Глава LVII. Завершение первого этапа Ливонской войны

На событиях января-августа 1569 г. нам, уважаемый читатель, следовало бы остановить наше повествование. Вторая часть названия этой книги «Украинские земли в составе Польши и Литвы» подразумевает, строго говоря, завершение рассказа 1569 годом, так как в следующий период своей истории предки украинского народа были подданными государства, именуемого «Речь Посполитая». Событиями Люблинского сейма 1569 г. закончил первый том своей «Истории Литвы» литовский историк Э. Гудавичюс, на чье авторитетное мнение мы неоднократно ссылались. Но нам подобный подход представляется излишне академичным, поскольку упускается возможность рассмотреть даже самые ближайшие последствия столь огромного по своей значимости события, как Люблинская уния. К тому же, мы полагаем, что было бы несправедливым не довести до конца рассказ о судьбе короля Сигизмунда II Августа, чей жизненный путь мы старались осветить со всей доступной нам полнотой. Эти соображения и предопределили продолжение нашего повествования еще на несколько лет и начнем мы с тех мер, которые предпринимал последний Ягеллон для формирования высших органов власти Речи Посполитой.

11 сентября 1569 г. Сигизмунд-Август, носивший отныне объединенный титул «Вожю млстю корол полский, великий княз литовсъкий, руский, пруский, мазовецкий, жомойтский, ифлянтский и иных» подписал акт, которым определил места представителей Польши и Литвы в сенате двухпалатного сейма нового государства. Сенат, являвшийся верхней палатой сейма, состоял из 140 высших руководителей католической церкви и государства: 2 архиепископов, 13 католических епископов, 4 маршалков, 4 канцлеров, 2 подскарбиев, 31 воеводы (palatinus), жемайтского старосты и 83 каштелянов. Очередность рассадки польских, литовских и русинских сенаторов учитывала не их государственную принадлежность, а степень важности региона, который они представляли, что являлось очередным компромиссом между интересами двух стран. В результате сенаторы сидели не отдельными национальными группами, а вперемешку, при этом представители русинских воеводств могли занимать более высокое положение, чем некоторые польские или литовские представители. Так, киевский воевода занял достаточно весомое тринадцатое место после католических епископов, краковского каштеляна, краковского, познаньского, виленского, сандомирского воевод, виленского каштеляна, калишского и серадского воевод, тракайского каштеляна, ленчицкого воеводы, жемайтского старосты и брест-куявского воеводы. Воевода руский из Галичины, называвшийся «palatinus generalise» (генеральный воевода) занимал 15 место, 16 — волынский воевода, 17 — подольский воевода. Затем следовали менее значимые польские и литовские воеводы, при этом белзкий и брацлавский воеводы располагались соответственно на 21 и 32 местах. Сенаторы получали свои должности пожизненно. Председательствовал в сенате, заседавшем в четырехугольном зале, великий коронный маршалок. На сессиях сената присутствовал король, сидевший на троне на одном краю зала. На другом краю размещались в креслах епископы, воеводы и высшие урядовцы, а за ними рассаживались каштеляны. Трансформированный из коронной Рады сенат помимо законодательной деятельности сохранил и свою изначальную функцию высшего исполнительного органа. На период между сессиями сейма он назначал 16 сенаторов-«резидентов», которые выступали в качестве советников короля и занимались повседневными делами управления.

Нижняя палата сейма — палата послов — избиралась шляхтой по два человека от каждого регионального сеймика, а также Кракова, Познани и Вильно. Общая численность послов составляла 170 человек. Сейм в полном составе должен был созываться один раз в два года, а принятые им законодательные акты, называемые «конституциями» действовали на всей территории Речи Посполитой. Актом от 11 сентября Сигизмунд-Август определил также, что заседания сейма, а соответственно и избрание последующих королей, будут проходить в Варшаве. Выбор именно этого города, несомненно, был проявлением еще одного компромисса между интересами «двух народов», так как Варшава не являлась столичным городом и находилась близко от польско-литовской границы. На судьбе Варшавы такое «назначение» сказалось самым благоприятным образом — еще при жизни Сигизмунда-Августа итальянский архитектор Д.-Б. Квадро превратил ее средневековый замок в пышный ренессансный дворец. В 1596 г. при короле Сигизмунде III Вазе Варшава, превратившаяся в большой, красивый город, станет польской столицей, каковой остается и доныне.

Но помимо указанных, видимых всем изменений, в первые после заключения Люблинской унии годы в жизни народов Речи Посполитой мало что поменялось. Такие тектонические сдвиги в истории цивилизации, как объединение двух стран, никогда не сводятся к подписанию какого-либо документа, а их главные последствия проявляются значительно позднее. Вот и население Польского королевства и Великого княжества Литовского далеко не сразу ощутило себя подданными другого государства. Не сразу последовали и первые отклики окружавшего новосозданную Речь Посполитую мира на ее появление. Для соседних стран более тесная интеграция Польши и Литвы и без того находившихся под властью одного монарха, представлялась их внутренним делом, а степень влияния Люблинской унии на международные отношения оставалась пока неясной. Только с течением времени для политиков Европы станет очевидным, что на ее просторах появилось новое мощное государство, коренным образом изменившее равновесие сил в центре и на востоке континента. Тем не менее, основная внешнеполитическая цель, которую ставили перед собой правящие круги Польского королевства и Великого княжества Литовского при объединении своих стран, была достигнута, начатый в Крево в 1385 г. процесс завершен.

Если же посмотреть на результаты Люблинского сейма с точки зрения достижения польской и литовской элитами своих внутриполитических целей, то следует признать, что обе стороны большей частью решили стоявшие перед ними задачи. Отказавшись от великодержавной идеи поглощения всего Литовского государства, польская шляхта смогла отторгнуть от Великого княжества вожделенные украинские земли и стать там полноправной хозяйкой. Правда, по словам современных нам польских историков М. Тымовского, Я. Кеневича и Е. Хольцера начавшаяся после Люблинской унии польская экспансия в восточном направлении до сих пор вызывать большие споры, так как Корона была втянута в далекие от нее московские, а со временем также в ливонские и украинские проблемы. При этом видимо забывается, что в 1569 г. польские правящие круги хорошо знали о московской и ливонской проблеме, сознательно шли на этот риск, следовательно, говорить о каком-то «втягивании» Короны в решение указанных проблем, на наш взгляд, некорректно. Что же касается украинской проблемы, то в Великом княжестве Литовском это была одна из многих, не выделявшихся особо проблем, а катастрофически острой для польской государственности она станет значительно позже, во многом благодаря недальновидности и неуступчивости властей Речи Посполитой.

В свою очередь литовская сторона тоже достигла две главные свои цели: объединить усилия с Польшей в войне против Московии и не дать польским экспансионистам инкорпорировать всю Литву в состав Короны. Однако плата, которую пришлось заплатить литвинам за свои достижения, оказалась непомерно высокой — потеря половины территории своего государства. Красивые слова, произнесенные при открытии и в ходе работы сейма, не могли прикрыть истинный характер произошедших событий, когда одна сторона силой навязала своему оппоненту выгодные ей условия. Несомненно, основные причины такого результата Люблинского сейма крылись не столько в допущенных литовской делегацией тактических ошибках и эгоизме Н. Радзивилла Рыжего, сколько в значительном ослаблении Великого княжества в ходе Ливонской войны. Вряд ли у сильного государства с решительным руководством кто-то мог безнаказанно отнять часть его земель. Самое печальное, что литовцам фактически пришлось расплатиться за политику своего государя, по чьей инициативе Литва вступила в борьбу за Ливонию, а потом этот же монарх отнял у нее южные воеводства. Не удалось Великому княжеству в полной мере вознаградить себя и за понесенные в ходе войны в Прибалтике жертвы, поскольку Ливония перешла под совместное с поляками управление. Очевидно, по этим причинам Э. Гудавичюс, признавая, что литовская делегация под угрозой разгрома добилась в Люблине достойного результата, называет итоги сейма 1569 г. «Люблинской трагедией». По мнению литовского историка, хотя государственность Литвы и была спасена, «…однако страна в рамках дуалистической конфедерации оказалась прикована к куда более сильному партнеру. С 1569 г. история Литвы пошла в ином направлении, нежели до этого. Литва осталась политическим субъектом, но на ее развитие и судьбу литовского народа решающее влияние стала оказывать Польша».

* * *

Рассмотрев кратко последствия, которые имела Люблинская уния для поляков и литовцев, остановимся, уважаемый читатель, на наиболее интересной для нас теме — на тех изменениях, которые произошли в жизни предков украинского народа после 1569 г. Сразу оговоримся, что авторы летописей юго-западной Руси фактически «не заметили» изменения государственной подчиненности своих земель после Люблинской унии. Судебно-административные книги содержат перечни шляхты, которая присягала на верность Польского королевству, но какие-либо отзывы или комментарии по поводу подписания унии в Люблине в летописях отсутствуют, не фиксируется даже само это событие. По мнению исследователей, такое молчание источников объяснялось особенностями восприятия русинами политического статуса своих регионов. В отличие от современных нам взглядов, в те времена его отожествляли не с государственным суверенитетом, а с личностью монарха. А поскольку Сигизмунд-Август был и остался верховным правителем, то изменение государственной юрисдикции воспринималось на первых порах как нечто несущественное. Такое восприятие русинским населением произошедших в Люблине событий, подпитывалось еще и тем обстоятельством, что местное административное устройство, законодательство, власть магнатов и шляхты оставались без изменений.

В советской исторической литературе было принято изображать Люблинскую унию как насильственный захват украинских территорий «польскими панами», которые насаждали свое господство террором и преследованиями. Современные нам украинские историки, не отрицая негативных последствий «ополячивания» шляхты Волыни, Брацлавщины и Киевщины, ставшего прямым следствием Люблинской унии, не ставят под сомнение добровольность ее заключения русинской знатью. Главным же положительным следствием вхождения Волынского, Брацлавского и Киевского воеводства в состав Короны ученые видят в том, что с Люблинской унии начался один из тех немногих исторических периодов, когда большая часть украинского народа была объединена в едином государственном организме. Подчеркивая это обстоятельство, И. Крепьякевич пишет: «Люблинская уния 1569 года при всех ее отрицательных последствиях дала, по крайней мере, ту пользу, что все украинские земли были соединены в одну целость, что были упразднены границы, которые отделяли Западную Украину от Восточной. Теперь вся украинская территория оказалась под одной и той же властью, в одних и тех же условиях. Выравнивались провинциальные различия, разные земли передавали одна одной свои достижения, создавалась общая организация и общая национальная политика».

Известно, что до Люблинского сейма в Польском королевстве из 19 воеводств 3 были образованы на русинских землях: Подольское, с одним Камянецким поветом, Белзкое с четырьмя поветами (Белзким, Буским, Грабовецким, Городельским, Любачевским) и Руское воеводство с пятью землями (Львовской, Галицкой, Холмской, Перемышльской и Сяноцкой), которые в свою очередь делились на десять поветов, часть из которых не имела судебных органов. Теперь к этому массиву присоединилось еще три воеводства, и русинские земли протянулись по всему югу Польского государства от Карпат до Днепра в его среднем течении. По образному выражению Н. Яковенко, «Русь встретилась с Русью» и начались крайне интересные для украинской истории процессы «выравнивания провинциальных различий», выходящие за рамки нашего повествования. Со своей стороны власти Речи Посполитой тоже воспринимали все русинские воеводства как единое целое, в связи с чем в рамках коронной канцелярии была создана особая Руская канцелярия, а документы, которые касались русинских воеводств записывались в отдельной Руской метрике.

Однако утверждение Крепьякевича о том, что в 1569 г. в составе «польской части» Речи Посполитой соединились «все украинские земли» является излишне категоричным. Из существовавших в ту пору территорий с русинским населением за пределами Короны находились оставшиеся в составе Литвы Берестейщина и Пинщина, входившая в состав Молдавии Буковина, разделенное между Священной Римской империей и Трансильванским княжеством Закарпатье, и оккупированная Московией Чернигово-Северская земля. Несколько забегая вперед, заметим, что процессы объединения русинских земель был недолгими: от Люблинского акта 1569 г. до Зборовского соглашения 1649 г., которое установило суверенитет козачьей державы над значительной частью нынешней Украины, и снова поделило ее земли на «восточные», отошедшие позднее к Московии и «западные», оставшиеся в составе Речи Посполитой. Но, несмотря на краткосрочность указанного 80-летнего периода, его значение в истории Украины, по мнению И. Паславского трудно переоценить, поскольку впервые со времен древней Киевской державы основные украинские земли «…создали экономическую, политическую и культурную целость. И хотя этот государственный организм не являлся собственным произведением, все же соединение в одно целое почти всех украинских земель имело огромное культурно-историческое значение. Оно ускорило интеграционные процессы внутри украинской нации, существенным образом укрепило ее физический и духовный потенциал. Восемьдесят лет общей жизни и борьбы восточных и западных украинцев подготовили национальный взрыв 1648–1657 гг., который радикально изменил политическую карту Европы».

Еще одним следствием Люблинской унии, указывает Н. Яковенко, стало то, что уния открыла новую страницу в политической жизни украинской шляхты, которая училась гражданской самостоятельности, местному самоуправлению и влиянию на государственную политику с помощью базовых административных прав. В свою очередь Грушевский отмечает: «С шляхты сняты были налоги и военная служба, теперь она не знала почти никаких обязанностей и одновременно приобрела громадные права. Она одна законодательствовала на сеймах; она выбирала из своей среды судей и других чиновников; коронные земли раздавались шляхтичам, и только шляхтичам, в пожизненное владение, и они управляли ими на положении помещиков; никто, кроме шляхтичей, не мог получить никакой светской или даже духовной должности. Шляхта правила всем, все направляла в своих интересах, и король должен был послушно исполнять ее волю». Ни в одной из соседних стран правящий класс не обладал таким объемом прав и привилегий ни по отношению к народным низам, ни по отношению к монаршей власти. Неслучайно годы правления короля Сигизмунда II Августа в истории Польши считаются началом «золотого века» для польского благородного сословия и русинская знать могла пожинать плоды этого века наравне с польской и литовской шляхтой.

Отменим также, что после создания Речи Посполитой изменилась терминология, которой внешний мир и само русинское население Киевщины, Брацлавщины и Волыни обозначало свою государственную принадлежность. Если ранее при выезде за рубеж для жителей других стран русины из Великого княжества Литовского были «литвинами», то после 1569 г. они стали именоваться «поляками». Такая же участь постигла и других подданных Речи Посполитой, не являвшихся этническими поляками, что является обычной практикой во всех многонациональных государствах. Внутри же страны, все жители продолжали именовать себя по названию собственных этносов, городов или воеводств, подчеркивая тем самым свою обособленность. Поэтому, в первые десятилетия после создания Речи Посполитой мирное сосуществование различных этнических и конфессиональных групп населения базировалось по преимуществу на однородном юридическом статусе шляхты, которым она обладала независимо от национальности или веры. В дальнейшем, после завершения процессов полонизации и католизации белорусской и украинской шляхты, прочность общественных отношений и единство благородного сословия Речи Посполитой будет дополнительно скреплено общностью языка и веры. В результате, еще одним следствием Люблинской унии для предков украинского народа, по словам М. Грушевского, стало то, что их жизнь «…была перестроена на польский образец и ополячена. Это была полная перестройка сверху донизу, не оставлявшая камня на камне в украинской жизни, и на самый низ ее были отброшены украинские элементы, не разрывавшие со своей народностью». Но к счастью для украинского народа, «отброшенных» вниз, и не разрывавших со своей народностью «элементов» окажется так много, что они не только смогут сохраниться как отдельная нация, но и очень скоро заявят о праве на собственное государство.

* * *

Согласно акту Люблинской унии, князья, о сохранении особого положения которых во время сейма 1569 г. так беспокоился К. Вишневецкий, были формально уравнены в правах со шляхтой. Но благодаря специальным предостережениям, содержащимся в том же акте, за князьями сохранились титулы, а их богатства, влияние и обладание высшими должностями на местах обеспечили сохранение особого положения русинской и литовской аристократии. По наблюдениям историков, князья, которые подписали акт унии, были еще далеки от интеграции в польский шляхетский мир, краеугольным камнем которого был принцип равенства всей знати. Их по-прежнему отличало ощущение чужеродности в кругу польской элиты, равнодушие к придворным интригам, чувство презрительного превосходства над низшим по крови шляхетством. Однако довольно скоро княжеские роды освоились в новой для них политической системе, и обнаружили, что более гибкая и динамичная общественно-политическая и экономическая модель Речи Посполитой, позволяет им не только сохранять, но и наращивать свою политическую, экономическую и военную мощь. Поэтому когда реформаторская волна спала и жизнь вернулась к обычным формам, выяснилось, что княжеские кланы оказались в выигрыше и устроились в Короне лучше, чем в Литве, сохранив автономный, чуть ли не экстерриториальный статус принадлежавших им земель. В конце XVI — первой половине XVII ст. это приведет к вспышке княжеского могущества, на фоне которой королевская власть в Речи Посполитой превратится в пустой звук.

В связи с сохранением влиятельного положения княжеских родов немалый интерес представляет обсуждаемый в литературе вопрос, почему русинская аристократия не потребовала создания Руского княжества и его объединения с Польским королевством на тех же принципах, что и Великое княжество Литовское? Некоторые авторы даже говорят об упущенном русинскими князьями историческом шансе восстановить свою государственность на части территории древней Руси. При этом ведется речь об эгоизме заботившейся только о собственных интересах аристократии, которая обладая большим влиянием не добилась создания Речи Посполитой в форме «республики трех народов». Однако нам представляется, что подобные рассуждения носят отвлеченный характер и не имеют отношения к реалиям конца 1560-х гг. Идеи, коренным образом меняющие жизнь целых народов, не имеют шансов на реализацию в случае их спонтанного появления под воздействием каких-то сиюминутных обстоятельств. А идея создания, а точнее воссоздания Руского княжества в период проведения Люблинского сейма не только не обсуждалась в среде русинской знати, но даже не имела шансов появиться на свет.

Вспомним, в Великом княжестве Литовском князья Острожские, Заславские, Збаражские, Вишневецкие, Корецкие, Сангушко, Четвертинские, Чорторыйские, в адрес которых выдвигаются упомянутые обвинения, были вполне довольны своим положением. Обладая без какой-либо государственности всеми основными должностями в своих землях и имея доступ к высшим постам в Вильно, аристократия русинских воеводств давно считала себя и на деле являлась частью элиты Литовской державы. Условий для созревания среди русинской знати массового недовольства существовавшими в Великом княжестве Литовском порядками не было, а, следовательно, не имелось и почвы для возникновения идей об официальной автономии, или отдельной государственности. Накануне и в первые месяцы работы Люблинского сейма князья не рассматривали своего будущего вне Литовского государства, и как мы видели на примере В.-К. Острожского, доверили ведение споров о будущем их общей с литвинами родины литовским магнатам. Стремительная инкорпорация русинских воеводств в состав Короны была для них полной неожиданностью, а подтвержденная на практике угроза лишить должностей и конфисковать имения, заставила думать, прежде всего, о собственных интересах. В таком же положении оказалась и вся шляхта русинских воеводств, а потому ни о каком сплочении для поддержки идеи создания Руского княжества, если бы даже кто-то и выдвинул такое предложение, не могло быть и речи. Безусловно, со стороны знати это было проявлением эгоизма, но как мы знаем, во все времена благородное сословие шло на какие-то общественные изменения лишь в том случае, если это совпадало с его интересами.

В тоже время с польской стороны имелось достаточно влиятельных сил, которые могли при необходимости оказать действенное сопротивление идеям создания еще одного, помимо Литвы, государственного образования. М. Тымовский, Я. Евневич и Е. Хольцер пишут, что возобновление Киевской Руси никоим образом не отвечало программе польских экзекуционистов, которая имела целью ослабление власти аристократии во всей Речи Посполитой «…путем уравнивания шляхты в гражданских правах, а, следовательно — и преодоления сепаратистских тенденций. Поэтому понятно, что деятели экзекуционного движения родом из Галицкой Руси (как, скажем, Станислав Ореховский), которые считали себя русинами, но в то же время — польскими гражданами и пылкими сторонниками унии с Великим княжеством Литовским, не могли предлагать создания еще одной политической структуры — Киевского государства». В силу всех этих обстоятельств следует прийти к выводу, что в период проведения Люблинского сейма время возрождения мечты предков украинского народа о собственном государстве еще не настало. В отличие от 1430-х гг., когда русины отстаивали право на создание Руского княжества с оружием в руках, в 1569 г. не было ни лидера, способного повести за собой русинскую знать, ни готовых поддержать его единомышленников, ни самой идеи возрождения собственной государственности. Поэтому все, на что хватило волынских аристократов в ходе Люблинского сейма, свелось к совместному заявлению четырех князей в защиту своего особого статуса. По этой же причине, как справедливо указывает Ульяновский, «в повседневной практике реализация люблинских соглашений и привилегий в конечном итоге зависела от политической силы, материального положения и способности в индивидуальном (выделено мною — А. Р.) порядке отстаивать собственные права и свободы».

Возвращаясь же к вопросу сохранения особого статуса князей в Речи Посполитой, отметим, что в отличие от Брацлавщины, Волыни и Киевщины в трех русинских воеводствах, вошедших в состав Польши задолго до 1569 г. ситуация была несколько иная. Шляхетское самоуправление в этих землях было близким к польским образцам, и там не было всеобъемлющего политического и экономического доминирования княжеских родов. Выборные земские должности в Белзком, Подольском и Руском воеводствах занимали преимущественно представители средней шляхты из местных русинских или давно осевших здесь польских родов. Изредка тамошние шляхтичи назначались воеводами и каштелянами и соответственно попадали в сенат, но чаще всего указанные должности получали представители состоятельных магнатских родов. Отсутствие мощных княжеских кланов, нацеленных на концентрацию власти в своих руках и дистанцирование от центральных властей, а также длительное воздействие польских порядков обусловили значительно меньшее проявление в этих регионах признаков автономизации, чем в отторгнутых от Литвы русинских воеводствах.

В результате Люблинской унии изменилось положение городов юго-западной Руси, в том числе и древнего Киева. Изданная в советское время «История Киева» в лучших традициях историографии того периода пишет: «Согласно с условиями Люблинской унии, почти все украинские земли, в том числе Киев и Киевское воеводство, были захвачены шляхетской Польшей… Страну захлестнула волна необузданной анархии всесильной магнатерии и шляхты… Ухудшилось положение городов Украины». При этом авторов указанного многотомного труда не останавливает то обстоятельство, что вывод об ухудшении ситуации в украинских городах вступает в противоречие с приведенными несколькими страницами ранее данными о расцвете киевской торговли. По их словам, в середине XVI в. Киев превращается в крупнейший центр международной торговли. Через город товары из Азии, Персии, Индии, Аравии и Сирии отправлялись в Московию, Швецию, Данию. Кроме того, из Киева через Гданьск в страны Западной Европы вывозили поташ, золу, смолу, пеньку, воск, мед, кожи, селитру, а в обратном направлении в Киев среди прочих товаров ввозились бархат, сатин, атлас (чешский, быковский, ломбардский), полотно, стекло, посуда и пр. В самом Киеве восточные купцы торговали пряностями, оливковым маслом, шелковыми и шерстяными тканями, коврами, платками, поясами, оружием, вином, ювелирными изделиями. Согласно привилею короля Сигизмунда-Августа 1569 г. в городе проводились две ярмарки, длившиеся по одной неделе. На киевские ярмарки прибывали купцы из разных районов Речи Посполитой, Московии, Молдавии, Валахии, Чехии, Венгрии, Турции, Греции, Ближнего Востока, а также западноевропейских стран. В 1571 г. в городе насчитывалось 49 торговцев хлебом и 21 торговец рыбой. Значительные доходы поступали от торговли солью, доставляемой как с Черноморского побережья, так и из Коломыи, Галича, и Дрогобыча.

Схожее описание приводит и В. Антонович, отмечая, что в древней столице Руси «…торговля оживилась, капиталы умножились, многие мещанские роды разбогатели, стали приобретать поземельные владения и переходить в сословия: земянское, а после 1569 года в шляхетское». Приведенную картину оживления экономической жизни города Антонович сопровождает обязательными для историков либерально-демократической школы и, кстати, вполне обоснованными, ссылками на то, что «…новые льготы не отозвались плодотворно на поднятии уровня благосостояния всей массы городского населения». Однако от общества, построенного на принципах жестких сословных ограничений и неравенства, вряд ли стоит ожидать стремления ко всеобщему благоденствию. Улучшение или ухудшение положения в таком обществе определяется уровнем экономической активности наиболее состоятельных групп населения и, судя по приведенным данным, Люблинская уния способствовала ее росту. В тоже время в политическом плане Киев не играл, да и не мог играть существенной роли. Более того, вопреки решению 1569 г. об инкорпорации Киевского воеводства в состав Короны, согласно которому местные сеймики должны были проходить в Киеве, город так и не стал центром собраний шляхты. Из-за постоянной угрозы нападения татар и слабости столичного замка в недалеком будущем сеймики Киевского воеводства стали собираться в Житомире, что, по словам Ульяновского, стало дополнительным поводом для претензий на власть в житомирском старостве киевского воеводы В.-К. Острожского.

Еще более интересную картину оживления экономической жизни Киевщины и прилегающих к ней регионов, приводит Грушевский. По его словам после уничтожения границы между Галичиной и остальной Украиной огромная колонизационная волна из Западной Украины, а также из северо-западного, гуще заселенного Полесья двигается в «…в восточноукраинские просторы, еще недавно (в переписях 1552 года) рисовавшиеся полной пустыней с разбросанными среди нее немногими замками. В последней четверти XVI и затем в первой половине XVII в. вид ее совершенно изменяется: основываются города на недавних татарских дорогах, широко разбрасываются села среди недавних козацких уходов, появляются шляхетские замки и замочки, контингенты помещичьих служащих и дворни. Польское право и польские порядки надвигаются туда, где еще недавно паслись только дикие кони и шумел степной ковыль».

Завершая не претендующий на исчерпывающую полноту обзор последствий Люблинской унии для населения юго-западной Руси, добавим, что в 1569 г. разошлись исторические пути предков украинского и литовского народов. Получив от великих литовских князей в 1362 г. освобождение от татарского ига и пробыв под их властью 207 лет, в дальнейшем русины должны будут подчиняться Кракову и Варшаве. С этого же момента начнут ослабевать и связи между предками украинского и белорусского народов. Имевшие прежде определенные региональные отличия «южные и северные русинские земли», как называет их Гудавичюс, оказались по разные стороны новой внутригосударственной границы. Под воздействием различных общественных условий, их население начнет приобретать отличия в языковом и бытовом отношениях, по-разному воспринимать слово «родина», и в конечном итоге разделится на белорусскую и украинскую нации.

* * *

Во внешнеполитическом плане Люблинская уния, сделавшая Корону непосредственным соседом Московии, поставила перед польской правящей верхушкой необходимость определения своего отношения к этому государству. С одной стороны, получив при объединении с Литвой в качестве «приданого» войну с Иваном IV полякам пришлось всерьез задуматься о защите восточных границ Речи Посполитой и перспективах конфликта в Ливонии. Показательно, что уже на Люблинском сейме Ян Ходкевич и Роман Сангушко призывали поляков воспользоваться ситуацией, доказывая, что никогда не будет лучшего времени, чтобы идти на московского царя. С другой стороны опыт Люблинской унии показал, что сложнейшие внешнеполитические проблемы могут быть решены путем династических соглашений и союзов. Это давало польским политикам надежду, что отношения с Московией можно будет урегулировать такими же мирными методами, как и с Великим княжеством Литовским. Сообщения о внутриполитических осложнениях в Московском царстве только подтверждали актуальность уже упоминавшихся политических проектов привлечения московского дворянства к польской модели общественного устройства.

В свою очередь, Иван IV и его приспешники рассматривали Люблинскую унию, прежде всего под углом соотношения сил в Восточной Европе. Вновь возникшее государство превосходило Московию по размерам территории и по численности населения, и в Кремле хотели понять, возрастет ли в дальнейшем активность войск противника и изменится ли тактика их действий. О столь любимой российскими историками «программе воссоединения земель Руси» при активном участии православного населения Польши и Литвы в первые после заключения Люблинской унии годы в Москве и не помышляли. Тем временем ситуация на фронтах Ливонской войны оставалась неспокойной. В начале января 1569 г. литовский отряд численностью 800 человек во главе с братьями Полубенскими захватил Изборскую крепость, которую московитяне считали неприступной. По имеющейся информации глухой ночью московский перебежчик Тетерин, переодевшись в одежду опричника, велел страже Изборска открыть ворота, что та и сделала. Разместившись в крепости, литвины полторы недели выдерживали осаду войск М. Морозова и И. Шереметьева-Меньшого, но не получив подкрепления были вынуждены сдаться. В московском плену оказалось примерно сто человек. По приказу царя, которому в каждой военной неудаче виделись признаки измены, в Изборск прибыли опричники и казнили нескольких приказных и псковичей. Одновременно опричники обезглавили в ближайших к Изборску ливонских замках дьяков, якобы состоявших в заговоре с жителями города и готовившихся сдать полякам Мариенбург, Тарваст и Феллин. Главным следствием розыска о сдаче Изборска стало решение выселить всех неблагонадежных лиц из Пскова и Новгорода. Согласно летописи, власти отправили в ссылку 500 семей из Пскова и 150 семей из Новгорода общей численностью более 2 000 человек, включая женщин и детей. Кроме того, Иван IV принял дополнительные меры по усилению опричного войска, которое должно было сравняться по численности с новгородско-псковской «кованой ратью». Репрессии царя против собственного населения обрели невиданный прежде размах, но, как показало недалекое будущее, еще не достигли своего пика.

Казалось, что история с захватом Изборска сорвет, начавшийся было дипломатический диалог между враждующими сторонами. Однако Кремль сам проявил инициативу и направил в Литву гонца Ф. Мясоедова с новыми грамотами для послов Великого княжества. По мнению Янушкевича, это означало, что в Москве были серьезно заинтересованы в перемирии, что было вызвано целым рядом обстоятельств. Начавшийся к тому времени сейм в Люблине, вызывал в Москве повышенный интерес и предопределял осторожность в действиях до тех пор, пока не станет ясным, до чего удалось договориться полякам и литвинам. К тому же в Кремле располагали информацией о том, что «…слово в Литве и Польше в людях носится, что хотят взяти на Великое Княжество и на Польшу царевича Ивана». Отправляя Мясоедова в Литву, Иван IV специально поручил ему выяснить происхождение этих сообщений и «…почему то слово делом не объявится, а в людех носится». В марте в Москве появился литовский гонец Ф. Скумин-Тышкевич с ответным письмом, в котором сообщалось, что посольство Великого княжества появится перед Пасхой. У Вильно были свои причины поддерживать дипломатические контакты с московитянами. Первый раунд переговоров с поляками на Люблинском сейме закончился поражением литвинов и их бегством из Люблина. Возобновление войны с Московией грозило новыми опустошениями и без того разоренной Полотчины, а военные неудачи могли быть использованы Польшей для усиления политического давления на Литву. Поэтому литовские правящие круги сочли целесообразным не затягивать с отправкой своего посольства к царю.

В Москве, приняв во внимание слишком короткие сроки, предложили перенести начало переговоров на конец июля того же года. Однако к назначенному сроку 29 июля литовское посольство в Москве не появилось. Подписанная 1 июля в Люблине уния круто изменила расклад сил в Восточной Европе, и Кракову и Вильно требовалось время для выработки линии поведения на переговорах с Московией. Лишь в сентябре 1569 г. в Москву прибыл гонец А. Халецкий со специальным сообщением о заключении государственного союза между Польским королевством и Великим княжеством Литовским. В доставленном Халецким письме Сигизмунд-Август, именуя Ивана IV великим московским князем, просил прислать новые «опасные грамоты» для совместного польско-литовского посольства. Грамоты были выданы, приезд посольства Речи Посполитой в Московию ожидался ориентировочно в мае следующего года.

Параллельно с обменом посланиями с Ягеллоном Москва начала новую дипломатическую игру в Ливонии, решив создать там буферное государство во главе с братом датского короля Фредерика II герцогом Магнусом. К тому времени на Балтийском море нанятые Московией, Данией и обосновавшимся в Ливонии Магнусом каперские корабли уже причиняли немалый вред Польше, задерживая шедшие в ее порты суда. Договоренность с Магнусом должна была стать следующим шагом по усилению позиции Москвы на театре военных действий в Прибалтике. Кроме того, сотрудничество с Датским королевством было выгодно Ивану Грозному и в плане давления на шведского короля Иоанна III. Московский правитель по-прежнему не отказывался от бредовой идеи заполучить Екатерину Ягеллонку, не обращая внимания на то обстоятельство, что к тому времени она превратилась из пленницы Эрика XIV в шведскую королеву. Осенью 1569 г. когда в Московию прибыли шведские послы для продолжения мирных переговоров, царь отказался их принять, а в качестве условия мира выставил требование отдать ему королеву Екатерину. Послы, естественно отказались обсуждать такое условие, за что царь велел взять их под стражу и отправить в ссылку в Муром. Война между Москвой и Стокгольмом становилась неизбежной.

В Ливонии и на Полотчине во второй половине 1569 г. наступило затишье. В октябрьском донесении витебский воевода С. Пац сообщал, что «новин на тот час з загранича от неприятеля нияких нет». Но избегая боевых столкновений, обе стороны продолжали возводить новые замки на Полотчине. Ближе к концу года литовцы заняли плацдарм для строительства крепости на озере Тетча, создав тем самым угрозу замку московитян на озере Суше. В свою очередь царские воеводы построили замок Кречет на озере Оталово. С учетом истощения ресурсов обеих сторон и началом переговорного процесса, пассивность литовских и московских войск была вполне естественной.

* * *

Для многих подданных Московии первые последствия Люблинской унии наступили неожиданного быстро и носили исключительно трагический характер. Еще летом 1569 г. Иван Грозный замыслил карательный поход на Псков и Новгород. Об этом решении знали несколько доверенных советников царя, но осуществить задуманное сразу не удалось, так как в районе бывшего Хаджи-Тарханского ханства появилось сильное турецко-татарское войско. Только ближе к зиме 1569–1570 гг., когда состоялась договоренность с Сигизмундом-Августом о начале переговоров, а предпринятая османами и крымчаками попытка прорыть канал между Волгой и Доном потерпела провал, московский самодержец вернулся к планам разгрома Новгорода Великого и Пскова. В самом намерении Ивана IV напасть на бывшие «вольные города» не было ничего необычного для московских властей. Как мы уже рассказывали, его дед, Иван III, на рубеже 1480-х гг. разгромил Великий Новгород и депортировал его население в отдаленные регионы Московии. В 1510 г. отец Ивана Грозного Василий III проделал подобную бесчеловечную акцию в отношении Пскова и его жителей. И в том, и в другом случае предшественники Ивана IV кроме обычного для того времени желания поживиться за чужой счет стремились уничтожить опасные для укреплявшегося самодержавия республиканские порядки в указанных городах. Но к началу 1570-х гг. все признаки былого народовластия в Великом Новгороде и Пскове были давно уничтожены, а люди, которые могли помнить об иных временах, распылены среди московитян или умерли в силу естественных причин. На их месте жили потомки тех же московитян, переселенных из глубины Московского государства, которых трудно было заподозрить в каких-то массовых злых умыслах против царя-батюшки. Что же толкнуло Ивана Грозного на новую расправу над собственными городами, которые, как мы видели на примерах Ливонской войны, исправно посылали своих воинов для защиты интересов Москвы?

По сообщениям историков, никаких трудностей с официальным обоснованием своего желания расправиться с Новгородом Великим и Псковом Иван IV не испытывал. Стремясь превзойти своих предков в той части, что разгрому должны подвергнуться одновременно оба города, Грозный не стал изобретать какую-то новую причину для нападения и обвинил население Пскова и Новгорода все в той же измене и желании переметнуться на сторону польского короля. Первоначальным поводом для выдвижения таких обвинений стали изборские события, разбирательство по которым только утвердило маниакально подозрительного царя во мнении, что литовцы с помощью Курбского сносились со Псковом. Но из-за упомянутого появления на Нижней Волге турецко-татарского войска пришлось тогда ограничиться несколькими казнями и высылкой порядка 2 000 человек. Когда же удобное для массовой расправы время наступило, основной упор был сделан на Новгород Великий, где, по мнению Кремля, большую опасность представляло местное архиепископство, глава которого когда-то управлял Новгородской республикой. Как пишут авторы «Истории России» под редакцией А. Н. Сахарова, «перед Новгородским походом официально было объявлено, что новгородские власти задумали перейти в подданство к польско-литовскому королю, извести царя Ивана и посадить на московский трон Владимира Старицкого (двоюродного брата Ивана IV — А. Р.). Несомненно, повод был явно надуманным, поскольку после отделения от Русского государства новгородцев уже не должна была интересовать судьба его престола, к тому же Владимира уже не было в живых».

Столь очевидные неувязки с объяснением причин «новгородского похода» крылись в том, что заявления о мнимой измене новгородцев, основанные на безымянном «подметном» доносе, служили только ширмой для истинных причин готовящегося разгрома. На рубеже 1560–1570-х гг. Московское государство переживало тяжелейшие времена. Н. И. Костомаров пишет, что в те годы Московия, «…страдая от мучительства царя Ивана, терпела в то же время и от других причин: несколько лет сряду были неурожаи, свирепствовали заразительные болезни, повсюду была нищета, смертность, всеобщее уныние («туга и скорбь в людях велия»). Ливонская война истощала силы и труд русского народа. Посошные люди, сгоняемые в Ливонию, погибали там от голода и мороза… Толпы русских были насильно переселяемы в ливонские города на жительство, заменяя переведенных в Московское государство немцев, и пропадали на новоселье от недостатка средств или от немецкого оружия. Народ русский проклинал Ливонскую войну, и современник-летописец замечает по этому поводу, что через нее чужие города наполнялись русскими людьми, а свои пустели». Произошедшая в 1569 г. вспышка эпидемии охватила уже не только окраинные земли, но и саму Москву, в которой ежедневно умирало до 600 человек. Из-за неурожаев резко подскочили цены на хлеб, что грозило голодными бунтами.

Катастрофическая ситуация в стране усугублялась еще и тем, что государственная казна Московии была пуста. В первые годы Ливонской войны Кремль еще мог как-то восполнять огромные военные расходы за счет грабежей богатых городов Ливонии, а затем Полоцка. Но к 1570 г. прибалтийская война окончательно зашла в тупик. С момента последней «экспроприации» в Полоцке прошло шесть лет, награбленные там средства заканчивались, а для завоевания новых ливонских или литовских городов не было ни сил, ни тех же денег. В поисках выхода из положения опьяненный вседозволенностью и безнаказанностью царь обращает внимание на собственные города и прежде всего на Новгород Великий и Псков, за счет которых его предки удачно пополняли свою казну. К царствованию Ивана Грозного эти города несколько оправились от пережитого некогда разгрома. Выгодное транзитное положение приносило свои плоды, и в них вновь появилось богатое купечество. Новгород Великий, пишет Костомаров, отправлял в Европу значительные объемы, «… воска, кож и льна. Новгородские купцы (а именно купцы из новгородских пригородов Орешка и Корелы) в большом числе ездили в Швецию. Таким образом, в Новгороде были люди с капиталами, и жители пользовались благосостоянием». К тому же, местное архиепископство, глава которого Пимен был обвинен анонимным доносчиком вместе с другими городскими властями в измене, располагало значительными средствами, что, видимо и решило судьбу Новгорода Великого.

Интересно, что сведения о существовании в Новгороде богатого купечества используются некоторыми российскими авторами как доказательство наличия среди новгородцев сепаратистских настроений, а, следовательно, и обоснованности действий искоренявшего «измену» Ивана IV. К примеру, А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич пишут, что «…вместе с богатством крепли и свободолюбивые настроения «господина Великого Новгорода». Их питало и право полусамостоятельных отношений Новгорода с Ливонией и Швецией. Большую роль в управлении городом наряду с наместником играл и владыка… Парадокс заключался в том, что идеи независимости Новгорода разделяли те из его жителей, которые сравнительно недавно стали «новгородцами».

Однако, как справедливо отмечает А. Е. Тарас, желание Ивана IV искоренить сепаратизм среди жителей Новгорода никак не объясняет того факта, что по пути царь и его подручные разорили Тверь, Клин, Торжок, которых никто не обвинял в намерении «передаться Литве». Подчеркивая это обстоятельство, Тарас пишет, что главной причиной похода Ивана Грозного против беззащитных подданных «…как и во времена его деда Ивана III, стала нужда в средствах. Деньги в государевой казне уже кончались, а вот конца войне не было видно. Поэтому мало было взять у богатых тверичей, новгородцев и псковичей часть денег. Требовалось ограбить их полностью, отобрать все. Заявления «национал-патриотов» от истории о том, что царь поверил ложному доносу — такая же чушь, как и пресловутая «Юрьевская дань». Такого же мнения придерживается и Скрынников, указывая, что «санкции против церкви и богатой торгово-промышленной верхушки Новгорода продиктованы были, скорее всего, корыстными интересами опричной казны». А непосредственным сигналом к началу Кремлем кровавой операции стали сообщения о том, что в Люблине произошло объединение Польши и Литвы. Московский правитель понимал, что новое государство потребует возмещения за все нанесенные его предшественникам поражения, а потому требовалось срочно изыскать средства для военных потребностей. По словам Н. Дейвиса Иван IV вспылил, узнав о Люблинской унии, и заторопился совершить преступление, которое больше чем что-нибудь другое дало ему прозвище Грозного.

Для подготовленного в тайне похода против собственных городов царь собрал 15-тысячное войско и в конце декабря 1569 г. выступил по направлению к Новгороду Великому. Первой жертвой опричников стал Клин, где была учинена дикая расправа, в том числе над 470 торговыми людьми с семьями, которые прибыли туда по приказу царя из Переславля-Залесского. Приближаясь к Твери, Иван вспомнил о низложенном митрополите Филиппе, находившемся в заточении в одном из тамошних монастырей. К бывшему архиерею был направлен Малюта Скуратов для получения благословления на разгром «новгородских изменников». Получив отказ, Скуратов задушил Филиппа подушкой, а вину за его смерть издевательски возложил на настоятеля монастыря, заявив, что в декабрьские морозы митрополит умер «от неуставнаго зною келейнаго».

В Твери опричники бесчинствовали пять дней, число погибших по разным сведениям достигло нескольких тысяч человек. По воспоминаниям участника событий немца-опричника Генриха Штадена, царь «…приказал грабить все — и церкви, и монастыри; пленных убивать, равно как и тех русских людей, которые породнились и сдружились с иноземцами. Всем убитым отрубали ноги — устрашения ради; а потом трупы их спускали под лед в Волгу». По подсчетам ученых, были казнены около 500 взятых в плен в Ливонии немцев и литвинов из Полоцка вместе с их семьями. Казнили опричники и 190 псковичей, выселенных из Пскова в феврале того же года, а также 19 пленных татар, которые оказали им сопротивление и даже ранили Малюту Скуратова. Были ограблены тверской епископ, городские и пригородные монастыри и церкви. При следующей остановке в Торжке произошли новые казни, было убито до 200 жителей города, а также 30 псковичей-переселенцев, которые не успели добраться до постоянного места ссылки. Отлаженная машина массовых убийств и тотального разграбления работала четко и безжалостно, на очереди был Новгород Великий.

* * *

2 января 1570 г. передовой отряд опричников ворвался в Новгород и начал грабить монастыри. Через несколько дней в город въехал московский повелитель во главе основного опричного войска и 1 500 стрельцов. На Волховском мосту их встречали архиепископ Пимен, участвовавший в низложении митрополита Филиппа, и духовенство с крестами и иконами. Но торжества не получилось, поскольку Иван сразу обвинил Пимена в измене и отказался принять от него благословение. Тем не менее, по желанию царя служба была проведена, а на последовавшем затем пиру в архиепископских палатах Иван велел схватить Пимена, ограбить его подворье и древний Софийский собор. Вокруг города поставили «великия сторожы и крепкия заставы», чтобы «ни един человек из града не убежал» и в Новгороде начались повальные грабежи, аресты и казни. По сведениям источников, опричники топили горожан в Волхове, и в отдельные дни количество утопленников доходило до 1 000, а то и до 1 500 человек. Для того чтобы никто не мог спастись, палачи, «…прихватывая багры и рогатины, людей копии прободающе и топоры секуще, и во глубину без милости погружаху». Волхов был запружен мертвыми телами. В синодиках, пишут Зимин и Хорошкевич, сохранились страшные холодной деловитостью записи о казни холопов, крестьян, горожан, для обозначения расправы над которыми употреблялось безликое слово «отделано». Бояре уничтожались вместе с челядью, матери вместе с детьми, дьяки и подьячие вместе с семьями. До пятисот игуменов, иеромонахов и старцев были собраны из всех новгородских монастырей, и по повелению православного царя забиты до смерти, после чего развезены по своим монастырям для погребения.

По мнению историков, действия опричников преследовали две основные цели: терроризировать новгородское население, и пополнить казну и собственные карманы. Первая достигалась путем массовых казней, вторая — систематичными грабежами всего населения и церквей. Опричники вламывались в дома, выставляли двери, били окна, хозяев, пытавшихся сопротивляться, убивали на месте. Из 1805 тягловых дворов (т. е. плативших налоги) на Софийской стороне уцелели только 94 или 5,2 %; такая же картина наблюдалась и на торговой стороне города. Помимо жилищ горожан были ограблены все 27 монастырей, и все церкви, включая Софийский собор. Кроме церковной казны из них были изъяты священные сосуды, лучшие иконы, ризы, колокола и все отправлено в Москву. Архиепископа Пимена, несмотря на прошлые заслуги перед царем, по словам митрополита Макария, в худой одежде посадили «…на белую кобылу и привязали к ней ногами, вручили ему бубны и волынку и, как шута, возили по улицам города. В таком же виде отправлен был несчастный в Александровскую слободу».

Разграбили опричники и новгородский торг, поделив все ценное между собой. Простые товары, такие, как сало, воск, лен сваливались в кучи и сжигались, уничтожены были и большие запасы товаров, предназначенных для торговли с Западом. Хуже всего, что жителям не разрешалось спасать даже то немногое, что оставалось после грабителей. По свидетельству Штадена, ни в Новгороде, ни в монастырях ничего не должно было оставаться, «…все, что воинские люди не могли увезти с собой, то кидалось в воду или сжигалось. Если кто-нибудь из земских пытался вытащить что-либо из воды, того вешали». С особой жестокостью преследовались нищие, в большом количестве собравшиеся в Новгороде из-за голода. В сильные морозы Иван Грозный велел выгнать их всех за ворота города и большая часть этих людей погибла. Были снесены все высокие постройки в городе и иссечено все красивое: ворота, лестницы, окна. Опричники увели с собой несколько тысяч посадских девушек.

Мы не будем детально описывать все изуверские способы умерщвления и издевательств над людьми, которые были испробованы «черной гвардией» Ивана Грозного в Великом Новгороде и его окрестностях. От чтения содержащих такие подробности летописей, от исходящего от них нестерпимого ужаса можно получить душевную болезнь и навсегда разувериться в таких понятиях как человеколюбие и гуманность. Отметим только, что всеми зверствами руководили непосредственно московский царь Иван IV и его старший сын Иван, мало отличавшийся от своего родителя в желании истреблять человеческий род. Последствия продолжавшейся в течение шести недель кровавой резни ошеломляют: по различным оценкам количество жертв колебалось от 27 до 40 тысяч человек. Округа в радиусе 200–300 километров была полностью опустошена, хлеб сожжен, скот уничтожен, многих крестьян опричники, «…замучили, живот пограбили, двор сожгли».

13 февраля 1570 г., объявив немногим уцелевшим жителям, что он их «прощает», Иван и его каратели выехали из Новгорода в Псков. Следом за ними отправились тысячи возов с награбленным имуществом. Главная цель разгрома города — пополнение царской казны — была выполнена. С этой точки зрения нельзя не согласиться с тем, что Московия времен Ивана Грозного обладала высокоэффективным механизмом мобилизации ресурсов страны, но создан был этот механизм не столько благодаря самоотверженности ее народа, сколько путем абсолютной безжалостности к этому народу со стороны московских властей. Вместе с Иваном обогатились и его подручные. По воспоминаниям того же Штадена, когда он выезжал в Новгород, у него была одна лошадь, а вернулся он с 49-ю, из которых 22 были запряжены в сани «полные всякого добра». Цели, которые ставили перед собой московский самодержец и его «гвардия» перед разгромом Новгорода Великого были перевыполнены с лихвой. Опустошенный и обескровленный древний город, навеки потерял свое былое величие. Ни в экономическом, ни в религиозном отношении Новгород больше никогда не мог соперничать с Москвой, и окончательно превратился в провинциальное захолустье. «С Иванова посещения, — пишет Костомаров, — Новгородский край упал, обезлюдел; не добитые им, ограбленные, новгородцы стали нищими и осуждены были плодить нищие поколения».

Вести о постигшей Клин, Тверь, Торжок и Новгород Великий участи быстро достигли Пскова. Сомнений в том, какая им уготована судьба у псковичей не было, но, как и в 1510 г., когда Василий III уничтожил остатки их самостоятельности, горожане не посмели оказать сопротивление. По совету московского наместника, князя Токмакова духовенство, дворяне и посадские люди встретили Ивана IV с опричниками в поле хлебом и солью, а простые жители, включая малых детей, стояли на коленях перед своими домами. Такая покорность горожан понравилась московскому правителю, но не изменила его планов покарать «изменников» и пополнить свою казну. По его приказу были отрублены головы игумену Псково-Печерского монастыря Корнилию и старцу этого же монастыря Вассиану Муромцеву, состоявшим в переписке с А. Курбским в те времена, когда князь еще был на службе царя. Помимо указанных священников были казнены два городовых приказчика, один подьячий и от 30 до 40 детей боярских. Кроме того, Иван повелел отобрать деньги и ценности у «лутших жителей», а также «…церковную казну по обителем и по церквам, иконы и кресты, и сосуды и книги, и колоколы пойма с собою». Таким образом, вся церковная казна и средства зажиточных людей Пскова перешли в руки царя.

Перед отъездом, пишет Скрынников, Иван отдал Псков на разграбление опричникам, но они не успели завершить начатое дело. По зафиксированному многими источниками преданию, город спас юродивый Никола, который во время случайной встречи с царем на улице предсказал ему большие бедствия, если тот не покинет Псков. Иван Грозный якобы не поверил предсказанию, но после того как «паде конь его лутчии по пророчеству святого», срочно перебрался на посад, и постояв там недолго «отыде к Москве». Большинство современных нам историков со ссылкой на известную суеверность московского тирана передают это предание без комментариев. Другие авторы, не склонные верить в достоверность легенды об юродивом, приписывают проявленный царем «гуманизм» тому, что он якобы по традиции считал Псков своим союзником. Достоверно же известно только то, что псковичи смогли избежать трагической участи новгородцев. По саркастическому замечанию Тараса, «…их только ограбили. Убийство менее чем сотни жителей города и монахов не идет ни в какое сравнение с массовой бойней в Твери, Торжке и Новгороде».

Однако отказ Ивана IV от массовых зверств в Пскове не означал, что тиран и его подельники пресытились кровью и население Московии может вздохнуть с облегчением. Новгородский архиепископ Пимен неслучайно был оставлен в живых. Подлинный сыск по его делу было решено провести в Москве, чтобы изобличить столичных участников заговора и преподать урок боярской думе. Там же предполагалось провести и публичную казнь главных изменников. По словам Дейвиса, Иван возвращался в Москву, «…чтобы подготовить котлы с кипящим маслом и крюки для наказания нескольких сотен московитов, заподозренных в изменнических контактах с Новгородом». Как видим, для обвинения в измене жителей столицы уже не требовалось желания «переметнуться» на сторону польского короля, достаточно было связей с новгородцами. А пока царь уведомил нового митрополита Кирилла об «измене» новгородского архиепископа. Московский архиерей и епископы поспешно осудили Пимена и направили царю соответствующее послание. Судьба митрополита Филиппа была слишком очевидна, и Московская митрополия не собиралась в дальнейшем перечить своему государю и упрекать его в каких-то злодеяниях. Остается добавить, что «новгородский поход» Ивана Грозного нанес еще один сокрушительный удар по экономике Московии. Сто лет московского владычества и разгром 1570 г. превратили Новгородскую землю в огромный пустырь, что в свою очередь усилило запустение в центральных регионах страны. И в следующем столетии московские летописцы будут вспоминать о новгородском погроме как об одной из причин Смуты начала XVII в.

* * *

В начале 1570 г., в то время когда Иван IV вершил кровавую расправу над новгородцами, в Москву отправилось великое посольство Речи Посполитой в составе вроцлавского воеводы Я. Кротовского, минского каштеляна Н. Тальвоша, радеевского старосты Р. Лещинского и новогрудского подкомория А. Харитановича. Послы имели при себе инструкцию Сигизмунда-Августа с условиями «вечного мира» или перемирия. Подготовленные королевскими дипломатами условия перемирия мало чем отличались от предложений 1566 г. Как и раньше, польско-литовский монарх был готов прекратить боевые действия при условии сохранения реально сложившегося положения в Ливонии и Полотчине. Только народившейся Речи Посполитой требовалось время для создания и упрочения системы органов власти и прочих государственных институтов. А самому Ягеллону было крайне важно сосредоточить быстро убывавшие силы на решении указанных задач, оставив военный реванш в войне с Московией следующим монархам созданной им державы.

В свою очередь Ивану IV требовалась передышка для выяснения степени опасности, которую влекло за собой появление объединенного польско-литовского государства. На всем протяжении 1560-х гг. царь настойчиво предписывал своим послам в Литву выяснять, насколько «польские люди с литовскими людьми в единачество посмолвилися» и «заодин ли им королевы земли оберегати». После Люблинского сейм при всей ограниченности поступавшей в Москву информации и неспособности царского правительства правильно оценить внутриполитические аспекты унии для польской и литовской стороны, в Кремле хорошо поняли, что Краков и Вильно договорились, «…стояти ото всех украин заодин: Ляхом Литве пособляти, а Ляхам Литве пособляти без пенезей». Из этого следовало, пишет Б. Н. Флоря, что в случае возобновления войны на стороне Великого княжества Литовского выступят не только отдельные наемные отряды поляков, а все военные силы Польского королевства. Игнорировать это обстоятельство Иван IV и его окружение не могли, особенно в связи с надвигавшейся войной со Швецией и появлением войск Османской империи на южных рубежах. Военное противоборство с объединенным польско-литовским войском, превосходившим московитян по своему вооружению и подготовленности воинов, не сулило Кремлю успехов, а потому следовало искать иных, прежде всего дипломатических путей сохранения достигнутых в Ливонии и на Полотчине успехов.

Казалось бы, изложенные обстоятельства должны были предопределить если не дружественный то, во всяком случае, спокойный, конструктивный характер московских переговоров 1570 г. Однако в действительности все происходило по-иному. Распаленный кровавой расправой над собственными подданными Иван не считал нужным соблюдать дипломатический такт и проявлять уважение к посланцам Сигизмунда-Августа. От самой границы посольство Речи Посполитой подвергалось оскорблениям со стороны московских приставов и их слуг, и платило им той же монетой. По прибытии в Москву послам пришлось долго ожидать возвращения царя из похода на Новгород, что усилило их скептическое отношение к возможности подписания перемирия. Не добавляли уверенности в успешном исходе переговоров и распространившиеся сообщения о достижении Иваном IV соглашения с герцогом Магнусом относительно создания под протекторатом Московии «Ливонского королевства». Несомненно, гнетущее впечатление на посланцев короля произвела и сама обстановка в Москве тех дней и наблюдавшаяся ими сцена возвращения царя из «новгородского похода». По описанию Костомарова, в свою столицу Иван въехал на коне, к шее которого была привязана собачья голова, а возле него ехал шут на быке. Кроме того, во время пребывания королевских послов, царь, «как бы желая опохмелиться от новгородской крови» топил татарских пленников.

Переговоры начались только в мае и почти сразу были прерваны из-за слухов о появлении огромного войска крымчаков под Рязанью и Каширой. Царь выступил со своей армией навстречу татарам, но оказалось, что набег уже был отбит. В возобновившихся переговорах, согласно традиции, первоначально рассмотрели возможность заключения «вечного мира». Поляков и литвинов удовлетворяло признание сложившегося положения в Ливонии с небольшими территориальными обменами. Относительно восточного театра военных действий послы требовали вернуть завоеванную московитянами часть Полоцкой земли вместе с городом и соглашались не претендовать на Смоленск до смерти обоих монархов. При этом посланцы Ягеллона делали особый акцент на том, что они представляют новое государство, подчеркивали союзнические отношения Речи Посполитой со Шведским королевством и предлагали привлечь шведов к переговорному процессу, а также напомнили о союзе Сигизмунда-Августа с турецким султаном. Такие заявления послов содержали недвусмысленный намек на то, что в случае продолжения войны царь может столкнуться с мощной антимосковской коалицией.

Трудно судить каким было истинное впечатление, произведенное на Ивана IV и его приближенных намеками послов, но внешне московская сторона постаралась показать, что ничего необычного они не услышали. В ответ на сообщение о создании Речи Посполитой царь демонстративно заявил, что он не придает никакого значения данному событию, поскольку находившиеся под властью Сигизмунда-Августа Польша и Литва «…как преж сего были за предки его от короля Ягайла, так и ныне за ним, а новины тут никакие нет». Отчасти, отмечает Флоря, такое заявление Ивана было правдой: царю, в воззрениях которого господствовали патримониальные представления о взаимоотношениях подданных и монарха, был, вероятно, во многом непонятен смысл происшедших событий, тем более что и поступавшие в Москву известия никак не отражали публично-правового характера унии. От участия в переговорах Швеции московские власти горделиво отказались под тем предлогом, что отношения со Стокгольмом традиционно относятся к полномочиям новгородского наместника. Без обсуждения московитяне отклонили и предложенные послами условия мира, сославшись на то, что Ливония и Полотчина являются извечной отчиной московского царя. Бескомпромиссное заявление московских дипломатов исключало возможность дальнейшего диалога о мире, и стороны перешли к обсуждению условий перемирия.

Необходимо, отметить, что переговоры 1570 г. сопровождались крайне странными и оскорбительными выходками со стороны Ивана Грозного, что, по мнению Костомарова, подтверждало, «…что он был тогда не в полном уме. Так, например, когда послы шли к нему на аудиенцию, государь стоял у окна с жезлом в руках, окруженный стрельцами, и громко закричал: «Поляки, поляки, если не заключите со мною мира, прикажу всех вас изрубить в куски». Взявши у одного из литовской свиты соболью шапку, он надел ее на своего шута, приказывал ему кланяться по-польски». Известно также, что когда один из послов А. Хаританович отказался принять царские подарки, считая их не соответствующими своему положению, Иван отправил на посольский двор отряд вооруженных людей, которые на глазах послов разрубили двух коней, доставленных посольством в подарок царю. Командовавший отрядом Булат Арцыбушев, при этом оскорблял послов «поносными словами» и топтал ногами другие подарки, поднесенные послами царю. У прибывших вместе с посольством греческих и армянских купцов, по приказанию Ивана были отобраны товары без какого-либо вознаграждения. В оправдание своего поступка царь позднее заявлял, что «…в прежних обычаях того не было, чтоб с литовскими послы арменья и греки приходили».

Обстановка на переговорах особенно ухудшилась в июне, когда в Москву прибыл герцог Магнус. Московская сторона упрямо и бескомпромиссно держалась своей позиции и, теряя терпение, польско-литовские послы заявили о возможности возобновления войны и борьбы за потерянные Литвой территории. Это произвело должное впечатление и московитяне не провоцируя дальнейшего ухудшения обстановки на переговорах некоторое время отговаривались философско-религиозными притчами. Вообще, отмечает А. Н. Янушкевич, ход переговоров отчетливо показал, что московское руководство не отпустило бы посольство без заключения соглашения. В конце концов, стороны начали находить какие-то договоренности, и появилась надежда, что перемирие удастся заключить. Спор о Ливонии, отчинные права на которую декларировали обе стороны, закончился тем, что Иван Грозный согласился с предложением королевских послов не фиксировать точно линию разграничения в грамотах о перемирии. Длительные споры о разграничении в Полоцкой и Витебской землях, так и не завершились устраивавшим обе стороны компромиссом. В результате было договорено, что для обеих сторон будут составлены разные списки границ, при этом московитяне отказались от претензий на крепости, перешедшие под контроль литвинов, включая Уллу. Интересно, что объясняя причины потери Уллы, московская сторона заявила, что литовцы заняли пустой замок, так как его жители умерли от чумы. Без сомнения, пишет Янушкевич, здесь мы встречаем не самую удачную попытку оправдать обидную потерю важного стратегического пункта. В целом же восторжествовал давно отстаиваемый литовцами принцип признания реально сложившегося положения. Вопрос о сроках перемирия особых споров не вызвал. Было решено, что оно заключается на три года, начиная с 18 июня 1570 г. с тем, чтобы за время перемирия договориться об условиях «вечного мира».

В ходе переговоров польско-литовскими послами был затронут вопрос о возможном преемнике Сигизмунда-Августа. Заявив о том, что в Речи Посполитой «…о том не мыслят, что им государя взяти от бесерменских или от инших земель… а жедают, что им государя себе избрати словенского роду», послы многозначительно добавили, что сенаторы «прихиляютца тебе, великому государю, и твоему потомству». Однако, по мнению ученых, придавать особое значению такому заявлению не стоит, так как это была уловка, с помощью которой королевские дипломаты рассчитывали добиться улучшения условий перемирия. По словам Флори, именно так воспринял этот дипломатический шаг Иван IV: отсюда его демонстративное заявление, что польский трон его не интересует, и что сенат Речи Посполитой, если заинтересован в его избрании, должен не раздражать царя неуступчивостью, а принять условия Москвы. Тем не менее, указанное заявление послов имело для Кремля важное значение, поскольку подтвердило достоверность слухов о том, что возможность «соединения» Речи Посполитой и Московии под властью царя является предметом обсуждения в польско-литовских правящих кругах.

22 июня 1570 г. стороны подписали перемирие. Длившийся десять лет первый этап войны между Московией и Великим княжеством Литовским, а затем Речью Посполитой за обладание Ливонией был завершен. Однако в прочность достигнутого в Москве соглашения не верили даже послы короля, приложившие столько усилий для его заключения. Более того, по сведениям В. В. Новодворского оскорбленные оказанным им в Московии приемом, послы после возвращения на родину стали просить Сигизмунда-Августа о возобновлении войны против «варвара». Об обидах, нанесенных послам московским правителем, стало широко известно, и общественное мнение тоже склонялось к нарушению перемирия. Ягеллон, лучше других понимавший ситуацию, не стал следовать таким советам, но, по словам того же Новодворского, «…не преминул воспользоваться настроением общественным, чтобы подготовить умы к необходимости новых жертв на ведение борьбы с врагом».

* * *

В Москве завершение трудных переговоров с посольством Речи Посполитой отметили своеобразно. Как только послы пересекли границу Московии, Иван IV приказал ограбленных ранее греческих и армянских купцов выгнать за пределы страны «в однех рубашках, без шапок и босыми». Затем, как сообщает А. Гваньини, было перебито до 160 пленных поляков и литовцев, содержавшихся в московских тюрьмах. Не помиловал царь-батюшка и своих соотечественников, казнив только за один день более сотни работников приказов. Отдельные из них «удостаивались чести» принять смерть от самого государя или его старшего сына Ивана. Новая волна террора накрыла Московское государство, но к счастью для нас, уважаемый читатель, нам нет необходимости заниматься перечислением этих ужасов. Для нашего повествования более важным являются результаты переговоров между Иваном IV и герцогом Магнусом, состоявшихся в Москве летом того же 1570 г. К ним мы и обратимся.

Объясняя причины неожиданного альянса кровавого московского тирана и принца датского, С. М. Соловьев пишет, что если бы даже Сигизмунд-Август согласился передать Московии ливонские города (чего как мы знаем, не произошло), то оставались еще захваченный шведами Ревель и ряд других приморских городов, которые могли долго сопротивляться московскому войску. «Одним словом, — продолжает Соловьев, — для достижения непосредственного владычества над Ливониею требовалось еще много крови, много времени; и вот Иоанн напал на мысль о владычестве посредственном, на мысль дать Ливонии немецкого правителя, который бы вошел в подручнические отношения к государю московскому». Сначала такое предложение было сделано через посредников курлядскому герцогу Г. Кеттлеру, но тот отказался стать марионеткой Москвы. Затем посредники обратились к Магнусу, который, по характеристике Л. А. Арбузова, «…был в достаточной степени бесхарактерен», и датский герцог, не имея других средств и путей к достижению своих целей, согласился с московским предложением. Датско-московские переговоры начались в ноябре 1569 г., а в июне следующего года, как мы уже упоминали, Магнус появился в Москве. По дороге он узнал о судьбе, постигшей новгородцев, от ужаса долго не решался ехать дальше, но, в конце концов, прибыл в столицу Московии. Там осыпанный дарами герцог, именуемый в московских документах «Арцимагнусом Крестьяновичем», был провозглашен «Ливонским королем» и «голдовником» (вассалом) московского царя. Кроме того новоиспеченного короля Магнуса объявили женихом племянницы Ивана IV Евфимии, дочери казненного по приказу царя Владимира Старицкого. «В честь и в удовольствие» новому союзнику Иван Грозный отпустил на свободу остававшихся в живых пленных немцев, разрешив им вернуться в Ливонию, а невесте Магнуса обещал в приданое пять бочек золота.

По условиям достигнутого соглашения, в обмен на присягу верности царю, Магнус получил право набрать войско из 1 500 кавалеристов и такого же количества пехотинцев, которое должно было содержаться за счет царской казны. Помимо детального описания случаев, когда и каким образом «король» мог использовать свое войско, договор предусматривал, что Магнусу, его наследникам и всем жителям Ливонии даруются их прежние права, вольности, суды, обычаи и разрешается сохранить протестантскую веру. Ливонские города получали право беспошлинно торговать на территории Московии, а Магнус должен был обеспечить свободный проезд в московские земли заморским купцам, военным людям, ремесленникам и художникам. В случае если Рига, Ревель и другие города не признают Магнуса своим королем, царь обязался помогать ему против всех неприятелей.

Подписанное к тому времени соглашение о перемирии с Речью Посполитой не позволяло Кремлю нападать на подконтрольные литовцам города, а потому в ходе переговоров с Магнусом был составлен план осады Ревеля. После новгородско-псковской экспроприации Москва не ощущала особого стеснения в деньгах, а перемирие с Речью Посполитой высвободило значительно количество царских войск. 21 августа 1570 г. «король» Магнус, воеводы И. П. Яковлев и В. И. Умнов-Колычев подошли во главе 25-тысячного московского войска и большого отряда из ливонских немцев к Ревельской крепости. На предложение Магнуса сдаться горожане ответили решительным отказом, после чего началась осада. Московитяне, соорудив напротив крепостных ворот деревянные башни, вели с них интенсивный артиллерийский обстрел. Однако бомбардировка хорошо укрепленного Ревеля не приносила успеха. Защитники умело оборонялись, и, совершая частые вылазки, разрушали осадные сооружения противника. Сил для штурма такого крупного города как Ревель у московитян было явно недостаточно, но воеводы продолжали осаду. Они надеялись добиться успеха зимой, когда море покроется льдом и шведский флот не сможет доставлять в Ревель подкрепления и припасы. Не предпринимая активных действий, царские войска и их ливонские союзники занимались опустошением окрестных селений, восстановив тем самым против себя местное население. Между тем шведский флот успел до морозов доставить в Ревель подкрепление, продовольствие, дрова и боеприпасы. Положение горожан и ревельского гарнизона значительно улучшилось, осада затягивалась.

Для завершения рассказа об окончании первого этапа Ливонской войны нам следует только рассмотреть те результаты, которые получили Великое княжество Литовское и его правопреемница Речь Посполитая, а также противостоявшая им Московия после десяти лет боевых действий. В целом, успех, несомненно, был на стороне Москвы, сумевшей не только отторгнуть часть ливонских земель с крайне важным для нее портом Нарва, но и оккупировать непосредственно на территории противника один из крупнейших городов Литовского государства Полоцк с окрестностями. Под давлением Московии Великому княжеству Литовскому пришлось пожертвовать частью своего суверенитета и, объединившись с Польшей фактически исчезнуть с политической карты Европы.

Если же перейти от общей картины к частностям, то оказывается, что положение, в котором оказалось Московское царство к 1570 г. было далеко не блестящим. Возмущенное зверствами царских войск население бывшей Ливонии оказывало сопротивление попыткам Москвы расширить свою зону оккупации. Неслучайно Иван IV к концу первого этапа Ливонской войны был вынужден отказаться от прямого установления своей власти в Прибалтике и прибегнуть к опыту польско-литовских монархов по созданию сателлитных государственных образований. К серьезным трудностям привело и овладение Полоцком, коммуникации с которым для московитян были крайне затруднены. Пользоваться речным путем по Западной Двине и ее притокам для снабжения города они не могли, так как восточнее Полоцка располагался Витебск, находившийся под властью Литвы. С севера Полоцк закрывали огромные массивы лесов и болот, что делало прокладку дорог к нему крайне затратным мероприятием. В силу указанных причин московским властям так и не удалось создать из Полоцка свою опорную базу, позволявшую быстрыми темпами продвигаться дальше на юг. Призрачной была и угроза, которую могли создать находившиеся в Полоцке московские войска столице Литвы Вильно. Во внешнеполитическом плане улучшив отношения с Датским королевством, Московия оказалась перед угрозой создания противостоящей ей коалиции в составе Речи Посполитой, Шведского королевства и Османской империи с Крымским ханством. Не достигнув своих главных целей — захвата всей Ливонии и военного разгрома Литвы, Иван IV мог оказаться в положении полководца выигравшего несколько сражений, но проигравшего войну.

Если же обратиться к положению новосозданной Речи Посполитой, то нам представляется, что к 1570 г. ее позиции были более предпочтительными. Объединение политической, экономической и военной мощи Польского королевства и Великого княжества Литовского изменило баланс сил в их пользу, а заключенное перемирие давало возможность спокойно подготовиться к реваншу. Создание собственных государственных структур, благожелательное в целом отношение местного населения и сближение со Швецией обеспечивали прочные позиции Речи Посполитой в Прибалтике. Двойная победа на Улле не только подтвердила превосходство литовско-польских войск в полевых сражениях, но и показала путь противодействия «ползучей» экспансии московитян на Полотчине. Союз с Крымским ханством и стоявшей за ним Османской империей избавляли польско-литовское государство от сокрушительных ударов с юга и позволяли направить агрессию турок и татар в сторону Московии. Относительно же перспектив развития конфликта отметим, что обе стороны понимали, что перемирие как вынужденный компромисс, носит кратковременный характер. Поэтому на первый план выходила подготовка Речи Посполитой и Московии к продолжению боевых действий, их способность быстро восстановить исчерпанные ресурсы и использовать в своих интересах благоприятные внешние и внутренние факторы.