, а также возмещения недоимок за прошлые периоды. В результате удалось собрать налоги в размере 230 тысяч коп грошей, что в целом удовлетворяло литовское правительство. Но тяготы войны давали о себе знать, и бюджет страны, как и в предыдущий год, остался дефицитным. Государю вновь пришлось закладывать дворы и староства, облагать города принудительными займами. Чрезвычайные налоги ложились тяжелым грузом на все население страны, и с их бременем не справлялся даже такой могущественный магнат как Н. Радзивилл Черный. По сведениям Янушкевича канцлер жаловался своему двоюродному брату Радзивиллу Рыжему на значительное уменьшение своего состояния из-за расходов на государственные нужды. К таким расходам несомненно относились и затраты, понесенные вельможей при поездке на польский сейм, где Радзивилл Черный возглавлял делегацию представителей земель Великого княжества. Коронный сейм начал свои заседания 1 ноября 1563 г. в Варшаве, которая все чаще использовалась поляками для проведения общегосударственных мероприятий. Литовское посольство, в состав которого входил и Ян Ходкевич, не желая оказаться в роли униженного просителя, прибыло в Варшаву только 6 декабря. Тем не менее, опасения литвинов, что польская сторона при обсуждении условий унии постарается извлечь максимум выгоды из потери Полоцка, оправдались. Литовских представителей даже постарались рассадить в разных местах, что затруднило бы координацию их действий, но руководители делегации Великого княжества сумели уклониться от такого предложения хозяев. Как и прежде, рядовые делегаты, не относившиеся к первой «лавице» Рады панов, не имели права самостоятельно высказывать, «ничего, кроме совета и согласия» с руководством посольства.

Как и предполагалось, основной спор между поляками и литвинами, а точнее Н. Радзивиллом Черным, фактически в одиночку выступавшим от имени литовской делегации, касался условий, на которых Корона и Литва могли заключить новый союз. Польские политики хорошо понимали тяжелое положение Великого княжества и, рассчитывая на притягательность для литовской шляхты польской модели общественного устройства, требовали инкорпорации литовских земель в состав королевства. Звучали даже предложения переименовать Литву в Новую Польшу. Как обычно, пишет Гудавичюс, поляки прикрывали свои гегемонистские и аннексионистские притязания ссылками на давние договоры между двумя странами. С особым раздражением против упрямых литвинов выступал маршалок польского сейма Н. Сеницкий. Масла в огонь подлил опубликованный во время сеймовых заседаний памфлет Станислава Ореховского «Пятиугольник». В памфлете литовцы изображались неблагодарными простаками, не способными оценить шляхетские свободы, которые сулило им присоединение к Польше[35]. В ответ на нападки поляков Н. Радзивилл Черный, проявляя редкое красноречие, напоминал о других актах, свидетельствовавших в пользу Литвы, и апеллировал к традициям государственности своей страны. Непримиримой позиции поддерживаемых королем поляков литовский канцлер противопоставил несколько измененную модель унии Я. Ходкевича, при которой Великое княжество должно было остаться отдельным государством, сохранить собственный сейм, рады и права. Такая модель удовлетворяла литовскую аристократию, которая в случае распространения на Великое княжество польских порядков была бы уравнена в правах со шляхтой и потеряла бы свое привилегированное положение. Остальные члены литовской делегации, по выражению Н. Полонской-Василенко «обнаружили достойную удивления солидарность» со своим канцлером, взявшим на себя основную тяжесть полемики с польскими представителями и Сигизмундом-Августом. Но основная помощь Н. Радзивиллу в отстаивании суверенитета Литвы неожиданно пришла оттуда, откуда ее меньше всего можно было ожидать — с фронтов возобновившейся войны с Московией.

* * *

В период работы Варшавского сейма 6 декабря 1563 г. истекал срок перемирия, заключенного между Литвой и Московией после захвата царскими войсками Полоцка. За день до указанной даты в Москве появились великие литовские послы: крайний Юрий Ходкевич (дядя Яна Ходкевича), маршалок дворский Григорий Волович и писарь Михаил Гарабурда. Формально посольство прибыло для обсуждения условий «вечного» мира. На самом же деле, в Вильно были заранее уверены в неудаче мирных переговоров, под прикрытием которых московитяне продолжали подготовку к новым нападениям. Готовились к продолжению войны и в Литве, объявив сбор «посполитого рушения» и предложив Девлет-Гирею выступить в направлении Смоленска для объединения сил Великого княжества и Крымского ханства. Но наиболее серьезные удары по противнику литвины рассчитывали нанести не раньше следующего лета, а потому послам предписывалось добиваться продления перемирия до 1 июля 1564 г. Еще одной задачей посольства было освобождение из московского плена литовских пленных.

До начала обсуждения условий мира царь и бояре высказали послам ряд упреков, связанных с тем, что Сигизмунд-Август в переписке со шведским королем Эриком XIV подталкивал его к войне с Московией, а литовские «епископы и паны оказали неподобную гордость», называясь в посланиях к Московскому митрополиту братьями. При этом Иван IV, который по выражению Н. И. Костомарова «возгордился до чрезвычайности» победой под Полоцком, не преминул язвительно отметить, что Ягеллон, именовавший «худородного» короля Эрика братом, «…хотя бы и водовозу своему назвался братом — в том его воля». Затем московитяне, всячески подчеркивая свое превосходство и право диктовать условия, выдвинули максимальные территориальные претензии: уступить Киев с прилегающими землями и городами, Волынь, Подолию, Галичину и признать власть Московии над Ливонией и Полоцком с поветом. Особо московская сторона настаивала на признании царского титула Ивана IV. При выполнении Литвой указанных условий бояре соглашались продлить перемирие на 10–15 лет. В свою очередь литовская делегация, отклонив требования о территориальных уступках и резонно отметив, что Подолия и Галичина вообще не входят в состав Великого княжества, выдвинула в качестве безоговорочного условия мира возвращение Смоленска и Полоцка. Перемирие, по мнению литовцев, следовало продлить до 1 июля 1564 г.

После оглашения максимальных условий, пишет Соловьев, «…начались уступки: Иоанн сначала уступил Подольскую землю, потом Волынскую, потом Киев с днепровскими городами. Дело остановилось на Полоцком повете и на орденских владениях». Бояре настаивали на включении в состав оккупированных московскими войсками территорий всего Полоцкого повета, в том числе и тех земель, что оставались под контролем литвинов. Послы короля с таким предложением, естественно, не соглашались и считали, что временная граница должна пройти по реке Западная Двина, разделявшей войска противников. В отношении Ливонии литовская делегация предлагала признать за каждой из сторон те земли, которые они фактически занимали. Однако Ивана, который, по словам Костомарова, «…чванился своим мнимым происхождением от Пруса, небывалого брата римского Цезаря Августа», такой раздел его «вотчин» не устраивал, и он требовал уступки всей Ливонии и Полоцкого повета. Однако ни подробное изложение боярами ложной генеалогии московских правителей, якобы берущих свое начало от брата императора Августа, ни угрозы, что «рать государя нашего готова на конех сидит», а сам Иван «вперед своего искати хочет» не смогли заставить послов пойти на уступки. Переговоры закончились безрезультатно, и в январе 1564 г. литовская делегация срочно выехала в Вильно.

Поспешность отъезда великих послов объяснялась тем, что царь, не ожидая окончания переговоров, как сообщают иностранные источники, или одновременно с их завершением, если верить российским историкам, отдал приказ о выступлении своих войск. Заявления бояр о готовности московской армии возобновить боевые действия не были голословными; в Полоцке и ближайших московских крепостях действительно находилось большое количество ратников. Высокая степень готовность царских войск показывала, что зимняя кампания 1564 г. планировалась в Кремле еще до начала переговоров с литовцами, а неоднократно применявшимся трюком с намеренной задержкой послов московитяне стремились обеспечить внезапность своего нападения. Несомненно, московские воеводы хотели повторить прошлогодний успех, совершив молниеносное нападение в самый благоприятный для них зимний период. Но в отличие от кампании 1563 г. цель задуманной в Москве операции была значительно скромнее — опустошить литовские территории в районе Минска и Новогрудка, а возможно и Вильно.

Для выполнения поставленной задачи Москвой были сформированы две группировки в районе Полоцка и Вязьмы. Сосредоточенное в районе Полоцка войско под командованием П. И. Шуйского, состояло из трех полков и насчитывало, по оценкам источников от 24 до 30 тысяч человек. Примерно такое же количество воинов было и в размещавшейся возле Вязьмы группировке П. С. Серебряного и В. С. Серебряного. Двигаясь по сходящимся направлениям, московские войска должны были соединиться в районе Орши, и, перегруппировавшись в единую армию из пяти полков, приступить к выполнению поставленной задачи. По пути к месту встречи, пишет Волков московские воеводы, «…успокоенные прошлыми победами, не приняли необходимых мер предосторожности. Не велась разведка, отряды служилых людей двигались по узким лесным дорогам нестройными толпами без оружия и доспехов, которые везли за ними следом на санях. Никто даже не подумал о возможном нападении литовцев», а внимание московитян было сосредоточено на разграблении встречавшихся деревень.

Выступление войск противника не осталось незамеченным с литовской стороны. По сведениям белорусского историка И. Марзалюка на оккупированных Московией территориях активно действовала литовская разведывательная сеть из православных местных жителей. Рискуя своей жизнью, они добывали ценную информацию и захватывали московских «языков». Среди разведчиков особенно выделялся православный житель Борисова Федор Якимович, чьи сведения о московском войске сыграли значительную роль в последующих событиях[36]. Получив с помощью Якимовича и других разведчиков своевременную информацию «о тых людех неприятельских», великий литовский гетман Н. Радзивилл Рыжий и польный гетман Г. Ходкевич спешно двинулись из лагеря в Лукомле навстречу врагу. Из-за огромного численного перевеса противника противостоять всему московскому войску литовцы не могли, а потому гетманы намеревались атаковать группировки врага по отдельности, до того как они соединятся. Требовалось как можно быстрее перехватить наиболее приблизившееся войско П. И. Шуйского, и кавалерийские части литвинов двигались ускоренным маршем, не ожидая отстававших в пути пехоту и артиллерию. По самым оптимистическим оценкам историков конная группа Радзивилла и Г. Ходкевича насчитывала до 6 тысяч воинов, в том числе и около тысячи наемников. В командный состав отряда помимо гетманов входили земский стольник Ян Ходкевич, житомирский староста князь Роман Сангушко, луцкий староста князь Богуш Корецкий, браславский староста Юрий Остик, остерский державца Филон Кмита, рогачевский староста Богдан Соломерецкий, ротмистры наемных рот Ю. Зенович, Б. Корсак, М. Сапега и др. Отметим также, что среди участников похода был младший сын великого литовского гетмана Христофор (Кшиштоф) Радзивилл, получивший со временем прозвание Перун.

* * *

26 января 1564 г. литовцы подошли к реке Улла севернее Чашников, где их передовые разъезды столкнулись с дозорами московитян. Вскоре было обнаружено и месторасположение основных сил войска Шуйского и литовские всадники атаковали врага. Описание последовавшего затем сражения, получившего название битва на реке Улле, литовско-польскими и европейскими источниками кардинальным образом отличается от сообщений московских летописцев и А. Гваньини. По сведениям великого литовского гетмана Н. Радзивилла и папского нунция Дж. Коммендоне, легших в основу описаний западных хронистов, войско Шуйского ожидало нападения противника выстроившись в боевой порядок и даже позволило литвинам без помех занять позиции на поле боя. Такое поведение московитян Коммендоне объяснял их ««варварской гордыней» и информированностью их командования о малочисленности литовского отряда. Напомним, что в схожей ситуации начала битвы под Оршей, московские военачальники, полагаясь на свой многократный перевес в силах, тоже не мешали противнику изготовиться к атаке, что и привело их к катастрофе. Судя по сообщениям литовско-польских источников, битва на Улле хотя и не имела таких драматических поворотов как сражение под Оршей, развивалась по схожему сценарию. Сначала литовцы нанесли противнику фронтальный удар и своевременно усиливали свой натиск в тех местах, где он ослабевал. Затем последовал удар по московским тылам, что позволяет предположить, что литовцы сумели совершить обходной маневр. К тому времени битва продолжалась уже около двух часов, и удар в тыл врага принес литвинам существенный успех. Однако переломным моментом сражения стало бегство с поля боя раненого воеводы Шуйского, после чего в московском войске началась паника, и оно обратилось в бегство.

Если же судить по московским источникам и хронике А. Гваньини, то никакого организованного сопротивления московское войско не оказало, и битвы как такой не было. Атака литовцев последовала поздно вечером или ночью и была полной неожиданностью для московитян. Расположившиеся на отдых воины Шуйского, «…не токмо доспехи [не] успели на себя положити, но и полки стати не успели». В московском лагере быстро возникла паника и воины, бросив насчитывавший 5 тысяч саней обоз, стали спасаться бегством. Дальнейшее описание событий существенных различий в западных и московских источниках не имеет. Литовская кавалерия преследовала деморализованные толпы московских ратников в направлении реки Кривица на протяжении пяти миль, уничтожая и забирая в плен настигнутых беглецов. Но как всегда бывает при паническом бегстве, основные потери московитяне понесли при переправах через реки, а также от рук крестьян из окрестных сел. Судя по всему, от рук крестьян, погиб и воевода Шуйский, который, по словам московского летописца, «…з дела пеш утек, и пришел в литовскую деревню, и тут мужики, его ограбя, и в воду посадили». Тело Шуйского было обнаружено через несколько дней в колодце и как сообщает А. Е. Тарас великий гетман Радзивилл из уважения к павшему врагу, похоронил останки воеводы в Вильно, неподалеку от могилы великой княгини Елены Ивановны.

Еще одно проблемой, по-разному освещаемой различными источниками, является оценка потерь, понесенных московской армией в сражении на Улле. Н. Радзивилл Рыжий, вероятно в битве лично не участвовавший, сообщал о 9 тысячах убитых московитян. Аналогичные сведения приводит и Коммендоне, что не помешало некоторым хронистам, постепенно увеличивая указанное количество, довести его в Хронике Литовской и Жмойтской до совершенно фантастической цифры в 45 тысяч погибших московитян. В свою очередь московские летописи сообщают, что в битве на Улле «…детей боярских побили и в полон взяли и которые безвестны — до полутораста человек». Однако указанное количество вызывает сомнения у современных нам исследователей, в том числе и российских. Так, по сведениям «Истории России» под редакцией А. Н. Сахарова в литовский плен попало более 600 дворян, а по оценкам Волкова количество пленников достигало 700 человек. Косвенным образом значительные потери московитян подтверждаются и данными о большом числе убитых и попавших в плен царских военачальниках. Известно, что помимо главного воеводы П. И. Шуйского в битве погибли командовавший артиллерией О. Быков, князья С. Палецкий и Ф. Палецкий, а также возможно Д. Колычев. В литовском плену оказались командовавший передовым полком воевода З. И. Очин-Плещеев, третий воевода большого полка И. Л. Охлябинин и другие менее значимые лица. Вряд ли было возможно, чтобы крупные военачальники погибали и попадали в плен исключительно в одиночку, в то время как их подчиненные массово благополучно уходили от преследователей.

Остается добавить, что с литовской стороны погибло 20 или 22 человека, и от 600 до 700 воинов было ранено, что так же подтверждает, что потерпевшие поражение московитяне понесли более существенные потери, чем сообщают их официальные летописи. Очевидно, в своей начальной фазе битва действительно была достаточно упорной и кровавой, в связи с чем наибольшие потери среди литовских подразделений понесли роты князя Соломерецкого и Ю. Зеновича, вступившие в бой одними из первых. Но независимо от количества убитых и попавших в плен московитян главный итог сражения на реке Улле не вызывает сомнения: многократно превосходившая противника численностью царская армия потерпела очередное сокрушительное поражение в полевом сражении. Деморализованная, разбежавшаяся по лесам группировка Шуйского перестала существовать, а сам воевода, прославившийся при взятии Дерпта, Нейгауза и ряда других ливонских городов, погиб. Победителям достался огромный обоз с оружием, доспехами, провиантом, одеждой и пр. Как отмечал позднее Коммендоне, благодаря этому обозу участвовавшие в сражении литовские воины заметно обогатились.

Однако оставалась еще другая, столь же многочисленная группировка московитян под командованием братьев Серебряных. Литовское командование знало, что в момент битвы на Улле второе войско противника стояло лагерем в районе Дубровны. Победная эйфория сменилась пониманием необходимости устранения сохранявшейся угрозы и гетманы со «…всим войском рушилися ближеи к Орши и мели положити кош в Соколине». Там была сформирована мобильная группа под руководством остерского державцы Ф. Кмиты, браславского старосты Ю. Остика, овручского державцы А. Капусты и господарского маршалка К. Тышкевича. Общая численность группы составляла от 500 до 2 000 человек, но, несмотря на ее малочисленность, именно ей было поручено нейтрализовать исходившую от войска Серебряных опасность. Понятно, что со столь незначительными силами Филон Кмита не мог открыто атаковать врага, а потому была подготовлена и осуществлена спецоперация, спровоцировавшая бегство московитян с литовской территории.

Как сообщает Янушкевич, приблизившись к лагерю противника, Кмита отправил к командиру литовского гарнизона в Дубровне трех местных жителей с письмом. В письме сообщалось, что к Дубровне скоро подойдет литовская армия и прилагался подробный перечень убитых и взятых в плен в битве на Улле московитян. Маршрут движения посланцев был намеренно рассчитан так, что они не могли не попасть руки врагов и тем самым доставить к ним якобы адресованное дубровнинскому коменданту письмо. Замысел полностью оправдался: в лагере противника, не подозревавшего о разгроме группировки Шуйского, возникла паника и второе московское войско «…устрашившися панов гетманов и войск наших, утекло, кош весь покинувши». При этом, как сообщают литовские источники, московские воины «…возы и сани порубали, и тегиню покинувши и сами на вьюки складшися, в скок по-бегли до своее земли», достигнув за три дня Смоленска. 9 февраля 1564 г. группировка братьев Серебряных, покинув литовскую территорию, перешла смоленский рубеж.

Московские летописцы, а следом за ними и российские историки склонны изображать бегство второго царского войска как неспешное отступление, сопровождавшееся разорением окрестностей Могилева, Мстиславля и Кричева. Но откровенно просматривающееся за этими попытками желание «сохранить лицо» царя Ивана и его воевод, не может опровергнуть тот факт, что зимняя кампания 1564 г. была Москвой полностью провалена. Ни одна из многотысячных московских группировок не выполнила поставленных перед ними задач. Более того, в результате решительных и предприимчивых действий сравнительно небольшого конного отряда Н. Радзивилла и Г. Ходкевича войско П. И. Шуйского фактически перестало существовать, а вторая армия московитян позорно отступила, даже не попытавшись вступить в бой с уступавшим ей численно противником. Конечно, в стратегическом плане события января-февраля 1564 г. не стали решительным переломом в войне Великого княжества Литовского против Московского государства. Не привела победа на реке Улле и к освобождению литовских территорий или таких городов, как Смоленск и Полоцк. Однако убедительное превосходство, продемонстрированное литовскими воинами в битве на Улле, достигнутое к тому же без помощи польских наемников, вернула подданным Великого княжества уверенность в своих силах и в своем оружии. Неслучайно после этой победы литовское командование, не желая делиться воинской славой с поляками, все чаще будет отправлять своих союзников на второстепенные участки обороны. Московитяне же, после поражения на Улле вплоть до середины XVII в. не решались проникать вглубь территории Великого княжества и вступать большими силами в открытый бой с литовским войском. На литовско-московском фронте восстановилось определенное равновесие.

* * *

Победные результаты сражения на Улле незамедлительно оказали влияние на официальные отношения между Литвой и Польшей, прежде всего на ход и итоги Варшавского сейма. Весть о разгроме московитян достигла Варшавы 2 февраля, и была воспринята как сигнал наступления времени для решающего удара по Московии. Заявив, что скорейшее завершение войны является первоочередной задачей для обеих стран, Сигизмунд-Август предложил незамедлительно одобрить новые налоги на военные цели. По мнению монарха, военное положение мешало заниматься внутриполитическими делами, в том числе, проведению совместного сейма, на котором мог быть подписан договор об унии. Победа на Улле придала дополнительную уверенность литовской делегации. Через несколько дней литовцы вручили сейму официальный ответ на требования поляков, в котором изложили собственный проект унии. Этим проектом, пишет Гудавичюс, предусматривалось, что единый монарх будет избираться равным числом выборщиков близ границы обеих стран, что общие сейм и сенат правомочны решать лишь общие вопросы, а для внутренних решений остаются отдельные сеймы и сенаты. В качестве уступки литовцы соглашались с введением поветовых сеймиков, но это было внутренним делом самой Литвы, не влиявшим на межгосударственные отношения. Предложенный литовской стороной компромисс был простой любезностью и на сейме вновь вспыхнули ожесточенные споры. Не останавливаясь перед попытками скомпрометировать Н. Радзивилла Черного, поляки предлагали привлечь Сигизмунда-Августа в качестве третейского судьи, который должен толковать спорные нормы прежних договоров. Такое предложение ставило литвинов в сложное положение по отношению к монарху, который и без того поддерживал польскую сторону. Выход из щекотливой ситуации нашел литовский канцлер, заявивший, что он приехал в Варшаву договариваться, а не судиться, после чего вопрос о судействе короля был снят. Вместе с тем, литовцы признали, что для дальнейшего сближения двух стран необходима унификация их государственно-политического устройства, и согласились на реорганизацию административной и судебной системы Великого княжества по польскому образцу.

Твердая позиция литовской делегации по вопросу сохранения самостоятельности их государства заставила поляков внешне смягчить свои требования. Как сообщает Гудавичюс, в предложенном 18 февраля польской стороной проекте решения, получившего позднее название Варшавской рецессии[37], обтекаемо говорилось об одном общественном благе, одном общем сейме, общем короле и отсутствовали оговорки, отрицавшие государственность Литвы. Вопрос о правительствах и радах обозначался как спорный и подлежавший обсуждению на общем сейме. Расплывчатые формулировки проекта оставляли возможность для различных его интерпретаций, и делегация Великого княжества, вновь пойдя на некоторые уступки, сосредоточилась на защите государственности своей страны. В ответе от 21 февраля литовцы соглашались с проведением общего сейма в Польше, вблизи литовской границы, с единой внешней политикой, общей валютой и обоюдной отменой правовых ограничений. Также делегация отказалась от требования о вручении общему монарху великокняжеских регалий, но настаивала на самостоятельном определении каждой стороной понятия общественного блага, на раздельности и независимости сеймов, а также на самостоятельном назначении каждой из сторон на государственные должности на своей территории. При этом со ссылкой на отсутствие у них необходимых полномочий, литвины заявили, что условия унии следует предварительно обсудить на литовском сейме и только после этого принимать их на совместном сейме двух государств.

Настойчивые попытки литовской делегации в том или ином виде сохранить суверенитет своей страны не отвечали замыслам Сигизмунда-Августа и поляков о создании единого государства с одним народом, одним государем, общим сеймом и т. д. Стремясь преодолеть сопротивление литовцев, Ягеллон напомним им, что в наследственной монархии, каковой является Великое княжество, государственный суверенитет отождествляется, прежде всего, с личностью государя. Затем, указав, что уния, по его мнению, должна стать общим благом для обеих стран, Сигизмунд-Август заявил, что готов отказаться от своих вотчинных прав на Великое княжество Литовское в пользу Короны. На практике это означало, что последний представитель династии Ягеллонов намеревался передать права, воплощающие суверенность Литвы Польскому государству. Такое заявление монарха крайне осложнило положение литовской стороны, делегаты просили Сигизмунда-Августа изменить свои намерения, но король остался непреклонен. Добившись от Ягеллона только согласия на проведение в том же году литовского сейма в Вельске, а общего с поляками сейма в Парчеве, делегация Великого княжества под предлогом необходимости подготовки дальнейших военных действий, покинула Варшаву.

В определенной мере литовские представители могли испытывать удовлетворение от результатов проведенной на Варшавском сейме работы. Вопрос об окончательных условиях унии оставался открытым, а литвинам удалось отстоять свои позиции относительно сохранения суверенитета Великого княжества. Оставалась у Вильно и надежда закрепить достигнутый успех на последующих сеймах. Однако польская сторона считала, что Варшавский сейм еще не исчерпал все свои возможности. После отъезда литовцев, пишет Гудавичюс, заседания продолжились, и 13 марта Сигизмунд-Август утвердил текст Варшавской рецессии с несколько измененными формулировками. Декларируя достижение согласия о едином монархе и едином общем благе, и перечислив вопросы, требовавшие дальнейшего обсуждения, документ умалчивал о требовании литовцев об отдельных сеймах. Сама рецессия не содержала норм, отвергавших сохранение литовской государственности, но в тот же день Сигизмунд-Август подписал специальный акт, которым объявлял о передаче своих вотчинных прав на Великое княжество Литовское Польскому королевству. В результате, по определению Гудавичюса Варшавская рецессия стала победой польской дипломатии, достигнутой за спиной литовцев. В случае потери Великим княжеством государственной самостоятельности те уступки, которые литвинам удалось получить от поляков на Варшавском сейме, в том числе, право на собственное законодательство, уже не имели решающего значения.

По возвращении в Литву канцлер Н. Радзивилл отреагировал на произошедшие после его отъезда из Варшавы события. В отправленном в мае 1564 г. письме королю Радзивилл указывал, что не является противником унии, однако не может согласиться с аннексией Литовского государства, и в этом смысле, по его словам, действия польской дипломатии не отличались от агрессии московского царя, поскольку с одной стороны над головами литовцев висит меч неприятельский, а с другой — аркан вечной неволи. Не забыл канцлер и о памфлете С. Ореховского. По его поручению литовские литераторы подготовили на польском языке анонимный «Разговор поляка с литовцем», в котором привели доказательства того, что литвины являются достойным народом, а все зло в Великом княжестве происходит от Польши. Акцентируя внимание читателя на пороках польского государственного строя — его анархичности, недееспособности власти и безразличии шляхты к нуждам страны — авторы «Разговора» предлагали заключить унию между Литвой и Короной после совместной победы в Ливонской войне.

Сам Радзивилл, письмо которого Ягеллон попросту проигнорировал, сосредоточился на подготовке сейма в Вельске на Подляшье. Там, как мы помним, должны были обсуждаться административная и судебная реформы в Литве, но канцлер решил использовать сейм для реванша за односторонние действия поляков в Варшаве. На состоявшихся в июне-июле в отсутствие Ягеллона сеймовых заседаниях в Вельске, Радзивилл сумел реализовать свой план. Совместными усилиями члены Рады панов во главе с братьями Радзивиллами преодолели желание шляхты согласиться с требованиями присутствовавших поляков о введении общего сейма при объединении Великого княжества и Короны. Летом, на польском сейме в Парчеве, куда вместо членов Рады панов прибыли их уполномоченные лица, литовцы заявили о невозможности отказа от отдельного для Великого княжества сейма. Для поляков такая позиция была неприемлема, и реализацию заложенной Варшавской рецессией программы интеграции Польши и Литвы удалось временно остановить.

Что же касается литовской административной и судебной реформы, то на том же Вельском сейме был обнародован привилей Ягеллона, по которому члены Рады панов во главе с Н. Радзивиллом Черным, «…милуючи реч посполитую, а в ней братью свою молодшую народ шляхетский» отказывались от своих прерогатив в области судопроизводства. В дальнейшем правящая верхушка Литовского государства должна была судиться наравне с рядовой шляхтой в обычных выборных судах «в одно ровное право, никого не виймуючи». Изданием этого привилея обе стороны — король и Рада панов — делали шаг навстречу шляхте, но каждая понимала его по-своему. Сигизмунд-Август полагал, что сближая литовскую и польскую систему судопроизводства, он поощряет сторонников польского варианта унии. В свою очередь Рада панов считала, что частичное удовлетворение желаний шляхты, еще не сформулированных в виде целостной программы, не усилит, а ослабит ее тяготение к Польше и ради этой цели можно пожертвовать одной из своих привилегий. Таким образом, интересы Ягеллона и Рады панов временно совпали и указанный привилей положил начало административной и судебной реформе в Великом княжестве Литовском. Последующие шаги в этом направлении, как было указано в тексте привилея, должны были быть закреплены в виде поправок в Литовский статут.

Конечно, уступка Рады панов в вопросе судебных прерогатив не означала, что Радзивиллы и их сторонники отказались от своей позиции по защите суверенитета Литвы. События, связанные с потерей Полоцка и обсуждением условий унии на Варшавском сейме недвусмысленно подтвердили, что взгляды Сигизмунда-Августа и Н. Радзивилла Черного расходятся все больше, а канцлер уже не обладает прежним влиянием на короля. Не отвечало интересам Радзивилла и стоявших за ним магнатов и быстрое проведение объявленных реформ, что вынуждало Ягеллона искать другую опору среди литовской элиты. Несомненным союзником монарха являлась та часть шляхты Великого княжества, которая еще в лагере под Витебском выступала за интеграцию с Польским королевством. Лидером этих сил считался участник битвы на Улле, земский стольник Ян Ходкевич, выходец из древнего литовского рода, обладавшего обширными землевладениями в Жемайтии. Там же Ходкевичи занимали ключевые государственные посты, а в последнее время представители этого рода стали выдвигаться на первые роли в Литовском государстве. Регион, где располагались владения Ходкевичей, граничил с Ливонией и имел с ней обширные экономические связи, а потому они сразу же поддержали политику Сигизмунда-Августа по подчинению прибалтийских земель. Обучавшийся в университетах Лейпцига, Кенигсберга и Виттенберга, исповедовавший протестантское вероучение Ян Ходкевич, с именем которого связывалось появление компромиссной модели сближения Литвы и Польши, разделял взгляды короля на роль и значение шляхетско-демократических принципов государственного устройства. Согласно этим принципам в будущем объединенном государстве литовская аристократия должна была потерять свои привилегии и встать наравне со шляхтой. Этот же подход делал Радзивиллов противниками нового социально-политического устройства, а потому вместо них на первый план все заметнее выдвигались новые общественные силы во главе с Я. Ходкевичем, назначенным в 1564 г. жемайтским старостой.

Внешне король еще уверял Н. Радзивилла Черного в том, что он по-прежнему уважает «достоинство и мудрость» высшего сословия «и членов нашей Рады», а на деле его эмиссары расшатывали положение всемогущего прежде вельможи. Параллельно росло влияние рода Ходкевичей, и уже в феврале следующего года канцлер сетовал в письме к Радзивиллу Рыжему: «Кажется, господа Ходкевичи против меня войну начали, так как к их советам везде прислушиваться стали». При поддержке монарха расстановка политических сил в Литве быстро менялась в пользу шляхты и ее представителей. В описываемое нами время дворяне-шляхтичи составляли около 4–7 процентов населения Литвы, что было значительно больше, чем в большинстве стран Западной Европы, где дворянство составляло от 1 до 3 процентов жителей. Но в Польском королевстве удельный вес знати был примерно таким же, и вдохновленное примером польской шляхты дворянство Великого княжества все уверенней перебирало на себя властные полномочия и определяло будущее своего государства.

* * *

Вначале 1560-х гг. в силу своего служебного положения князь В.-К. Острожский становится постоянным участником важнейших политических мероприятий, проводимых в Литовском государстве, прежде всего вальных сеймов. Богатство и высокий государственный пост открывали перед главой Дома Острожских широкие возможности для совершения карьеры влиятельного публичного деятеля. Но в отличие от своего отца, нередко оказывавшегося в эпицентре политических событий, Василий-Константин особой активности не проявлял, а в ходе бурных дискуссий предпочитал оставаться в тени. Вместе с тем, Острожский не упускал возможности продемонстрировать свое могущество и военную силу, явившись, к примеру, на тот же Бельский сейм в сопровождении тысячи всадников. Не оставлял князь и попыток подмять органы самоуправления Киевского воеводства. В марте 1564 г. по его распоряжению были взяты под стражу представители городских властей Киева Ю. Климович и А. Кошколдей. Поводом для ареста стал отказ киевских радцев заплатить воеводе 200 коп грошей из пошлины на продаваемые спиртные напитки, так называемой капщины. Однако крутые меры Острожского, явно стремившегося показать «кто в доме хозяин», не устрашили других членов городской рады, и они обратились с жалобой к королю. В своем обращении к Сигизмунду-Августу киевляне писали, что указанную сумму они уже заплатили в прошлом году справце воеводства Н. Збаражскому, а воевода принуждает «… абы они знову тые пенези 200 коп грошей ему заплатили и отдали. И за оным дей саженьем их до везенья от его милости шкоды немалые им в товарох их и торговлях купецких стали». При проверке заявление городских властей, о том, что они уже уплатили всю пошлину, подтвердилось, и своим решением Рада панов освободила мещан Киева от уплаты воеводе указанной суммы. Самому наместнику во избежание подобных случаев было приказано урегулировать порядок взыскания капщины с города.

Продолжал князь Острожский заниматься и строительством основанного им Константинова. Для развития города Василию-Константину проходилось преодолевать немалые трудности как финансового, так и иного характера. Закладывая Константинов Острожский, несомненно, рассчитывал на немалые доходы от продажи производимых там товаров и проведения ярмарок. Однако транзитная торговля имела свои устоявшиеся уже пути, которые быстро не менялись, тем более в землях, подвергавшихся нападениям татар. Товары местных ремесленников из-за низкой квалификации их производителей не имели большого спроса и потреблялись в основном окрестным населением. Сложно было и с развитием сельского хозяйства. Людей из других регионов можно было привлечь путем предоставления определенных льгот, прежде всего освобождением переселенцев от платежей на значительный срок. Но после очередного набега татар часть населения попадала в плен к крымчакам, часть разбегалась, и приходилось привлекать новых переселенцев, которым также требовалось предоставлять льготы. Все эти обстоятельства накладывали значительные ограничения на желания землевладельцев пограничья, в том числе и князя Острожского, получить как можно быстрее прибыль со своих имений. Тем не менее, город Константинов рос и все больше соответствовал своему предназначению оборонительного форпоста Волыни. Возведенные городские укрепления, и в первую очередь замок, стали базой и опорным пунктом для вооруженных сил, которыми располагал Острожский. Основную часть местного войска составляли формирования самого Василия-Константина, составленные из шляхтичей, получивших пригородные села на условиях вассальной службы князю. Вспомогательную роль играли отряды, сформированные из мещан. Каждый житель Константинова под угрозой штрафа в размере одной копы грошей обязан был иметь оружие, запас оловянных пуль и 2 фунта пороха. Во время военных действий основная масса мещан обороняла стены и валы города, а те из них, кто владел имениями, обязаны были выступать конными, со своими людьми и оружием. В общей сложности, землевладельцы из мещан должны были выставлять 86 всадников. Под защитой этих сил и укреплений Константинова окрестные территории все увереннее заселялись сельским населением, а у обезлюдевших было земель, появлялись новые хозяева.

Новый владелец появился и у той половины Острожчины, которая после ее раздела принадлежала Галшке Острожской. Мать княжны Беата Костелецкая никак не могла смириться с тем, что дочь была насильно выдана замуж за Лукаша Гурку и забрасывала короля, примаса Я. Пшерембского и литовскую Раду панов письмами, в которых просила вернуть ей Галшку. Кроме того Костелецкая заявляла, что Гурка не получит ни пяди земли Острожских, а Галшка, которункона неизменно называла «княгиней Слуцкой» никогда не станет фактической женой Лукаша. Чтобы как-то отделаться от назойливой просительницы Сигизмунд-Август даже создал специальную комиссию. Но кандидатуру Гурки в качестве мужа Галшки в свое время выбрал сам король, а потому тянувшаяся годами «деятельность» комиссии ни к чему не привела. Одновременно Беата, продолжавшая распоряжаться унаследованными Галшкой владениями Острожских, вела упорную борьбу с Василием-Константином. Земли двух частей Острожчины тесно переплетались, что в условиях неприязненных отношений между их хозяевами создавало благоприятную почву для бесконечных споров и претензий. Как сообщает В. Ульяновский, судебные книги конца 1550-х — первой половины 1560-х гг. наполнены взаимными жалобами обеих сторон о наездах, грабежах, и убийствах подданных. Казалось, что «домашняя война», равно как и борьба Костелецкой за возвращение дочери зашли в тупик, но склонная к импульсивным действиям Беата решилась на неожиданный шаг — в 1564 г. она вышла за Альбрехта Лаского.

Как мы помним, склонный к авантюрам малопольский магнат А. Лаский стал популярным среди знати Литвы и Польши после своих молдавских похождений. Являвшийся сыном серадского воеводы И. Лаского Альбрехт был женат первым браком на вдове венгерского магната Е. Бучинской. По словам Ульяновского на ее средства Лаский и смог в 1561 г. посадить на молдавский престол своего ставленника Я. Г. Деспота. В дальнейшем Альбрехт стремился по-прежнему влиять на молдавские события, и как уже упоминалось, именно он склонил князя Дмитрия Вишневецкого к походу в Молдавию, ставшему для козацкого предводителя роковым. В 1564 г. по требованию султана поляки заставили Лаского вернуть дарованную ему Деспотом крепость Хотын вернувшемуся на молдавский престол А. Лепуштяну. Лишенный богатого пожалования и овдовевший к тому времени Лаский решил поправить ситуацию с помощью нового брака и с этой точки зрения вдова князя И. Острожского была, несомненно, выгодной партией. В свою очередь, Беата надеялась получить в лице отчаянного и амбициозного молодого магната надежную опору в борьбе с Острожским и Гуркой за принадлежавшие Галшке владения. Перечисленные обстоятельства стали основой их союза и 12 апреля 1564 г. 49-летняя Костелецкая и 28-летний Лаский вступили в брак.

Безусловно, это был широко распространенный брак по расчету, в котором каждая из сторон преследовала свои интересы. Само по себе такое замужество еще не создавало опасности для Беаты, но большая разница в возрасте давала ей повод задуматься об истинных намерениях мужа. Однако этого не произошло и в следующем году Костелецкая совершила шаг, который стал фатальным в ее судьбе. 6 апреля 1565 г. в Познани «пани Олбрахтовое, Лаской Бияти из Костельца» переписала на мужа все свое имущество, как полученное «от первого малжонка (супруга — А. Р.) князя Ильи», так и «именей своих класних правом прирожоним своим», включая «вещи движимые и определенные суммы денежные с некоторых имений». Кроме того, Ласкому, очевидно, было передано и опекунство над Галшкой и ее имуществом. Как мы помним, ранее Костелецкая уже переписывала все свое имущество на князя С. Слуцкого, но тогда она не имела дела с авантюристом, и все закончилось для Беаты благополучно. Но Лаский был человеком совершенно иного склада, и вскоре выяснилось, что борьба за богатства Острожских в интересах жены и ее дочери Альбрехта ничуть не интересовали. Став фактическим хозяином половины Острожчины «любящий муж» запер Беату в своем замке в Кежмарке в Высоких Татрах на территории Венгерского королевства (ныне город в Словакии). На этом многолетняя упорная борьба Костелецкой за право распоряжаться судьбой и несметными богатствами Галшки закончилась, а сама Беата оказалась в положении еще более тяжелом, чем дочь. Вынужденно делившая кров с Л. Гуркой Галшка, по крайней мере, пользовалась личной свободой, тогда как ее мать стала фактически заключенной.

Описывая последовавшие за заточением Костелецкой события, М. П. Ковальский сообщает: «Лишь временами ей удавалось послать вовне о себе известие, в частности на Волынь. Однако оставленная без финансовых, материальных средств и власти, Беата уже не могла реализовать амбициозные замыслы, что, наверное, больше всего ее угнетало. А между тем Лаский в борьбе за поместья, которые ему достались от Беаты даром (владения Острожских), начал их растранжиривать, вступил в многочисленные конфликты и судебные иски с князем Василием-Константином Константиновичем Острожским, и даже прибегал к военным, вооруженным нападениям. Что касается Беаты, то она уже больше никогда не виделась со своей дочерью. Иногда доходили ее жалобы до внешнего мира, однако, без каких-либо последствий». После смерти Ильи Острожского вся жизнь бывшей королевской воспитанницы и первой красавицы Польши была посвящена борьбе за богатства дочери. Однако ставки оказались слишком велики, Костелецкая проиграла, и за поражение ей пришлось заплатить слишком высокую и очевидно несправедливую цену, лишившись собственной свободы.[38]

На судьбе Галшки Острожской, из-за обладания богатствами которой и произошли все эти события, появление Лаского в качестве нового распорядителя принадлежавшей ей части Острожчины никак не отразилось. Виноватая только в том, «…что ей Бог богатство и красоту дал» Галшка по-прежнему проживала в далеких от Волыни Шомотулах. Никакого влияния на свои владения она оказывать не могла, и основным противником князя В.-К. Острожского в борьбе за возвращение родового наследия стал польский авантюрист А. Лаский.

* * *

Борьба между королем Сигизмундом II Августом и Радой панов в вопросе сохранения суверенитета Литовского государства нашла отражение и в различных подходах к продолжению войны с Московией. «Посполитое рушение», степень участия которого в битве на Улле и связанных с ней событиях остается неясной, было распущено 27 февраля 1564 г. Но патриотический подъем, вызванный победой на Улле, позволял Раде панов надеяться на более активное участие шляхты в войне, а, следовательно, и на возможность захватить инициативу в боевых действиях. В переписке с королем Н. Радзивилл Черный призывал Ягеллона ударить всеми силами по врагу, а не тратить благоприятное для военных действий весеннее и летнее время на сеймы. В свою очередь великий гетман Н. Радзивилл Рыжий, распуская ополченцев, предупреждал, что вскоре они будут собраны вновь, и предлагал тем, кто не явился на вызов в предыдущий раз собраться 24 апреля 1564 г. в Мяделе. Однако Сигизмунд-Август, полагая, что военные трудности сделают Раду панов более сговорчивой в политических вопросах, придерживался выжидательной позиции и заявлял, что наступление можно осуществить только после серьезной подготовки. В этом плане сейм в Вельске оказался на руку монарху. Совместить созыв сейма со сборами в ополчение не удалось, и шляхта оказалась занята решением важных государственных проблем. Неизвестно было ли в том году повторно собрано «посполитое рушение», но судя по характеру боевых действий, Литва не располагала достаточным для проведения крупных наступательных операций войском. Москва тоже не отваживалась нападать большими силами, и летом 1564 г. противники вернулись к тактике локальных набегов.

В июне-июле стороны обменялись ударами в Ливонии. В это же время произошло нападение рати московского воеводы Ю. И. Токмакова на небольшую литовскую крепость Озерище, которая после захвата Полоцка московитянами стала угрожать их тылам. Шеститысячное царское войско осадило Озерище, а когда на помощь гарнизону подошел двухтысячный отряд витебского воеводы С. Паца, попыталось атаковать противника. В завязавшемся бою по информации литовских источников московитяне потерпели поражение, потеряли артиллерию, снаряжение и провиант. Московская же летопись сообщает об успешном отступлении рати Токмакова от Озерища, при этом, по деликатному выражению В. А. Волкова, московскому военачальнику «…удалось отойти, избежав разгрома». В любом случае царские войска не смогли взять важную для них крепость Озерище, что расценивается историками как существенная неудача Московии. В июле выступившее из Смоленска конное войско московского воеводы В. А. Бутурлина захватило под Мстиславлем в плен местных жителей, но затем по сведениям литовцев было разбито. В августе московитяне отбили несколько нападений литвинов на псковские земли, в том числе возле Красного городка, а в сентябре черниговские воеводы нанесли на Северщине поражение отряду П. Сапеги.

Очевидно одним из наиболее примечательных событий весенне-летней кампании 1564 г. наряду с перечисленными столкновениями литовских и московских войск, стал побег в Литву популярного в историографии царского военачальника, наместника Ивана IV в Ливонии и юрьевского воеводы князя Андрея Михайловича Курбского. В самом факте бегства высокопоставленного вельможи из Московии, где набирал обороты маховик массовых репрессий, не был чем-то исключительным. Согласно исследованиям К. Ю. Ерусалимского в годы правления Ивана IV имели место три «волны» эмиграции, в каждой из которых Московию покидало немало знатных людей. Бегство князя А. М. Курбского приходится на вторую «волну» эмиграции, охватившую период с 1561 по 1576 г., то есть от начала Ливонской войны до прихода к власти в Речи Посполитой Стефана Батория. В этой «волне» только за первую половину 1560-х гг. кроме уже упоминавшихся князей Д. Вишневецкого, братьев Черкасских и Курбского из Московии бежали князь М. А. Ноготков-Оболенский, Сарыхозины, Т. И. Тетерин, А. Ф. Кашкаров, Х. А. Валуев и другие знатные лица, нередко сопровождаемые многочисленными приближенными и слугами. По сведениям Ерусалимского, благодаря беглецам и перешедшим на сторону Литвы пленным московитянам на королевской службе появились роты из бывших подданных Ивана IV, а те же Сарыхозины и Тетерин участвовали в боевых действиях под Изборском в 1569 г. Таким образом, ни побег Курбского, ни его переход на службу к бывшему противнику не были явлением уникальным и популярность князя в исторической литературе объясняется не указанными обстоятельствами, а его известной перепиской с Иваном IV.

Судя по всему, князь А. М. Курбский стал задумываться о необходимости побега из Московии задолго до 1564 г. — слишком очевидной и трагичной была судьба многих его прежних соратников после падения «Правительства компромисса» и его лидера А. Адашева. Как предполагает Р. Г. Скрынников со ссылкой на переписку Сигизмунда-Августа от января 1563 г., какие-то контакты Курбского с литовско-польской стороной начались примерно за полтора года до его побега или почти через три года после отстранения Адашева от власти. Очевидно в то время ни Ягеллон, ни князь Андрей еще не предполагали, чем может завершиться такое «начинание». Однако после захвата Москвой Полоцка Курбский получил дополнительный повод задуматься о том, какому государю он должен служить. В ходе осады Полоцка царскими войсками Курбский командовал сторожевым полком и, по отзывам историков, находился на самых опасных участках — ставил туры против неприятельского острога. После успешного завершения боев Курбский наравне с другими воеводами вправе был рассчитывать на щедрое вознаграждение. Но вместо награды Иван отправил его воеводой в Юрьев (бывший Дерпт), назначив одновременно своим наместником в Ливонии. Внешне такое назначение нельзя было истолковать как наказание, если бы не одно обстоятельство — именно в Юрьев был отослан в свое время Алексей Адашев, а затем там же заключен в тюрьму, где и умер. Такое совпадение могло оказаться неслучайным, и после прибытия в Ливонию Курбский попытался как-то оправдаться перед царем. Через монахов Псково-Печерского монастыря он заверял Ивана в своей преданности, но благоприятного отклика из Кремля не получил. Конец колебаниям князя положило поражение царских войск на реке Улле. На головы виновных и невиновных обрушились репрессии, жертвами террора стали «великие» бояре Иван и Никита Шереметевы, бояре и князья Ю. Кашин, Д. Хилков и многие другие. За отказ одеть «машкару» (потешную маску) на царском пиру отличившийся под Полоцком князь Репнин был схвачен в церкви во время всенощной и убит. Страх и подозрительность царили в правящих кругах Московии, и Курбский видимо имел достаточно оснований полагать, что станет следующим в списке репрессированных «предателей и изменников».

Удаленность от Москвы и положение наместника позволили Курбскому установить контакты с литовским подканцлером О. Воловичем и великим гетманом Н. Радзивиллом Рыжим. Как сообщает Скрынников, князь Андрей заблаговременно получил скрепленные подписями и печатями Сигизмунда-Августа и руководства Рады панов «открытые листы» с обещанием приличного вознаграждения. Дорога в Литву была открыта, но сам побег пришлось осуществлять в обстановке крайней спешки и неподготовленности. По словам того же Скрынникова ночью 30 апреля 1564 г. Курбский вместе с несколькими слугами спустился по веревке с высокой крепостной стены и ускакал в ближайший неприятельский замок — Вольмар. Причиной побудившей высшее должностное лицо царской администрации в Ливонии бежать столь экзотическим способом, оставив на расправу семью и бросив имущество, стало сообщение московских друзей князя о том, что ему грозит опала. Благополучно добравшись до литовских позиций, Курбский назвал своим бывшим противникам имена сторонников Москвы в Ливонии, с которыми он вел переговоры, а также разведчиков царя при королевском дворе. Кроме того, по сообщениям российских авторов, князь Андрей выдал литовцам многочисленные военные секреты и планы Москвы и по его совету король «…натравил на Русь (т. е. Московию — А. Р.) крымских татар, а затем послал свои войска к Полоцку». В свою очередь Сигизмунд-Август выполнил данное бывшему наместнику царя в Ливонии обещание о его вознаграждении. В этнической Литве Курбский получил от короля в пожизненное пользование город Крево с 10 окрестными селами, а на Волыни город Ковель, местечки Вижва и Миляновичи с 28 селами. Через несколько лет, в связи с участившимися наездами соседей на владения князя Андрея, Сигизмунд-Август передаст указанные владения в собственность Курбского и его потомков.

Вскоре после своего побега, еще находясь в Вольмаре, князь Андрей решил объясниться с московским правителем начистоту и написал ему письмо, положившее начало знаменитой переписке Курбского и Ивана IV. Собственно назвать состоявшийся между беглецом и царем обмен гневными посланиями «перепиской» достаточно сложно, поскольку за период с 1564 по 1579 г., то есть на протяжении 15 лет Курбский написал всего три письма, одно из которых не отправил, а царь Иван — два письма. Кроме того, и упиравший на своем «законном праве выбирать любого государя» князь Андрей, и царь Иван, категорично заявлявший, что московские государи «жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же», не слишком-то вникали в аргументы оппонента. Тем не менее, из-за широты поднятых в письмах проблем и искренности высказываний авторов, указанные письма в сочетании с сопутствующими им документами и более поздним сочинением А. М. Курбского «История о великом князе Московском», дают интереснейший материал для размышлений о природе государственной власти в Московии, об отношении самодержавия к «холопам» и о том, что вправе (или не вправе) предпринять подданные в ответ на произвол властей. Но к нашему рассказу эта тема, имеющая несомненную актуальность для современной России, отношения не имеет, и мы не будем углубляться в анализ обсуждавшихся Курбским и Иваном IV более четырехсот лет назад вопросов. Относительно же дальнейшей судьбы князя Андрея и его близких сообщим, что мстительный московский правитель отправил в заточение его мать, жену и малолетнего сына, где они и погибли, а братьев, по словам Курбского, «…различными смертьми поморил, имения мои и их разграбил». Ничего неожиданного в такой участи родственников обвиненного во всех грехах беглеца не было, поскольку покидавшие Московию эмигранты совершали по ее законам тягчайшее государственное преступление, которое переводило его самого, его ближних и всех причастных к побегу в положение «изменников». Лица, решавшиеся в таких условиях на побег, заранее смирялись с трагической участью своих близких и неудивительно, что сам князь Андрей будет воевать против московитян и в годы правления Сигизмунда-Августа и при следующих польско-литовских государях.

В связи с рассказом о князе А. М. Курбском интересно также отметить, что в первый период Ливонской войны в общественном сознании Литовского и Польского государств происходили изменения в восприятии Московии и прибывавших оттуда эмигрантов. Сформировавшееся в период длительного мирного периода во многом под воздействием книги С. Герберштейна «Записки о Московитских делах» достаточно толерантное отношение к непонятной и экзотической стране стало заменяться ее восприятием как опасного, агрессивного государства, с тиранической властью и бедным, варварским народом. Этот образ, отмечает Ерусалимский, получил двоякое развитие в применении к перебежчикам, именовавшимися «Московит» («Moschouita»), «Москва» («Moskwa»), «Москвитин» («Moskwiczyn»), «Москаль» («Moskal»). С одной стороны, негативный «шлейф», вызванный агрессивной политикой Москвы, приводил к конфликтам при обустройстве эмигрантов на новом месте и к судебным разбирательствам из-за оскорблений перебежчиков словом «москвитин». Десятки примеров свидетельствуют о саботаже и бегстве подданных из имений перебежчиков-московитян, отказе шляхты служить в их ротах, выдавливании перебежчиков из пожалованных им имений, и даже чинимых местными жителями избиениях, изнасилованиях и убийствах. Такие явления даже породили особый, гнездовой тип земледелия, когда имение предоставлялось без права распоряжения отдельной группе или семье московитян.

С другой стороны, продолжает Ерусалимский, «…побег простых детей боярских, а тем более высокопоставленных московитов, осмысленный еще в начале XVI в. как переход от тирании к правам и свободам, представлялся доказательством того, что победа над тираном — совместное дело польско-литовских подданных и наиболее сознательных московитов». В зависимости от положения на фронтах Ливонской войны соотношение между настороженным и толерантным отношением к беглецам из Московии будет колебаться, но никогда не достигнет такого уровня враждебности, который привел бы к массовым бессудным расправам, грозившим эмигрантам на их родине.

* * *

Первой военной операцией, в которой князь А. М. Курбский выступил с оружием в руках против царских войск, стал предпринятый великим гетманом Н. Радзивиллом Рыжим в сентябре 1564 г. рейд под Полоцк. Согласно московским источникам войско гетмана насчитывало 50 тысяч литвинов и 12 тысяч поляков, но, по мнению современных нам историков эти сведения сильно преувеличены. Литве просто неоткуда было взять такую огромную армию и основу отправившегося в поход войска Радзивилла составляли роты литовских и польских наемников. Пушек в достаточном для штурма города количестве литовцы не имели, а потому, по мнению Янушкевича, надеялись на то, что московитяне выйдут в поле для открытого сражения. Однако вряд ли будет справедливым считать столь наивным высшее военное руководство Великого княжества, не имевшего никаких оснований полагаться на столь безрассудную храбрость своего противника. Подойдя к Полоцку 16 сентября и разместив свой лагерь в двух верстах от города, литовцы в течение трех недель вели пассивные осадные действия. В ходе боев было убито нескольких «московских ротмистров» и взято в плен шестнадцать «зацных» людей, но заново укрепленному Полоцку не располагавшие необходимой артиллерией осаждавшие «ничего не учинили». Очевидно, основной целью предпринятого Радзивиллом рейда было стремление помешать противнику закрепиться на Полоцкой земле. Уверенности литовцам придавало то обстоятельство, что они действовали согласованно с татарами. В начале октября 1564 г. крымчаки подошли к Рязани, в которой заперся вместе со своими людьми один из будущих руководителей опричнины Басманов. Попытки взять Рязань штурмом закончились неудачей и после четырехдневного стояния под городом татары, спалив посад и опустошив окрестности, ушли в степь. В это же время и литовское войско покинуло свои позиции под Полоцком, в очередной раз, подтвердив свою неготовность к штурму больших крепостей.

Таким образом, московитянам удалось отбить нападения своих противников, как на западе, так и на юге. Однако согласованность действий Вильно и Бахчисарая вызвал у Ивана IV, по словам А. А. Зимина панику. На ливонском театре военных действий тоже не было видно обнадеживающих для Кремля признаков. Не имея сил сражаться сразу с несколькими государствами, осенью 1564 г. царь подписал семилетний мирный договор с «худородным» шведским королем Эрихом XIV, признав его власть над Ревелем, Пернау, Вейсенштейном и некоторыми другими городами и замками на севере бывшей ливонской Эстляндии. Мир со шведами позволил Москве высвободить дополнительные силы и возобновить натиск на Литву. Выступив в октябре 1564 г. из Великих Лук, царское войско осадило уже упоминавшуюся литовскую крепость Озерище и 6 ноября «взяша городок огнем». Не получивший подмоги немногочисленный польский гарнизон попытался вырваться из окружения, но был уничтожен, погибли и ротмистры Дзержинский, Прогалинский и Островецкий (по некоторым данным Островецкий попал в плен). Описывая ожесточенность боя за Озерище, летописец отмечал, что «…многих дворян и Ляхов и дрябеи и всяких земских людей побили наголову, а которые запирались в стрельнях и в баштах и в хоромех, и те погорели, а город и до основания выгорел… и никакое человек из города не утек».

Безусловно, падение небольшой крепости Озерище не могло иметь для Литвы таких негативных последствий, как потеря Полоцка. Но овладев данной крепостью, московитяне получили возможность угрожать из этого района Витебску. Кроме того, закрепляя свое присутствие на Полоцкой земле, московские власти начали возводить на ее западных рубежах новые крепости: Ситно, Касьян, Копие и др. Для самого же литовского правительства потеря Озерища была особенно неприятной на фоне одержанной победы на Улле и вызвала очередную серию взаимных обвинений между Ягеллоном и Радой панов. Король считал, что, не имея возможности подготовиться как следует к нападению на Полоцк, не следовало тратить силы на его осаду, а следовало обратить внимание на менее крупные цели. В ответ Н. Радзивилл Черный обвинил в неудачах самого Сигизмунда-Августа, который потратил благоприятное для военной кампании время впустую и не приехал в Великое княжество, из-за чего государственный механизм Литвы не мог действовать эффективно. Не видя возможности исправить ситуацию во время отсутствия государя, Рада панов во главе с Радзивиллами даже предложила начать переговоры с московитянами и обратилась к монарху с таким предложением. Однако Сигизмунд-Август категорически воспротивился, указав, что Москва, несомненно, предложит самые унизительные условия. По заявлению Ягеллона мир в таких условиях будет оскорбительным и только ухудшит международное положение Великого княжества Литовского. Непосредственные причины потери Озерищ государь видел в неожиданности нападения московитян и провалах в работе литовской разведки, из-за чего власти не смогли оказать крепости своевременную помощь.

Для противодействия возможному продолжению наступления царских войск литовские власти объявили сбор «посполитого рушения» на 25 ноября 1564 г. в Минске. В обращении к поветовым урядникам и шляхте Сигизмунд-Август просил направить в войско как можно больше драбов, поскольку пехотные подразделения играли в войне все большее значение, и именно благодаря пехоте Москва одерживала свои победы. Было начато возведение крепостей в Лепеле, Вороноче и Дрисе, но из-за обычной инертности властей и нехватки средств, строительство затягивалось. Правда, принимавшиеся Вильно меры по подготовке к отражению нападения Московии оказались излишними. Царь уже не располагал силами для больших операций и после захвата Озерища боевые действия приостановил.