Глава XLVII. Дела церковные и «волочная помира»

Срок двухлетнего перемирия между Великим княжеством Литовским и Московией истекал 25 марта 1556 г. Правящие круги Литвы отдавали себе отчет в том, что из-за соперничества в вопросе обладания Ливонией рано или поздно начнется новая война с московитянами, но боевые действия не следовало начинать прежде времени. Помня о сложностях, которые сопутствовали подписанию предыдущего соглашения о перемирии, виленский епископ Павел и канцлер Николай Радзивилл Черный загодя стали принимать меры для возобновления переговоров с Иваном IV. В 1555 г. они направили своего представителя к Московскому митрополиту Макарию и князю И. М. Шуйскому с просьбой ходатайствовать перед царем о выдаче «опасной грамоты» для литовских послов. Грамота была получена, и в начале 1556 г. в Москву прибыло посольство во главе с князем С. Збаражским. Договориться о «вечном» мире не удалось, но неожиданно легко литовцы получили согласие на продление перемирия на шесть лет — до 25 марта 1562 г. Помехой для соглашения не стал даже так волновавший московитян вопрос о царском титуле их правителя, который послы Литвы вновь отказались признавать. Причина уступчивости Ивана IV крылась в начавшейся войне между Московией и Швецией. Для ее победного завершения царю требовалось защитить свой тыл от ударов Девлет-Гирея, а, по словам С. М. Соловьева, «…с успехом действовать против Крыма можно было только в союзе с Литвою, владевшей низовьями Днепра». В тоже время Москва, отказываясь подписывать мирный договор с Вильно, не скрывала своей давней, стратегической цели — овладеть всеми землями юго-западной Руси и прежде всего Киевом. Безосновательные требования вернуть «…государя нашего вотчину извечную, Киев» продолжали настойчиво звучать на всех переговорах московитян с литовской стороной. В связи с этим Иван не желал связывать себя какими-то долговременными обязательствами перед Сигизмундом-Августом, а потому после недолгих препирательств о титуле согласился на перемирие. В подписанном договоре царский титул московского правителя был опущен, но своим послам, направленным к польскому королю для подтверждения достигнутого соглашения, Иван наказал убеждать Ягеллона признать новоявленного «цезаря». На сей раз помимо уже использовавшихся ранее доводов о законности присвоения их государем царского титула, московским послам следовало утверждать, что Рюрик вел свое происхождение от императора Августа. На имевшего хорошее образование Сигизмунда-Августа, очередное «эпохальное» историческое открытие Кремля впечатления не произвело, и договор о перемирии вступил в силу без удовлетворения амбиций московского правителя.

Характеризуя внутреннее положение в Великом княжестве Литовском и Польском королевстве накануне конфликта из-за Ливонии, следует обратить внимание на происходившие под влиянием Реформации изменения в религиозной сфере. В отношениях между двумя основными конфессиями — католиками и православными — ситуация оставалась прежней. В Литве меньшая по численности католическая церковь занимала господствующее положение, а более многочисленная православная церковь из-за законодательных ограничений, не имела доступа к рычагам государственной власти. При этом указанные запреты носили достаточно декларативный характер и не мешали представителям православной аристократии занимать различные, а в отдельных случаях даже высшие посты в государстве. О каком-то системном, целенаправленном ущемлении прав преобладавшего по численности православного населения в Великом княжестве речь не шла, хотя это не исключало отдельных случаев произвола со стороны богатых католических вельмож и духовенства. По мнению А. Бумблаускаса к середине XVI в. литовская столица окончательно стала столицей и для православных жителей страны. Достаточно указать, что магдебургское самоуправление Вильно действовало на принципах равенства конфессий — среди составлявших магистрат 12 бурмистров и 24 радцев католиков и православных было поровну. Соответственно назначались и ежегодно менявшиеся два действующих бурмистра и четыре радца.

В то же время, древний Киев, несмотря на внешний упадок, продолжал сохранять для православных свое символическое значение. Понимая значение киевских святынь в жизни населения юго-западной Руси, правители из династии Ягеллонов неоднократно предоставляли и подтверждали привилегии Киево-Печерскому монастырю и другим городским обителям, также поручали их опеке местных воевод. Так в грамоте от 1550 г. король Сигизмунд-Август предписывал «воеводове киевские ку своим рукам тот манастыр (Киево-Печерский — А. Р.) брали и держивали». Конечно, «забота» наместников, как мы уже писали, нередко оборачивалась злоупотреблениями с их стороны, но отсутствие официальной защиты со стороны государства могло навлечь на святые обители еще большие беды. Поддержку киевским святыням оказывали и многие литовско-русинские магнаты и шляхта, благодаря чему Киево-Печерский, Выдубецкий и Михайловский монастыри являлись богатыми землевладельцами. Красноречивым подтверждением достаточно благополучного положения православной церкви в Литовском государстве может служить и то обстоятельство, что в течение XV–XVI в. в стране резко выросло количество монастырей, создаваемых как на пожертвования зажиточных патронов, так и по инициативе самой церкви. Историки полагают, что параллельно увеличивались и размеры землевладений Киевской митрополии, и количество принадлежавших ей сел. К примеру, только в одном Остроге и Острожском повете по подсчетам исследователей было три православных монастыря и 5–6 церквей, которым принадлежало в общей сложности 13 из 64 населенных пунктов.

Однако подтвердить свои предположения точными данными о росте общего числа храмов, монастырей, землевладений и прочей, принадлежавшей Киевской митрополии недвижимости исследователи затрудняются, поскольку какие-либо централизованные учеты в те времена вряд ли существовали. Как отмечает В. Б. Атаманенко, свидетельства об учреждении монастырей, храмов и материальных пожалованиях православной церкви отражались в разных категориях источников, важнейшими среди которых являются фундационные записи (фундуши), сохранившиеся крайне неудовлетворительно. Обусловлено это тем, что дарственные записи редко вносились в актовые книги и хранились, как правило, в шляхетских архивах и сборниках документов церковных учреждений (монастырей), из которых до наших дней Уцелела только небольшая часть. Чаще всего фундуши вписывались в напрестольные Евангелии и были открыты для внешнего воздействия. При вмешательстве в церковные, в первую очередь имущественные дела державные урядники и знать не только грабили материальные ценности, но и выскабливали из Евангелий фундационные записи. Документы гибли и во время шляхетских наездов, жолнерских постоев, татарских нападений, пожаров, восстаний и т. п. В результате во время «ревизий» далеко не все священники могли «показати право», и церкви было трудно защитить свое имущество даже от единоверных любителей наживы. Оставалось только надеяться на защиту со стороны православных магнатов, таких как князья Острожские.

В Польше с ее давними католическими порядками положение православных значительно отличалось в худшую сторону. Православная шляхта еще имела возможность защищать свои права, опираясь на дарованные всему благородному сословию вольности и общешляхетскую солидарность. Православные же мещане и крестьяне подвергались существенным ограничениям во всех сферах их жизни и деятельности. Иллюстрируя положение русинов Галичины Б. Гудзяк, в частности, пишет: «Православных мещан в Львове ограничивали в праве на проживание в самом городе, на участие в отдельных промыслах (например, в пивоварении), на продажу некоторых товаров (например, тканей в розницу, алкоголя вообще). Они долго боролись за равное с мещанами-католиками право избирать и быть избранными на местные административные должности». В отличие от армян и евреев, львовским русинам не разрешалось иметь свои органы самоуправления; они не могли быть цеховыми мастерами, а если состояли в городских цехах, где большинство составляли католики, то должны были платить налоги в пользу католических объединений. Свидетельство православных не считалось доказательством в судах. Похороны или иные религиозные процессии с пением, звоном, зажженными свечами, являвшимися неотъемлемой частью восточной обрядности, русинам разрешались лишь вдоль улицы Руской. Ограничения распространялись на православных и в сфере образования, препятствуя их поступлению в Краковскую академию. Для защиты своих прав и получения минимальных возможностей исповедовать свою веру, русинам Галичины приходилось прибегать, как и в случае с восстановлением Львовского епископства к различным формам подкупа и обмана.

* * *

В описываемый период становились все более отчетливыми признаки упадка, который переживала Киевская и Галицкая митрополия как церковная организация. Противоречивший решениям Собора 1509 г. процесс покупки должностей в церковной иерархии еще при жизни предыдущего священнослужителя (симония) получал в 1550-е гг. все большее развитие. Кандидаты в священники могли получать духовный сан только по решению светской власти или землевладельца, а потому спешили заранее заручиться согласием соответствующего покровителя. Известно, что вслед за митрополитом Макарием II, получившим гарантии обретения «духовного хлеба» еще при жизни Иосифа III Русина, в 1551 г. таким же способом получил право на архиерейскую кафедру виленский мечник Стефан Велькевич. До смерти Макария в 1556 г. неграмотный Велькевич оставался светским человеком и только после кончины митрополита принял постриг с монашеским именем Сильвестр и священный сан. Для получения благословления Сильвестра на митрополичью кафедру Сигизмунд-Август отправил к Константинопольскому патриарху Иоасафу своего шляхтича. Следует полагать, Иоасафу было известно о стремительной карьере Велькевича от мирянина до архиерея и уровне его подготовленности к высокому сану. Но в Константинопольском патриархате симония тоже процветала, а потому благословление было получено, о чем король и известил специальным актом православное духовенство своих стран. Неудивительно, что при таком подходе к подбору кандидатов православную церковь все чаще возглавляли иерархи, плохо ориентировавшиеся в тонкостях религиозной догматики и не являвшиеся образцом христианской морали и благочестия.

Говоря о снижении авторитета Киевской и Галицкой митрополии, историки ссылаются и на другие виды вмешательства монарха и патронов в церковные дела, которые мы не будем перечислять. Несомненно, вмешиваясь в рассмотрение религиозных проблем и решая их в своих интересах, светские представители зачастую действовали во вред церкви, и нередко просто грабили ее имущество. Но, думается, что далеко не все случаи, которые приводятся в литературе в качестве примеров необоснованного вмешательства светской власти в дела православной церкви, могут быть отнесены к таковым. К примеру в книге Б. Гудзяка «Криза i реформа: Київська митрополiя Царгородський патрiархат i ґенеза Берестейської унiї» приводится эпизод, который, по мнению автора, является примером неоправданного нарушения государем церковных прерогатив Приведенный Гудзяком случай касается спора в 1555 г. между львовским епископом Арсением и Киевским митрополитом Макарием, который, по заявлению Арсения игнорировал королевские указы. В свое время Арсений получил от короля Сигизмунда дарственную на один из монастырей, но монахи не захотели признать его своим руководителем. Сигизмунд-Август передал рассмотрение дела митрополиту Макарию, а тот аннулировал королевскую дарственную и перевел монастырь под собственное руководство. По мнению короля, такое решение спора было недопустимым, и он взял дело в свои руки. Таким образом, отмечает Гудзяк, «…церковное решение в спорных делах даже сугубо церковного характера не считалось обязательным, если оно не совпадало с точкой зрения верховных политических властей».

С нашей точки зрения, в описанном примере, помимо назначения руководителя монастыря речь шла также о распоряжении недвижимостью (монастырем), подаренной королем Сигизмундом епископу Арсению. Митрополит Макарий, аннулировав королевскую дарственную и переведя монастырь под собственное управление, занялся делами вполне светскими. Думается, что ни один монарх не мог да и должен был мириться с такими действиями митрополита, который, во-первых, присвоил чужую собственность, а во-вторых, показал своим верующим пример игнорирования воли монарха. Поэтому, не согласившись с решением митрополита Макария, Сигизмунд-Август лишь устранил допущенное архиереем нарушение и восстановил законность в вопросе принадлежности монастыря. Не следует также забывать и о том, что обращения отдельных священников к светской власти за разрешением «сугубо внутрицерковных проблем» отражали их стремление получить справедливый суд у незаинтересованной третьей стороны. В такой строго иерархической организации как православная церковь, где все жалобы рассматривались «в порядке подчиненности», получить праведный суд у вышестоящего иерарха, если тот сам являлся нарушителем, было невозможно. Представляется, что в случаях, аналогичных спору между епископом Арсением и митрополитом Макарием восстанавливавшие справедливость решения светской власти были не только законными, но и вполне оправданными.

По мнению большинства исследователей, еще одним обстоятельством, свидетельствовавшим о кризисном положении в Киевской митрополии, был низкий уровень образования православного духовенства. Семинарий для обучения кандидатов на духовный сан не существовало и плохо образованные епископы и священники не проявляли особой пастырской заботы о своих верующих. В свою очередь, прихожане и не требовали от духовных отцов чего-либо большего, кроме умения отправлять основные литургийные службы и требы. Но перечисляя недостатки в деятельности православной церкви юго-западной Руси, не следует упускать из виду, что, по справедливому замечанию того же Гудзяка, представление об упадке формируется в сравнении с чем-то «идеальным» или по крайней мере «лучшим». По мнению указанного автора, по принятым в Польше и Литве того времени критериям состояние православия не было исключительно плохим. Если сравнить положение католической и православной церквей в обоих государствах в первой половине XVI в., то окажется, что они испытывали во многом схожие проблемы. «Высшее латинское духовенство, — пишет Гудзяк, — добывало должности так же точно, как и православное — по милости короля, которая постоянно менялась, в зависимости от внецерковных факторов. Борьба за должности и поместья между шляхтичами — и католиками, и православными — была одинаково рьяной и жалкой… Большинство католических епископов в Польше и Литве не имели или почти не имели богословского образования, а среди ренессансных князей Церкви немногие проявляли безоглядную преданность своим пастырским обязанностям. Епископов больше всего интересовали светские дела и занятия — политика, управление имениями, тяжба со знатными конкурентами, развлечения и охота. Они тратили свое время и жизненные силы на сеймах и в судах, в поле и на реке, за щедро накрытым столом — только не при алтаре, не на проповедование, не в епископской канцелярии, школе или больнице. Иерархи зачастую игнорировали вызовы на синоды. Немногие жили в своей епархии. Католические монашеские ордена распадались, поскольку нередко монашескими обителями и имуществом руководили знатные миряне, которые так и не приняли пострига. Положение же низшего католического клира было в большинстве не лучше, чем у православных. К парафиальной деятельности их никак не готовили; не получали они и надлежащего пастырского наставничества со стороны церковных руководителей; сами часто жили в бедности. Соответствующими были и их моральные принципы и поведение. Невозможно также утверждать, что католическое население больше тянулось к религиозным делам, чем православное».

На таком фоне, делает вывод Гудзяк, положение православной церкви должно было бы казаться не таким уже и униженным. Известно, что в повседневной жизни некоторые православные епископы, подобно своим католическим коллегам, могли без стеснения использовать силу для отстаивания своих интересов. К примеру, холмский епископ Ф. Лазовской, получив от Сигизмунда-Августа богатое Владимирское епископство, выбивал ранее занимавшего эту кафедру мирянина И. Борзобогатого-Красенского из епископского замка с помощью нанятого воинского отряда. Как церковная организация Киевская и Галицкая митрополия, действительно, переживала институционный и структурный упадок. Однако очевидным этот кризис стал лишь на фоне радикальных изменений в ее религиозно-культурном окружении. Только с проникновением в Польшу и Литву революционных протестантских течений и параллельным разворачиваем в этих странах католической Контрреформации, выявилась слабость православной церкви, и стало очевидным кризисное состояние православия в юго-западной Руси.

Кроме того, приводя многочисленные факты кризисного положения в Киевской митрополии на рубеже 1550–1560-х гг. и низкого уровня ее духовенства, не следует видимо забывать и о примерах иного рода. Именно в эти годы на Волыни создается жемчужина украинского книжного искусства, рукописное Пересопницкое Евангелие. На средства и по инициативе жены упоминавшегося Кузьмы Заславского княгини А. Ю. Заславской-Гольшанской сначала в Дворецком, а затем в Пересопницком монастыре был осуществлен перевод на русинский язык всех четырех Евангелий, снабженный обращенными к Богу и читателю комментариями и толкованиями отдельных слов. Объясняя необходимость перевода священной книги с церковнославянского (зачастую называвшегося близким к нему болгарским) языка переписчик сын протопопа из Сянока Михаил Васильевич отметил: «А иже есть перевожу тая то светоевангелиа с языка болгарского на мову рускую, то для лепшего вирозумления люду христианского посполитого». Искусственно созданный Кириллом и Мефодием церковнославянский язык становился все менее понятным для населения юго-западной Руси и, откликаясь на потребности своей паствы, монахи Волыни, подобно западноевропейским реформаторам, сумели перевести Священное Писание на доступный для простых верующих язык.

Понимая важность своей работы, создатели Пересопницкого Евангелия использовали при его написании дорогостоящий пергамент, украсили страницы причудливым орнаментом и красочными миниатюрами. В настоящее время эта книга, по праву считающаяся непревзойденным памятником искусства и национальной святыней Украины, используется в церемонии инаугурации президентов страны. Необходимо также добавить, что подвижнический труд создателей Пересопницкого Евангелия, свидетельствовавший об их глубокой образованности и высочайшем мастерстве не был единичным примером. Как пишет Полонская-Василенко, почти одновременно с Пересопницким Евангелием или вскоре после него было осуществлено еще несколько переводов Священного Писания на украинский язык: Крехивский перевод 1568 г., Б. Тыпинского 1571 г., Чеховича 1577 г., Будного 1570 г., Нагалевского 1580 г., что, по мнению указанного автора свидетельствовало о пробуждении интереса к родному языку. В этом отношении происходившие в православных кругах юго-западной Руси процессы были созвучны идеям, охватившей католический мир Реформации.

* * *

Рассказывая о судьбе С. Ореховского, мы уже упоминали об отдельных эпизодах развития протестантского движения в подвластных Ягеллонам странах, особенно в Польском королевстве. Для полноты картины напомним, что начиная с 1520–1530 гг. на заседаниях польского сейма начались трения между шляхтой и священниками из-за освобождения духовных лиц от налогов, неоправданных прерогатив и санкций церковных судов, освобождения от военной службы некоторых светских сановников на подчиненных церкви землях и т. д. Именно в то время среди шляхты и мещан Померании и Великой Польши появилось немало новообращенных лютеран. К середине XVI в. католической церкви в Короне уже пришлось бороться с сильным реформатским движением среди краковских горожан и шляхты Малой Польши. В среде шляхты наибольшее распространение получил кальвинизм, с помощью которого небогатые шляхтичи надеялись сохранить независимость от исповедовавших католицизм великих польских родов. Сторонники Реформации были, как мы помним даже при дворе королевы Боны. В 1554 г. первый кальвинистский собор Польского королевства позволил шляхтичам не платить десятину римской церкви. В следующем году на сейме в Петрокове Р. Лещинский и И. Оссолинский высказали мнение о возможности создания национальной церкви под руководством Сигизмунда-Августа, для чего требовалось провести Национальный собор. Тогда же по настоянию шляхты было принято постановление, откладывавшее привлечение протестантов к ответственности до созыва Национального собора. Протестантские проповедники, бежавшие из страны после королевского эдикта 1550 г. стали возвращаться из-за границы. В такой обстановке король Сигизмунд-Август обратился к Папе с просьбой разрешить проведение Национального собора. Польские реформаторы даже начали подготовительные работы, но Рим отклонил просьбу короля. Созывать Собор по собственной воле Ягеллон не стал, и в январе 1557 г. издал новый эдикт, запрещавший обращать католические костелы в молитвенные дома протестантов.

Однако позиция сейма по вопросам ограничения юрисдикции католической церкви и непривлечения к ответственности протестантов, оставалась неизменной и эдикт короля, также как и предшествующий ему эдикт 1550 г. остался без исполнения. Не добился видимых успехов и присланный из Рима легат, веронский епископ А. Липпомано, вызвавший своими действиями открытое возмущение шляхты. В свою очередь ориентировавшийся на настроения шляхты Ягеллон, проявляя откровенную непоследовательность, защищал тех польских епископов, которых инквизиция намеревалась привлечь к суду по обвинению в ереси. По сведениям Н. Дейвиса к 1558 г. «…кальвинисты в сейме имели достаточно силы, чтобы бросить вызов праву епископов заседать в Сенате. В течение следующих двух десятилетий они составляли одну из самых влиятельных группировок в политической жизни, подчинив себе около 20 % шляхты и составляя абсолютное большинство среди светских членов Сената».

В Литву, где общеевропейские общественные процессы традиционно запаздывали, идеи Реформации проникли несколько позднее. По словам Э. Гудавичюса первыми распространителями протестантства в Великом княжестве стали представители интеллектуальной шляхетской элиты, в среде которой недовольство высшей аристократией обрело форму враждебности по отношению к руководству католической церкви. Найдя поддержку своим убеждениям в лице герцога Альбрехта, интеллектуалы-реформаты Литвы перебрались в Пруссию и издали там первые литовские книги. С их помощью сам Альбрехт решал две задачи: направлял в Великое княжество книги о новом вероучении, и распространял это вероучение среди своих литовских подданных. В самой Литве сторонники Реформации какое-то время выжидали, не рискуя открыто демонстрировать свои убеждения. Тем не менее, в начале второй половины XVI в. протестантство, особенно кальвинизм, привлекал даже самых могущественных магнатов, которые видели в нем средство борьбы с влиянием католического и православного духовенства. В результате кальвинисты получили безопасные убежища в нескольких имениях Радзивиллов, в том числе в Слуцке и Вильно.

После смерти короля Сигизмунда литовские протестанты надеясь, что новый монарх выскажется в пользу Реформации. Но Сигизмунд-Август не желавший вникать в сложные межконфессиональные проблемы, не стал занимать официальную позицию по данному вопросу. Тогда реформаторы поняли, что у них развязаны руки и перестали скрывать свои намерения. Лидерами в распространении нового вероучения стали Радзивиллы, прежде всего канцлер Н. Радзивилл Черный, могущество которого достигло такой степени, что некоторые стали утверждать, что в случае смерти короля, «…бытии ему на Виленском княженье на Литовском». Радзивилл удалил из своих владений католических священников и заменил их протестантскими пасторами, организовал в Берестейском замке первое в русинских землях общество протестантов лютеранской направленности. По оценке Гудавичюса, к «…1555 г. этническая Литва стала протестантским краем. Католичество удерживалось лишь в среде епископов, капитулов и их клиентуры, в двух-трех приходах, находящихся под патронатом великого князя». Виленский католический епископ Павел уже не мог применять репрессии к реформаторам, находившимся под защитой могущественного Виленского воеводы и канцлера Н. Радзивилла Черного. Понимая, что римская церковь сдает свои позиции в Великом княжестве Литовском преемник Павла на виленской кафедре Валериан Протасевич в 1553 г. обратился к папскому нунцию с просьбой помочь пригласить в страну учрежденное в 1540 г. «Общество Иисуса», более известное как Орден иезуитов. Но из-за занятости самого епископа и иезуитов этот проект пришлось временно отложить.

Как и в других странах Европы, Реформация способствовала расцвету национальной культуры Литвы, развитию идеи религиозной толерантности, литературы и образования. В частности протестанты сумели создать типографии в Вильно, Несвиже, Лоске и Берестье. Печатавшиеся там книги широко расходились по стране, тогда как католики и православные были вынуждены обходиться привозными изданиями. Кроме того, как пишет Полонская-Василенко, «протестанты основывали в Польше и в Литве школы, в которые охотно шли украинцы; это были, прежде всего, гимназия и академия в Ракове. В Украине были протестантские школы в Дубно, Хмельнике и других городах». Нередко упомянутые типографии и школы содержались за счет магнатов, которые под воздействием реформаторских идей приобщались в той или иной мере к просветительской деятельности. Так, упомянутая типография в Берестье была создана на средства канцлера Н. Радзивилла Черного. Через десятилетие из этой типографии выйдет напечатанная на польском языке Берестейская библия (называемая также Радзивилловской), ставшая выдающимся памятником графического и печатного искусства Беларуси XVI в.

В первые десятилетия после начала Реформации православная церковь, подобно своему давнему и основному конкуренту — католической церкви — только беспомощно отступала под стремительным натиском новых общественных идей, теряя свою привлекательность и верующих, особенно среди аристократов и тех, кто получил образование в западноевропейских университетах. По словам Гудзяка, нет никаких сведений, что новый Киевский митрополит Сильвестр хоть как-то пытался объединить православных для отпора протестантству. За время его руководства митрополией в разные протестантские объединения перешли влиятельные в Великом княжестве Литовском православные роды: Веселовские, Вишневецкие, Воловичи, Глебовичи, Головчинские, Горностаи, Зеновичи, Кишки, Нарушевичи, Ходкевичи. Еще одной особенностью развития протестантского движения в русинских землях Литвы, где поначалу Реформация считалась внутренним делом католиков, стала различная степень его проникновения. На землях нынешней Украины влияние реформаторов было слабым, распространяясь в основном в среде высшей знати. Тем не менее, по сведениям Полонской-Василенко протестантские центры появились в г. Киселин Владимирского повета, Гоще и Ляховцы Острожского повета, Берестечке Лубенского повета. Значительно большее влияние сторонники Реформации приобрели в западных и центральных областях нынешней Беларуси, где в г. Новогрудке размещалась резиденция Киевского митрополита. Но и там, в отличие от католиков процесс перехода части православных верующих в лагерь протестантов, не отличался большой массовостью и проходил мирно, без ожесточенной политической борьбы между реформаторами и церковной иерархией.

Следует также указать, что отмеченный переход в протестантство многих православных аристократических родов мог объясняться вполне прозаическими причинами. Если для католиков Польши обращение в кальвинизм чаще всего было связано с оппозиционным отношением к королевской власти, то для православной знати Литвы отказ от своей прежней конфессии облегчал продвижение по служебной лестнице, на вершине которой находились возглавлявшие реформаторское движение братья Радзивиллы. Руководством протестантами канцлера Н. Радзивилла Черного, против которого не рисковали выступать даже более влиятельные католические иерархи, могла объясняться и отмеченная Гудзяком пассивность митрополита Сильвестра в борьбе за верующих. Не могли игнорировать данное обстоятельство и те литовско-русинские магнаты, которые сохраняли верность православию но подобно В.-К. Острожскому проявляли определенную осторожность в религиозных вопросах. В этой связи В. Ульяновский пишет, что в 1550–1560 гг., когда Острожский уже имел значительные должности маршалка Волынской земли, владимирского старосты, а потом и киевского воеводы, он не проявлял себя на ниве внешней церковной жизни. В частности князь Острожский не принимал участия в «административных гонках» претендентов на архиерейские должности. Такая позиция Василия-Константина, несомненно, противоречила линии поведения его отца, но очевидно для главы Дома Острожских еще не набравшего политического авторитета и скомпрометированного историей с похищением племянницы, на том этапе было важнее не ссориться с высшими властями в государстве. Создавалось впечатление, что в столь благоприятных условиях протестантское движение в Великом княжестве Литовском должно было одержать полную и убедительную победу над другими конфессиями.

* * *

На фоне глубоких изменений, происходивших в религиозной сфере Литвы и Польши, позиция правящей династии Ягеллонов отличалась сдержанным отношением, как к традиционным церквям, так и различным реформаторским движениям. Король Сигизмунд, демонстративно резко выступавший в отдельных случаях против протестантов, не препятствовал распространению их вероучения в Пруссии и не подчинялся посланцам папы Римского, требовавшим от него более решительных действий против «еретиков». Его сын, Сигизмунд-Август попустительствовал развитию реформаторского движения в Великом княжестве Литовском, а его ближайшими и доверенными помощниками являлись лидеры протестантов Литвы. Оба Ягеллона сохраняли верность римской церкви, но контролируя по примеру своих предшественников получение церковных должностей католическим клиром, поставили ее наравне с православием в зависимое от себя положение. Более того, Рим и его епископы были вынуждены задабривать Сигизмунда-Августа, поскольку без его поддержки нельзя было рассчитывать на победу над протестантами. Тем временем Ягеллоны, заинтересованные в том, чтобы каждая церковь искала у них поддержки, играли роль арбитра между различными конфессиями и решительно реагировали в случае нарушения сложившегося status quo наиболее радикальными группами. Такой подход позволял Сигизмунду-Августу, внешне не слишком озабоченному религиозной обстановкой в своих странах, поддерживать мир и терпимость в отношениях между сторонниками разных вероучений. Ярким проявлением такого лавирования монарха между различными конфессиями стала описанная нами история с замужеством Галшки Острожской, когда в качестве «распорядителя» богатств волынской княжны король выбрал не православного и не католика, а протестанта.

Таким же примером лавирования между настроениями различных групп населения была и политика, проводимая Ягеллонами в отношении евреев. По мнению многих авторов, XVI в. стал «золотым веком» в отношениях между властями и шляхтой Польши и Литвы с одной стороны и иудеями с другой. Еще в 1539 г. король Сигизмунд Старый разрешил евреям, которые до тех пор находились в непосредственной зависимости от государства, переходить под юрисдикцию физических лиц. После этого владельцы частных городов и местечек получавшие благодаря предпринимательским способностям евреев надежный источник доходов, стали заманивать иудеев различными льготами переселяться в свои владения. Н. Дейвис пишет: «Евреи оказались удивительно полезными для шляхтичей, которые стремились обойти надоедливые нормы, регулирующие экономическую жизнь городов. Евреев использовали как ремесленников и купцов, за что они и получили прозвище «партачей» со стороны цехов, права которых они нарушали. Выполняли они и свои традиционные функции: были ростовщиками, корчмарями, посредниками, перекупщиками, о чем свидетельствует постоянный поток городских указов, которые запрещали им заниматься такой деятельностью. Сеймики одобряли выгодную для евреев процентную ставку, и они процветали, служа хозяевам крупных имений». К примеру, в том же Остроге количество еврейских семей возросло до 150, а в других небольших городках Волыни перепись 1552 г. зафиксировала по 30–50 принадлежавших евреям домов.

Конечно, по настоящему преуспевающих выходцев из иудейской среды, таких как Михель Иезофович, было относительно немного, а еврейские гетто кишели беднотой. Но многие из тех, кто сумел благодаря своим способностям, связям и деньгам вырвать из бедности открыто подражали стилю жизни шляхты, и королю Сигизмунду-Августу даже пришлось запретить евреям носить мечи и золотые цепочки. Вопреки законодательным запретам евреи зачастую владели землей, сдавали в аренду недвижимость и брали земельные участки в виде залога от шляхты. Многие иудеи получали формальное шляхетство и по выражению Дейвиса, «…усвоили благородный обычай не платить налоги». Такая ситуация вызывала раздражение среди мещанства и крестьян, чем умело пользовалось католическое духовенство. Недовольство, вызванное действиями зажиточного иудейства, распространялось на всех евреев, и вспышки юдофобии приобретали порой характер психической эпидемии. О. Русина пишет, что в 1540-х гг. в Польше распространилась молва, что «люди веры христианской к закону жидовскому приступили и обрезание приняли», после чего сбежали к своим единоверцам в Литву. Для их поиска направили правительственных комиссаров, которым разрешалось делать обыски в еврейских домах и подвергать заключению всех, кто представлялся подозрительным. Вследствие этого начала замирать торговая жизнь в городах и местечках, обезлюдили ярмарки, что немедленно отразилось на прибылях казны и местной шляхты. По этой причине знать поддержала ходатайство евреев относительно прекращения этих «тяжкостей».

В конце 1550 г. польская шляхта решительно выступила против католического духовенства, пытавшегося вызвать гонения на евреев. Клириками была пущена молва, будто христианка из Сохачева Дарья Лазенцкая продала церковное причастие евреям, которые кололи святой хлеб, пока из него не потекла кровь. По решению католических иерархов Лазецкая и другие мнимые участники преступления были сожжены на костре, что вызвало возмущение шляхты. Организация процесса была приписана упоминавшемуся папскому легату А. Липпомано, и в его адрес стали поступать оскорбления и угрозы расправой. В свою очередь король Сигизмунд-Август, разделяя царившие в шляхетской среде настроения, выразил негодование по поводу осуждения невинных людей по суеверному подозрению. Тем не менее, недовольство иудеями в низших слоях населения Польши продолжало нарастать и в скором времени властям придется принимать меры к ограничению торгово-финансовой деятельности еврейства.

* * *

Завершив обзор религиозной обстановки в Польском королевстве и Великом княжестве Литовском в середине XVI в. кратко охарактеризуем ситуацию во Вселенским православии. Как мы знаем, после завоевания Константинополя турками православная церковь юго-западной Руси сохранила свои давние отношения и каноническую связь с Константинопольским и восточными патриархатами. Правда, прежнее подчиненное положение Киевской и Галицкой митрополии Константинополю все больше сводилось к благословлению патриархом назначенного литовско-польским монархом кандидата в митрополиты. Но в своей повседневной деятельности православное духовенство Литвы и Польши по-прежнему ориентировалось на Константинопольский патриархат, и в текстах присяги местных епископов отмечалось: «Не хотети ми приимати иного митрополита, разве кого поставят из Царя-града, как то изначала есмо прияли». В тоже время в отношениях между Вселенским патриархом и Иерусалимским, Антиохийским и Александрийским патриархами, попавшими после завоевания турками Ближнего Востока в зависимое положение от своего стамбульского коллеги, происходили существенные изменения. В теории, пишет А. Дворкин, восточные патриархаты не утратили своих церковных прав и независимости, и продолжали управлять православными на своих канонических территориях. Однако на практике когда в Иерусалиме, Антиохии или в Александрии возникала вакансия, именно Константинопольский патриарх подавал султану прошение о назначении нового кандидата. Османы редко проявляли заинтересованность в самостоятельном подборе преемников тому или иному православному иерарху, а потому кандидатов им называли константинопольские патриархи. Со временем, понимая, что их судьба полностью зависит от Вселенского патриарха православные епископы стали называть его «своим правителем, своим императором и патриархом».

Сами же константинопольские патриархи присвоили себе знаки достоинства византийских императоров: митру в форме императорской короны, орлецы, саккос и пр. Продолжало сохраняться и установленное после падения Византии право православной церкви управлять христианской общиной, а также роль Константинопольского патриарха как «главы христианского народа» в Османской империи.

Но все эти внешние признаки благополучия высшей церковной иерархии в турецком государстве не являлись свидетельством улучшения положения простых верующих. Христиане должны были ходить в особой одежде, не имели права ездить на лошадях (за исключением патриарха), и носить оружие. Их храмы на территории Османской империи не должны были выглядеть снаружи как культовые сооружения; колокольный звон был запрещен. Сохранялся и закон, по которому мальчиков из христианских семей могли забирать для пополнения корпуса янычаров. По мнению Дворкина, установленная турками для христиан система ограничений позволяла им существовать под иноверным господством, но при этом замыкала их «…в своего рода гетто, из которого они не смели выйти ни когда они переживали относительно благополучные и спокойные периоды, ни даже тогда, когда они могли оказывать значительное влияние на политику Порты». Прошедшее после достижения договоренности между султаном Мехмедом II и патриархом Геннадием время показало, что установленные ими правила все труднее соблюдать на практике. Турки не забывали, что они являются правящим народом и их раздражали те привилегии греков, которые еще сохранялись. Если у Мехмеда и его советников блеск византийской цивилизации вызывал уважение, то следующие поколения турецких правителей уже не разделяли этих чувств. Как мы помним, при султане Селиме даже обсуждалась возможность насильственного обращения всех христиан в ислам. Его хорошо образованный и интересовавшийся интеллектуальными веяниями современного ему мира сын султан Сулейман относился к грекам скорее как к рабам, которым нельзя доверять. При нем вновь был поднят вопрос о закрытии христианских церквей. Патриарху Иеремие I пришлось напомнить повелителю решение султана Селима, основанное на свидетельстве трех янычаров. Сулейман, слывший знатоком права, не решился действовать вопреки мнению отца, и после дополнительных консультаций, оставил христианские церкви в том положении, в котором они были до него.

Сохраняя с помощью различных ухищрений и взяток свое положение в государственной и общественной жизни Османской империи, православные патриархии, тем не менее, не могли обеспечить себе достойный материальный уровень. Доходы церкви постоянно сокращались и многие священники, включая епископов и митрополитов, влачили жалкое существование. Иллюстрируя нищенское положение православного духовенства под властью турок, Иерусалимский патриарх Герман II писал в те годы: «Многие здесь у Святого Гроба носят митры — армяне, абиссинцы и другие, только мы одни не имеем ее». В поисках выхода из тяжелого положения в 1556 г. почти после сорокалетнего перерыва Константинопольский патриарх Дионисий отправил в Московию греческого митрополита Иоасафа Евгрипского просить у ее православного правителя «милостыни». В своем обращении к московскому повелителю патриарх сообщал, что забор вокруг патриаршего монастыря разрушен, что нет ни келий, ни даже масла для лампад. Иван принял прибывшего посланца Вселенского патриарха и обещал помочь. Однако, желая извлечь для себя выгоду из крайне затруднительного материального положения Константинопольского и восточных патриархов, в Москве решили использовать их авторитет для подтверждения царского титула своего правителя в православном мире. Митрополиту Иоасафу вручили грамоту с просьбой к Константинопольскому патриарху дать соборное благословение новому «цезарю». К грамоте приобщили легендарные сказания о происхождении Ивана от римского императора Августа и дарах византийского императора Константина киевскому князю Владимиру Мономаху, описание состоявшегося в 1547 г. обряда венчания на царство, а также перечень святых, канонизированных во времена Киевской державы и в самой Московии. Для достижения заветной цели Иван не поскупился: на сооружение ограды патриаршего монастыря было отправлено две тысячи соболей, а еще в один монастырь — большое количество драгоценной утвари. Отправившийся в январе 1557 г. в обратный путь митрополит Иоасаф получил на личные нужды 200 рублей.

Щедрые подарки Москвы продолжали поступать на восток и после отъезда греческого митрополита. По сведениям Гудзяка, патриархам Константинопольскому, Александрийскому, Антиохийскому и Иерусалимскому, а так же архиепископу Синайской горы, Форана и Райта передали бархатную одежду на соболином меху. Кроме того патриарх Александрийский получил подарки стоимостью в 400 золотых слитков, и еще 1 000 — для Синайского монастыря; патриарх Иерусалимский — товары стоимостью в 400 золотых слитков, включая упомянутую митру и еще 400 — на досмотр за Гробом Господним. В 1558 г. новому Константинопольскому патриарху Иоакиму было послано пушнины на 1 000 «угорских» (венгерских) червонцев. Поддержка Московией патриархий не прошла бесследно. Иоаким прославлял Ивана не меньше московских придворных, называл его «вторым солнцем», «крепким и кротчайшим и самодержавным царем», надеждой на избавление от «руки нечестивых». Однако с подтверждением законности присвоения Иваном IV царского титула хитрый грек не спешил. В сознании бывших византийцев понятие «цезарь» связывалось с множеством различных требований и представлений, которым должны были отвечать как носитель этого титула, так и государство, которое он возглавляет. Далекая варварская страна, прославившаяся пока только разбойными нападениями на соседей и не давшая миру ни одного мыслителя, писателя, архитектора, художника, чей гений мог бы оттенить блеск царской короны, мало подходила на роль преемника величайшей из империй. Поэтому святые отцы, получив реальную возможность улучшить свое материальное положение за счет не жалевшего золота и мехов просителя из Москвы, с подтверждением царского титула Ивана IV торопиться не стали.

* * *

После возвращения королевы Боны в Италию Сигизмунд-Август приступил к постепенной ликвидации крупных земельных владений матери в Польше и Литве путем их раздачи новым владельцам. В частности такая участь ждала поместный комплекс итальянки в Кременецком повете Волыни, где за годы ее хозяйствования появилось 26 новых деревень, обеспечивших увеличение общего количества сел на 75 %.

Какие-то земли старой королевы, как мы уже знаем, были переданы (или возвращены?) князю Острожскому. Поэтому наиболее существенным следом, оставленным хозяйственной итальянкой в экономике Литвы стала волочная реформа, проведенная по «лекалам» матери Сигизмундом-Августом. Попытки улучшить устаревшую литовскую систему землепользования предпринимались еще королем Сигизмундом, но он только разрешил заменять барщину и натуральную дань денежным оброком. В свою очередь, Сигизмунд-Август, опираясь на апробированные Боной меры по кардинальному улучшению землеустройства, землепользования и земледелия задумал и осуществил в Великом княжестве широкую земельную реформу в виде уже знакомой нам «волочной помиры». Несомненно, основными мотивами, подтолкнувшими короля к масштабным переменам, были постоянно растущие потребности двора и избыточная ренессансная роскошь, столь привлекательная для Сигизмунда-Августа, но его реформы объективно внесли совершенно новую тенденцию в развитие хозяйства Литвы. Убедившись на практике в разумности и эффективности использованных матерью методов, младший Ягеллон применил ее наработки в масштабах всего великокняжеского домена, что естественно потребовало более длительных временных рамок. При этом существенным условием успеха затеянной Сигизмундом-Августом реформы стало не только повторение разработанных Боной нормативных и организационных мер, но и их выполнение той же командой исполнителей, приступивших к работе задолго до отъезда старой королевы. Непосредственное руководство всеми работами осуществлял канцлер Н. Радзивилл Черный.

Характеризуя условия проведения в Великом княжестве «волочной помиры», Гудавичюс пишет: «Рабочую команду Боны унаследовал Сигизмунд-Август. В целом ленивый и беспечный правитель, он оказался смышленым и энергичным в изыскании источников новых денежных поступлений. Он понял, что с помощью этой команды можно перестроить великокняжеский домен по волочной модели. Это был огромный объем работ по землеустройству (прежде всего — по измерению), связанный с серьезными социальными преобразованиями. Крестьянскую землю, разбросанную убогими лоскутами по лесам, болотам и пустошам, следовало заменить правильными и точно измеренными земельными массивами перераспределить все это между отдельными хозяйствами. В 1547 г. в Алитус и соседние волости были посланы землемеры для расчета земельных участков на водочной основе для вновь создаваемых деревень. В 1549 г. это было проделано в Каунасском старостве. В Жямайтии волоки были приняты к измерению в 1553 г. Уже Бона, вводя волоки, повелела учреждать новые, к ним приспособленные, поселения и переводить туда крестьян. Сигизмунд-Август приказал выполнить это в масштабе всего государева домена. При измерениях совершенно не принималось во внимание использование земли крестьянскими хозяйствами. Сам великий князь провозгласил правило: земля и крестьяне есть наша собственность». Такой подход вел, безусловно, к дальнейшему закрепощению крестьян, проживавших на землях великого князя. Но было бы ошибочным полагать, что водочная реформа сопровождалась массовым обезземеливанием крестьян, переселявшихся в деревни уличного типа. В формируемые массивы включались как обрабатываемые, так и пустующие участки. Поэтому волок хватало, и крестьяне могли брать земли, сколько хотели, точнее — сколько могли исполнить повинностей, общий объем которых в ходе реформы изменялся несущественно. При этом учитывалось и качество земли. Средний размер волоки, как мы уже упоминали, составлял 21,8 гектара, но для плохой земли он был большим, для хорошей — меньшим, а повинности платили с волоки, независимо от ее размера.

О других мерах, вводившихся в ходе водочной реформы, мы уже рассказывали при описании методов хозяйствования и новшеств, которые внедряла королева Бона в своих владениях, и повторяться не будем. Дополнительно следует указать, что помимо улучшения землепользования «водочная помира» повлекла существенные социальные изменения в виде разделения крестьян на несколько новых категорий. Как отмечает Гудавичюс, люди, не имевшие лошадей и волов, брали малые участки земли и занимались огородничеством. Кроме огородников выделились еще три категории крестьян: те, кто имел недостаточное количество скота, середняки с 2 волами и 1 лошадью, зажиточные хозяйства с 6 и более головами скота. Прямым следствием реформирования стало и то, что большинство бедствовавших ранее крестьян выбивалось из нищеты, росло количество середняков. Прежняя дифференциация крестьянства на бедных и богатых и соотношение этих социальных групп между собой изменились благодаря росту этой категории в сторону сокращения числа бедняков.

Происходившие в великокняжеском домене изменения требовали правового закрепления, и первые поправки в законодательстве были отредактированы в 1558 г. Окончательная редакция соответствующего нормативного акта, получившего название «Устава на волоки» была принята в 1557 г. Помимо общих правил «волочной помиры», Устава провозглашала, что государь желает иметь повсюду свои хозяйства (фольварки). Гудавичюс пишет, что вымеренные для фольварков массивы были распределены по деревням в такой пропорции, что на одну фольварочную волоку приходилось 7 крестьянских волок. При необходимости державцы могли учреждать фольварки, удаляя крестьян с обрабатываемой ими земли и предоставляя им взамен другие участки. Для возделывания фольварочных земель с каждой крестьянской волоки требовалось отработать 2 дня барщины в неделю, но в некоторых регионах разрешалось заменять барщину денежным оброком. Таким образом, усиливая феодальную повинность в виде барщины, реформа одновременно стимулировала развитие денежных отношений и замену личного труда крестьян в хозяйствах великого князя на денежные выплаты.

Несколько опережая события, сообщим, что к началу 1560-х гг. водочная реформа в Великом княжестве Литовском была по существу завершена. Земли шляхты, вклинившиеся в великокняжеские владения, были изъяты с предоставлением замены в других местах. Принадлежавшие государю земли обрели четкие границы, и на них внедрялись новые агротехнические приемы. В частности, рало с одним сошником повсюду, где это не произошло ранее, сменилось сохой с двумя сошниками. Упорядочение земледелия повлекло за собой и другие перемены — в 1559 г. были переписаны леса, составлены их планы. Таким образом, в течение половины жизни одного поколения в Литовском государстве произошел переворот в землеустройстве, землепользовании и земледелии. Общий хозяйственный потенциал литовской деревни всего за несколько лет сделал резкий скачок. Великокняжеские доходы от дворов (около 20 тыс. коп грошей) увеличились более чем втрое. В то же время, по оценке Гудавичюса в юридическом плане волочная реформа окончательно установила нерушимую границу между шляхтой и крестьянами, отняв у последних возможность даже в порядке исключения получить шляхетство на военной службе. В целом волочная реформа привела Литву к центрально-европейскому типу крепостной зависимости, при которой строгий административный контроль над каждым крестьянским хозяйством сочетался с возложением повинностей на хозяйство, а не на каждого человека по отдельности. Прикрепление большинства литовских крестьян к земле скрупулезно регламентировало всю их жизнь, и крепостная зависимость стала жизненной нормой. Сохранившие право на выход лично свободные крестьяне могли покинуть свои хозяйства, но их всюду ждали те же самые условия.

Оценив эффективность волочной реформы, с 1560 г. ее стали внедрять на своих землях частные землевладельцы, добившиеся к тому времени отмены сборов при вывозе за границу продуктов шляхетского хозяйства. Из этнической Литвы и ближних русинских земель «волочная помира» в последние десятилетия XVI в. распространилась на Полоцкое и Витебское воеводства. Однако, эта, по выражению М. Грушевского, «экономическая революция» практически не затронула основного массива украинских земель, что в немалой мере было связано с большим количеством пустующих, ничейных земель, дававших крестьянам возможность уходить от любых попыток прикрепления их к земле. Но независимо от причин, из-за которых «волочная помира» не получила распространения в отдельных регионах Литовской державы несомненным является то, что мирное время между окончанием Стародубской войны и началом длительного конфликта из-за Ливонии, король Сигизмунд-Август удачно использовал для проведения коренных преобразований в экономике Великого княжества.

* * *

В личной жизни польско-литовского монарха существенных перемен не происходило. Наследника у Ягеллона по-прежнему не было. Несмотря на три брака и хорошую наследственность, полученную от имевших большое потомство родителей, Сигизмунд-Август оставался бездетным. Причины бесплодия последнего Ягеллона, очевидно крылись в столь типичных для монархов и высшей аристократии того времени распутном образе жизни и венерических заболеваниях. В описываемый период рядом с королем не было и большого количества близких родственников, поскольку в подвластных Сигизмунду-Августу странах проживали только его две незамужние сестры: Анна и Екатерина. Первое время после отъезда Боны Ягеллона тревожили возможные интриги с стороны матери, но события в Италии получили неожиданный и трагический оборот. После возвращения на родину старая королева намеревалась заняться устройством часовни Сфорца в кафедральном соборе Милана. Но после отречения от престола императора Карла У Бона стала испытывать сильное давление со стороны взошедшего на престолы Испании и Неаполя Филиппа II. Испанский король настаивал, чтобы она передала ему княжество Бари, а также предоставила большой денежный заем, который был необходим Филиппу для отражения нападения французов на Неаполь.

Как пишет Рудзки, 8 февраля 1557 г. Бона сообщила испанскому монарху, что с учетом интересов своих детей не может уступить ему владения, но будет помнить о Филиппе в час смерти. При этом она одолжила королю 430 тысяч дукатов под 10 % годовых. Однако неосторожный намек Боны на возможность получения ее владений через завещание, а также необходимость выплачивать богатой, но беззащитной бывшей польской королеве по 43 тысячи дукатов ежегодно одних только процентов, решили судьбу одинокой женщины. Еще 29 апреля 1557 г. Бона писала, что «…по милости Божией имеет наилучшее здоровье», но уже в ноябре того же года она неожиданно и тяжело заболела. По сведениям Рудзки, ее отравил подкупленный Я. Л. Папакодой врач. Очевидно Папакода, ранее помогавший Боне с отправкой денег в Италию, пользовался полным доверием королевы, что не помешало ему действовать в интересах Филиппа II. Предполагается, что подосланный им врач подал Боне отравленные лекарства. Перед этим, согласно обычаю, медик сам выпил на глазах королевы приготовленное им зелье, полагая, что сможет спастись. Но Папакода не позволил ему принять противоядие, и тем самым избавился от ненужного свидетеля.

17 ноября в присутствии судьи, нотариуса и восьми свидетелей находившейся в полубессознательном состоянии Боне зачитали составленное от ее имени завещание, по которому Бари и другие ее владениями в Италии отходили к Филиппу II, а многое из наследства перепадало Папакоде. Король Сигизмунд-Август получал имения матери в Польше, королева Изабелла — 10 тысяч дукатов ежегодно, а младшие дочери Боны по 50 тысяч дукатов. Очевидно, пишет далее Рудзки, находившаяся возле больной монахиня Марина, держа руку под подушкой, поднимала в нужных местах голову Боны, что должно было означать знаки согласия. На следующий день королева пришла в сознание и высказала свою последнюю волю, согласно которой все ее владения и имущество должно было перейти к Сигизмунду-Августу, за исключением части наследства, завещанного дочерям и некоторым другим лицам. 19 ноября 1557 г. в возрасте 63 лет королева Бона, которая судя по ее последнему распоряжению до конца жизни сохраняла свою любовь к сыну, скончалась. В момент смерти рядом с ней не было никого из королевской семьи, а потому все тот же Папакода получил возможность объявить ту «волю усопшей», которую он посчитал нужной. Естественно, было оглашено составленное и заверенное по всей форме первое завещание Боны, по которому Бари и другие владения матери в Италии были для Ягеллона потеряны навсегда. Однако злой рок, приведший Бону к бесславному и жестокому концу, не оставил старую королеву и после смерти. В замковой часовне, где перед похоронами тело покойной было оставлено без присмотра, огонь от свечей перекинулся на гроб и в возникшем пожаре едва не сгорели останки Боны. Наконец 4 декабря 1557 г. тело одной из величайших польских королев, оставившей ярчайший след в истории Короны и Великого княжества Литовского Боны Сфорцы нашло успокоение в церкви святого Николая ее родного города Бари.

10 января 1558 г. Сигизмунд-Август, не проявляя особых признаков горя, проинформировал польский сенат о смерти матери. Из дочерей наиболее сильно переживала кончину Боны королева Изабелла, которая прожила всего на два года дольше матери. В сентябре 1559 г. «королева Венгрии по праву коронованная» Изабелла Ягеллонка скончалась в возрасте 40 лет, предоставив своему сыну Яну-Сигизмунду право самостоятельно управлять Трансильванским княжеством. Король Сигизмунд-Август будет несколько лет судиться за наследство матери, но сможет вернуть только часть богатств и тех средств, которые Бона дала взаймы Филиппу II. Выплаты испанцы произведут талерами и полу-талерами, изготовленными из высокопробного серебра, вывезенного из Нового Света. В Польше на этих монетах выбьют вензель короля и дату «1564» и они будут находиться в обращении на протяжении нескольких десятилетий. А возврата оставшейся части долга, так называемых «неаполитанских сумм» будут безуспешно требовать не только Сигизмунд-Август, но и последующие польские короли.

* * *

Согласно подписанных в 1554 г. ливонцами обязательств задолженность перед Московией по пресловутой «юрьевой дани» следовало погасить до июня 1557 г. В феврале указанного года в Москве появились послы Дерптского епископства. Но денег они с собой не привезли, и московский царь, пообещав, по словам Н. М. Карамзина, найти «способ взять свое», отправил их обратно. В самой Ливонии в то время происходила сложная внутриполитическая борьба, получившая в историографии название «война коадъюторов». В июне 1556 г. магистр Ливонского ордена Генрих фон Гален арестовал рижского архиепископа Вильгельма, являвшегося проводником замыслов герцога Альбрехта и короля Сигизмунда-Августа по трансформации Ливонии в светское государственное образование. В возникших беспорядках был убит прибывший к Вильгельму литовский посланник К. Лонцкий. Вильно потребовало освобождения архиепископа Вильгельма и литовско-польско-прусские войска начали выдвигаться к границе с Ливонией. В начале мая 1557 г. приказ о выступлении в Прибалтику получил и владимирский староста, маршалок Волынской земли князь В.-К. Острожский. С частью Волынского ополчения ему надлежало присоединиться к союзным войскам во главе с Н. Радзивиллом Рыжим, а другая часть Волынского «посполитого рушения» оставалась под командованием П. Загоровского, временно занявшего место Острожского во владимирском замке.

Но до боевых действий против Ливонского ордена дело не дошло. Прибывший в пограничный город Позволь Сигизмунд-Август отчетливо понимал, что вокруг Ливонии завязаны интересы слишком многих стран и занял выжидательную позицию. Ситуация действительно вскоре изменилась. В мае того же года умер престарелый магистр Ордена фон Гален, а его преемник Вильгельм фон Фюрстенберг вступил в переговоры с литовско-польской стороной и Рижским архиепископством. Многосторонние контакты с участием императорского и прусского представителей продолжались на протяжении всего лета. Наконец, 5 сентября 1557 г. был подписан мир между Орденом и Ригой. Архиепископа Вильгельма освободили и восстановили в сане, но ему запрещалось принимать лютеранскую веру и становиться светским князем. Несколько дней спустя магистр Фюрстенберг отправился в польский лагерь в Позволе, принес извинения Сигизмунду-Августу и 14 сентября 1557 г. подписал с ним два договора. По одному из них подтверждались границы между Литвой и Орденом на основании договора от 1541 г., восстанавливалась свобода торговли, и устанавливались нормы, благоприятные для экспорта литовских товаров. Другим актом стал союзный договор между Великим княжеством Литовским и Ливонским орденом. Учитывая обязательство ливонцев по последнему договору с Иваном IV не вступать в союз с Литвой и Польшей, соглашение с Ягеллоном должно было вступить в силу только через 12 лет, то есть после истечения срока обязательств Ливонии перед Москвой. Таким образом, в случае нападения московитян, Ливония не могла рассчитывать на помощь Польши и Литвы, которые в свою очередь были связаны договором с Иваном IV о перемирии, срок которого истекал через 5 лет. Известно также, что подписанные между Ливонским орденом и Литвой договоры были одобрены императором Фердинандом I, который хотя и считался сюзереном Ордена, но реальной помощи ему не оказывал.

Со своей стороны Москва, пытаясь избавиться от экономической зависимости от Ливонии, запретила ездить новгородским и псковским купцам в Нарву и Ревель. По приказу царя, в июле 1557 г. в устье реки Наровы дьяк И. Выродков построил «город для бусного (корабельного — А. Р.) приходу заморским людем». Отныне купцы из Новгорода Великого и Пскова должны были ожидать появления заморских негоциантов в этом первом порту Московии на Балтийском море, получившем название Ивангород. Однако, как отмечает Р. Г. Скрынников, «корабельное «пристанище» на Нарове было готово, а иноземные купцы продолжали плавать в немецкую Нарву». Попытка царя наладить собственную морскую торговлю провалилась, и Московия продолжила политическое давление на Ливонию. В ноябре 1557 г. большая московская армия сосредоточилась на ливонской границе, но это не было подготовкой к вторжению или реакцией на подписанный между Орденом и Литвой союзный договор. Историки предполагают, что о существовании такого договора в Москве не подозревали еще несколько лет, а сосредоточение московского войска было демонстрацией силы с целью подтолкнуть ливонцев к выплате «юрьевой дани». Главной целью Ивана оставалось Крымское ханство и на летнюю кампанию 1558 г. царь и его окружение планировали большой поход на юг. В предшествующие два года в Московии были большие неурожаи, цены на оружие и прочие военные припасы резко выросли и деньги Ливонии, вероятно, были необходимы Кремлю для подготовки армии к войне с татарами.

Предпринятая царем демонстрация сыграла свою роль и в декабре того же года посольства Ордена и Дерптского епископства появились в Москве. Но вопреки ожиданиям денег они не привезли. Обманутый в своих надеждах Иван пришел в ярость и по более позднему свидетельству посла германского императора И. Гофмана «…стал рвать на себе одежду и сказал обоим посольствам, не считают ли они его за дурака?» Тем не менее, переговоры начались, и дипломатам удалось договориться о снижении задолженности по «юрьевой дани» до 18 тысяч талеров. Кроме того, Дерпт должен был платить ежегодно Москве по тысяче венгерских золотых. Иван, стремясь получить хоть какие-то реальные деньги, согласился с такими условиями, но потребовал от послов немедленной уплаты задолженности. Ливонцы необходимой суммой не располагали и попробовали ее занять у московских купцов. Те, исходя из соображений, что если начнется война, то не будет никакой торговли, соглашались ссудить послов деньгами. Однако Иван возмущенный желанием послов откупиться московскими же Деньгами, запретил своим купцам давать ссуду. На этом переговоры закончились. Перед отъездом ливонцев позвали к обеду и подали им пустые блюда. 26 января 1558 г., когда послы были еще в Великом Новгороде, московское войско перешло границу Ливонии. Тяжелейший военный конфликт продолжавшийся с участием нескольких прибалтийский стран вплоть до 1582 г. начался.