Глава XXXIII. Последняя война с тевтонами

За многочисленными перипетиями литовско-московского военного противостояния и обстоятельствами личной жизни короля Сигизмунда мы несколько отвлеклись от темы культурного развития юго-западной Руси. Историки отмечают, что на рубеже XV–XVI вв. вслед за повышением уровня образованности польской магнатерии становится заметна интеллектуализация аристократии Великого княжества Литовского. Духовный мир магнатов и шляхты, значительно сблизился с универсальной для всех стран Западной и Центральной Европы рыцарской культурой. Большую роль играла привлекательность европейской культурной жизни, и независимо от вероисповедания литовская и русинская знать стремилась дать своим детям хорошее образование. Наравне со своими католическими сверстниками православная аристократическая молодежь училась в Краковском и других европейских университетах, получала светские навыки и военный опыт при королевских дворах Западной Европы. У самой аристократии Литовского государства к описываемому периоду уже сформировались определенные культурные интересы, для удовлетворения которых в окружении вельмож появлялись образованные, творческие личности. Как правило, это были представители низших сословий, сумевшие благодаря огромной тяге к знаниям и собственной воле получить образование в лучших университетах Германии и Италии. Для выходцев из купеческой среды и потомков мелких чиновников и священников образование все чаще становилось залогом успеха на государственной службе, при дворе какого-нибудь магната или церковной карьеры. Вместе с тем, некоторые из этих блестяще образованных людей избирали совершенно иной жизненный путь — путь просвещения народа, не суливший им ни больших денег, ни благодарности современников.

Именно к таким личностям в истории Литовской державы относится великий гуманист и просветитель славяноправославного мира Франциск Скорина, приступивший в 1517 г. к изданию Священного Писания на «простом» языке. Родившись около 1490 г. в Полоцке в купеческой семье, в 1504 г. Скорина поступил в Краковский университет, куда был записан под именем «Franciscus Luce de Ploczko». Через два года обучения, занимаясь параллельно изучением медицины, Франциск получил степень бакалавра философии. Оставив через некоторое время Краков, Скорина продолжил обучение в других европейских университетах ив 1512 г. в итальянской Падуе после блестящей сдачи экзамена получил степень доктора медицины. Но, несмотря на глубокие медицинские знания, прославился Франциск Скорина не на почве врачевания людей. Митрополит Иларион пишет: «В то время у нас очень сильно ощущался недостаток библейских книг. Полного собрания их мы тогда не имели, а между тем они были так нужны и для церкви, и для домашнего чтения. А те, что были у нас, часто были в неполном, а то и в плохом списке. И вот Скорина задумал перевести полную Библию на тогдашний литературный «руский» язык, общий тогда для украинцев и для белорусов. И задумал не только перевести, но и напечатать все библейские книги. На тот час это был великий замысел, так как тогда славяне только еще начинали печатное дело».

Известно, что после Швайпольта Фиоля, напечатавшего вначале 1490-х гг. отдельные церковные книги, печатные издания на кириллице появились в 1494–1496 гг. в Цетинье (Черногория), а 1508–1512 гг. в Волощине. Однако до Франциска Скорины никто не задавался целью издать на доступном для славян языке весь перевод Священного Писания. Сложность и объем задач, которые предстояло решить Скорине при реализации его планов не могут не поражать, а потому восхищение митрополита Илариона величием замысла половчанина является совершенно оправданным. Затратив несколько лет на подготовку, в 1517 г. при помощи Виленского бурмистра Якуба Бабича и других меценатов из Литвы[16] Скорина издал в Праге первую книгу — напечатанную на кириллице «Псалтырь». Там же на протяжении последующих двух лет вышли переводы еще двадцати двух книг Ветхого Завета, в том числе и те, которые не были ранее известны на территории Великого княжества Литовского. Ученые до сих пор спорят, как правильно называть язык изданий Ф. Скорины. Общий смысл их высказываний сводится к тому, что опубликованные половчанином переводы Священного Писания изложены смесью церковно-славянского языка и белорусских говоров с большими заимствованиями из польского и чешского языков. Но это обстоятельство не стало препятствием для широкого распространения изданных Скориной книг, поскольку для образованных людей того времени подобная смесь языков не была необычной. В 1519–1520 г. Франциск перебирается в Вильно, открывает типографию в доме Я. Бабича и в течение нескольких лет издает «Малую подорожную книжицу» и «Апостола». В Подорожной книжице были помещены библейские и литургийные тексты, а также календарь с указанием религиозных праздников, астрономических и светских сведений. Кроме названий 12 месяцев, в календаре приведены данные о продолжительности дня и ночи, о движении Солнца, о солнечных и лунных затмениях.

В дальнейшем, видимо из-за смерти большинства меценатов и отсутствия необходимых средств, Скорина закроет виленскую типографию и займется медицинской практикой. Через некоторое время он еще вернется к издательской деятельности, о чем мы расскажем в ходе дальнейшего повествования, но замысел перевести и издать на кириллице всю Библию так и не будет реализован до конца. Не оценило подвижнический труд половчанина и духовенство — напечатанные Скориной переводы Священного Писания православная церковь не признала. Очевидно, причиной отрицательной реакции религиозных деятелей стало то обстоятельство, что конфессиональную принадлежность Франциска не удается определить до сих пор, а идея протестантов переводить священные книги на «простой» язык православием отвергалась. Однако, несмотря на непризнание официальной церкви, слава об изданиях Скорины, по свидетельству митрополита Илариона «…громко разнеслась по всему славянскому миру, а его книги разошлись по самым отдаленным уголкам славянских земель». В благодарность знаменитому земляку современная нам Беларусь почитает его как своего первопечатника и одного из величайших исторических деятелей за всю ее историю.

Безусловно, под славянскими землями, по которым разошлись книги Франциска Скорины и оказали воздействие на развитие их культуры, следует понимать и Украину. Но в отличие от Беларуси, определившейся со своим первопечатником, вопрос о том, когда и кем была создана первая типография на украинских землях остается открытым. Точнее эта проблема является не такой простой, как ее преподносили в советское время, определив в качестве первопечатника для белорусского, русского и украинского народов Ивана Федорова. Доктор филологических наук, профессор Н. Тимошик пишет: «В советской науке доминировала утвержденная в Москве идеологическая схема, по которой украинская наука, образование, культура якобы всегда развивались только в тесной взаимосвязи с российской и к тому же постоянно считались второстепенными, как бы между прочим, лишенными самостоятельных признаков. Эта схема в 30-х годах приобрела образную метафору в виде ствола-дерева с его ответвлениями, символизировавшими единство и взаимозависимость трех славянских народов — русского, украинского и белорусского. По такой образно сформулированной теории, сердце-вину этого дерева — его ствол, корень которого уходил во времена Киевской Руси, — безусловно, присваивала Россия. А два его ответвления, по этой схеме, «проросшие» лишь в XIV веке, отдавались Украине и Беларуси. Вот почему истоки возникновения украинского языка, литературы, культуры в целом, как и самой украинской истории, разрешалось «искать» именно с XIV века. Все, что не «вписывалось» в такую идеологическую схему, тогда считалось антинаучным, а, следовательно, вредным». Неудивительно, что в советские времена для большинства украинцев, подобно россиянам отечественная наука начиналась в XVIII в. с Михаила Ломоносова, а о судьбе докторов наук, записанных в Сорбонском университете под 1436 г. как «Бенедикт Сервинус, рутенской наций и Иван Тинкевич, рутенской наций из Киева», или уже упоминавшегося нами доктора наук из Болонского и Краковского университетов Юрия Дрогобыча знал только сравнительно небольшой круг специалистов. Как отмечает в этой связи Г. Ивакин, «культурные связи Киева (и всей юго-западной Руси — А. Р.) с Западной Европой XIV–XV ст. были практически неизвестны до последнего времени и, разумеется, совсем не учитывались в разных искусствоведческих и литературоведческих работах».

Вот и начавшееся в 1473 г. в Польше книгопечатание в соответствии с указанной теорией должно было по неизвестным причинам «перескочить» через Украину и Беларусь и, объявившись в 1564 г. на короткое время в Московии повернуть вспять и приобщить, наконец, «отсталую» юго-западную Русь к издательскому делу. Однако, как пишет Тимошик, еще в конце 60-х годов XX в. украинским исследователем Орестом Мацюком была опубликована статья, в которой он сообщал об обнаружении в государственном историческом архиве во Львове двух документов на латыни. В указанных документах речь шла о том, что в 1460 г., то есть за 112 лет до появления в 1572 г. во Львове Ивана Федорова, некий Степан Дропан подарил свою типографию Львовскому Свято-Онуфриевскому монастырю.

Факт наличия типографий и печатания книг в Украине в «дофедоровскую» эпоху подтверждал и третий, разысканный Мацюком в архивах документ. Речь шла о ранее неизвестной описи библиотеки Словитского монастыря, в которой среди прочих изданий зафиксированы шесть книг, напечатанных на языке средневекового населения украинских земель. Обращая внимание на сделанное О. Мацюком открытие, профессор Н. Тимошик приводит сохранившееся описание указанных книг:

1) Новый тестамент с медными замочками в хорошем состоянии, украинским языком, почаевского издания 1511 г.;

2) Триодин киевского издания года 1527 в кожаном переплете, в хорошем состоянии;

3) Триодин киевского издания 1540 г. в коже;

4) Анфологион львовского издания 1542 г., переплетенный в кожу в хорошем состоянии;

5) Служебник львовского издания года 1546;

6) Епистолярион или Апостол львовского издания, переплетенный в кожу 1566 г.

Но, по словам того же Тимошика, разработка украинскими учеными такой важной темы как история книгопечатания «пребывала под бдительным контролем тоталитарной власти», а потому открытие О. Мацюка в советское время осталось незамеченным.

К сожалению книги, отмеченные в описи библиотеки Словитского монастыря, равно как и издания, печатавшиеся в типографии Дропана до настоящего времени не обнаружены. Не найдены и издания Киево-Печерского монастыря, которому, по описаниям конца XVIII ст., князь Константин Острожский подарил «буквы и все орудия к печатному делу», что позволило с 1533 г. наладить в монастыре книгопечатание. В связи с этим, вопрос о том, кого украинский народ должен почитать в качестве своего первопечатника остается неразрешенным и требует дальнейших исследований. Однако приведенные нами сведения об «орудиях к печатному делу» и напечатанных с их помощью книгах дают веские основания полагать, что искусство книгопечатания пришло в Украину на столетие раньше, чем это было официально признано в СССР и пришло оно не из Московии, а из Европы.

* * *

Деятельность таких подвижников издательского дела, как Швайпольт Фиоль, Франциск Скорина, Степан Дропан и вероятно других, оставшихся неизвестными печатников, оказывала огромное влияние на развитие культуры украинского народа. Благодаря их усилиям на рубеже XV–XVI вв., по выражению И. Франко, «…повеяло на Руси новым, европейским духом». Помимо изданий религиозного характера появляются переводы целого ряда исторических и авантюрных повестей западноевропейского происхождения. Выходцы из будущих украинских и белорусских земель Павел Русин из Кросна, Николай Гусовский и другие, вслед за Юрием Дрогобычем, создают латиноязычную научную, а также художественную литературу ренесансно-гуманистического направления. Многие из них, получив образование в западноевропейских университетах, возвращаются на родину, где и создают свои произведения. К примеру, один из наиболее ярких представителей этой плеяды гуманистов первой четверти XVI в. поэт Павел из Кросно — расположенного неподалеку от Перемышля городка — обучался в Краковском, а затем Грейфсвальдском университетах. Примерно в 1506 г. Павел вернулся в Краков и почти десять лет занимался переводами древнеримских писателей. Как видно из списков лекций, которые он читал в местном университете, поэт комментировал «Письма» Сенеки, «Энеиду» Вергилия, произведения Лукана, Клавдиана, Овидия, Персия. Среди его собственных произведений преобладали стихи морально-дидактичной направленности и панегирики, в которых кроснянин прославлял Богородицу, святых и церковные праздники. В это же время, как сообщает О. Савчук, кроснянин сплотил вокруг себя молодых литераторов Яна Вислицкого, Александра Сухтена, Яна Дантишка и создал собственную поэтическую школу, заложив тем самым фундамент ренессансной латиноязычной поэзии, принадлежащей культурному наследию Польши и Украины. Его ученики чествовали своего наставника теплыми стихотворными посвящениями, а Ян Вислицкий именовал его «украшением руских мужей».

Упоминание «руских мужей» в посвященных Павлу стихах объясняется тем обстоятельством, что сам кроснянин гордо именовал себя русином. Именно так он подписал свой стихотворный сборник, вышедший в 1509 г. в Вене и имевший по тогдашнему обычаю длинное и витиеватое название: «Павла Русина из Кросна магистра свободных искусств и очень приятного поэта, панегирики к божественному Владиславу, победоносному королю Паннонии, и святому Станиславу, знаменитому епископу и мученику Польши, и много других песен в дополнение, составленных не без большой приятности». Один из экземпляров этого поэтического сборника хранится в настоящее время в Львовской научной библиотеке им. В. Стефаника. Таким же именем «Павел Русин из Кросно» были подписаны некоторые книги из собранной поэтом библиотеки, ставшей в последствии достоянием Краковского университета. Русином именовали его и современники, о чем кроснянин упоминает в одном из своих стихотворений «Павел…тот, кого Русином вся смышленая группа охотно именует». Подобная демонстрация связи с «малой родиной», подчеркнутая Павлом своей фамилией, не была уникальным явлением для тех времен. Немало писавших на латыни поэтов использовали вместо родовых новые фамилии, образованные от названия родного города, местности или страны. Выли среди них и те, кто подобно Павлу из Кросно именовали себя «Русином», «Рутенцем», «Роксоланом». Использование указанных фамилий, как замечает тот же Савчук, не означало, что ее обладатель был непременно русином по происхождению. Но использование слов «Русин», «Рутенец», «Роксолан» являлось безусловным подтверждением того факта, что носивший такую фамилию автор родился или проживал в Руском воеводстве Короны, или восточных польских воеводствах, где преобладало русинское население. Это обстоятельство и дает исследователям основание считать произведения таких авторов, как Павел Русин органичной частью европейской поэзии гуманистов и «латинским крылом» украинской художественной литературы. Возвращаясь же к судьбе Павла Русина, сообщим, что его жизненный путь неожиданно прервался в 1517 г. В тот год, спасаясь от начавшейся в Кракове эпидемии чумы, поэт выехал в Венгрию, после чего его следы потерялись. Предполагается, что эпидемия все-таки догнала кроснянина в дороге, и он умер, не добравшись до цели своего путешествия.

Характеристика литературных произведений, оказавших влияние на развитие культуры юго-западной Руси и формирование ее образа в глазах европейской общественности XVI в. будет не полной, если не упомянуть о вышедшей в 1517 г. книге краковского каноника Мацея Меховского «Трактат о двух Сарматиях, Азиатской и Европейской». К Европейской Сарматии Меховский относил народы, живущие между Вислой и Доном, а Азиатскую поместил на пространстве от Дона до Каспийского моря, отметив, что там «живет много татарских племен». Несомненно, одной из главных заслуг автора «Трактата о двух Сарматиях» стало то, что наряду с произведениями Я. Длугоша, М. Бельского, М. Кромера его книга способствовала формированию идеологии сарматизма[17], изменившей многие сферы жизни русинской знати и всей шляхты Польского и Литовского государств. Но произойдет это несколько позднее, а сразу после выхода из типографии читатели не могли не обратить внимания на содержавшиеся в работе Меховского, описания Киевщины и Подолья. Как пишет Н. Яковенко «Трактат» стал едва ли не первым произведением, в котором степи Поднепровья приобретают уже знакомый нам образ «…бесконечной плодородной равнины, которая течет молоком и медом, где рыба появляется «из божьей росы», пшеница родит сама по себе без посева, а трава растет так буйно, что по ней нельзя проехать возом». Приводит Меховский и понятие «козак», истолковывая его как «холоп, подданный, бродяга пеший или конный». Такое толкование данного термина стало традиционным для польских авторов, но это не означало, что в среде козаков были исключительно деклассированные элементы, добывавшие себе средства для существования бродяжничеством. Комментируя определение, данное Меховским козакам, В. Щербак обращает внимание на то обстоятельство, что в Польше холопом (хлопом) называли каждого не имеющего герба. Даже боярина, который шел козаковать, летописцы часто записывали в свои хроники хлопами со слов его разгневанного хозяина.

Интересно также отметить, что, несмотря на общность языка (славянского, как называет его Меховский) автор «Трактата о двух Сарматиях» недвусмысленно отделяет рутенов (русинов) от московитов, подчеркивая, что они являются двумя отдельными народами. Как и упоминавшиеся ранее «Записки о Московитских делах» С. Герберштейна произведение Меховского пользовалось большой популярностью, переводилось на многие европейские языки и за одно только XVI в. переиздавалось 16 раз. Благодаря М. Меховскому, а также авторам других историко-географических книг и мемуаров, в сознании средневековых читателей Польши и других европейских стран прочно укоренился образ Украины как обширного, малозаселенного края с плодородными землями и благодатным климатом.

* * *

В конце декабря 1517 г. из итальянского города Бари отправилась внушительная колонна карет, колясок и возов, которые должны были доставить в Краков новую королеву Польши и ее приданое. Вместе с Боной Сфорцей выехали свыше 300 итальянцев свиты принцессы, и польские послы, отправленные королем Сигизмундом за его невестой. Отъезду Боны из Италии предшествовал проведенный 6 декабря ксендзом Канарским обряд венчания, на котором невеста была одета в красивое и очень дорогое обшитое золотыми бляшками платье, а жениха замещал один из послов Ягеллона калишский комендант С. Остророг. Затем последовали растянувшиеся на двадцать дней пышные приемы, балы и турниры. Очарованные внешностью Боны и итальянскими порядками послы сообщали Сигизмунду, что невеста скорее напоминает богиню, чем земную женщину. По их описанию Принцесса была невысокого роста, с ровными и белыми зубами, волосы имела светлые, а ресницы и брови очень темные, «руки, красивеє которых найти невозможно», «по ангельски прекрасные глаза» и тонкую талию. В подтверждение своих слов послы выслали Сигизмунду туфлю Боны и данные о размерах ее тела. Очевидно, в своих описаниях будущей королевы послы не слишком преувеличивали ее достоинства. Судя по изображениям, в молодые годы Бона Сфорца была достаточно миловидна, хотя вряд ли относилась к первым красавицам. Но благодаря живости ума, непосредственному характеру и прекрасному воспитанию — она обучалась латыни, истории, богословию, праву, географии, философии, математике, музыке, прекрасно танцевала — принцесса с лихвой компенсировала недостатки своей внешности, если таковые имелись. Отпечаток на характер и поведение Боны наложил и тот образ жизни, который она вела на родине. Балы, театральные представления, игры, маскарады и другие развлечения, сочетались у высшей итальянской аристократии с известной свободой нравов. Как пишет Э. Рудзки, мать Боны, вдовствующая герцогиня Изабелла и другие ее ближайшие родственницы не скрывали своих увлечений, а саму принцессу учили, «что нужно узнать мужчин, чтобы смочь ими управлять». Такое отношение к сильному полу подразумевал практичный подход итальянок и к другим сторонам жизни. К примеру, Бона любила украшения не только за то, что они были произведениями искусства, но за их немалую стоимость. Все эти обстоятельства и способствовали формированию у миланской принцессы таких черт и свойств характера, которые позволили ей стать в будущем одной из самых незаурядных и знаменитых польских королев.

11 апреля 1518 г. поезд с Боной Сфорцей пересек польскую границу. Через четыре дня в той же самой деревне Моравицы под Краковом, где шестью годами ранее Ягеллон впервые увидел свою первую жену Барбару Заполья, произошла встреча королевской четы. Сигизмунд в окружении сановников, среди которых был и великий литовский гетман К. Острожский, ожидал жену перед красным шатром на высланном пурпурным сукном поле. Приблизившись, Бона поцеловала королю руку, а Ягеллон прижал ее голову к груди. В приветственной речи на латыни, с которой к новой государыне обратился архиепископ Гнезненский и примас Польши Ян Лаский, недвусмысленно говорилось о том, что польский народ ждет рождения наследника. От имени дам Рону поздравила княгиня Анна Мазовецкая, которой так и не посчастливилось стать польской королевой. В честь прибытия супруги государя прогремели пушечные залпы, и встречавшие знатные особы вместе с гостями двинулись длинной колонной через Флорентийские ворота Кракова в Вавель. 18 апреля начались свадебные торжества. Бона была коронована, и супруги провели свой первый, растянувшийся на восемь часов официальный прием. На следующий день был дан бал, который открыла Бона танцем с одним из своих придворных. Вечером того же дня гости проводили королевскую пару в спальню, а на утро по обычаю, королева получила от мужа ценные подарки. Но очевидно подарки короля не были только данью традиции, поскольку, по мнению историков, Сигизмунду сразу понравилась его вторая жена. Вскоре после приезда в Польшу королева Бона забеременела, и у Ягеллона появилась надежда на рождение наследника.

В ходе свадебных торжеств наряду с другими гостями богатые подарки Боне преподнес и князь Острожский, а отряды литовского гетмана прошли парадным маршем через польскую столицу. Благодаря видному положению, которое Константин Иванович занимал в окружении короля его участие в свадьбе не прошло незамеченным. Как сообщает В. Ульяновский, в известной поэме Яна Дантишка «Epithalamium Reginae Вопае», писанной в честь бракосочетания Сигизмунда и Воны, Острожский был изображен как отважный и в то же время мудрый полководец, верный слуга отчизны и короля. В целом в 1518 г. великий литовский гетман достаточно долгое время провел при королевском дворе в Кракове.

Бона Сфорца. Портрет неизвестного автора

Связано это было не только с королевской свадьбой, но и с тем, что князь Константин возглавлял литовское посольство, обсуждавшее с монархом вопрос о более эффективном военном взаимодействии с поляками на восточных границах. Получил гетман и очередные пожалования от Сигизмунда, а также добился подтверждения принадлежности его жене Татьяне владений ее бабки княгини М. С. Ровенской. В составе этого богатейшего наследства Острожским достались Ровно, Козин, Колодное, Маневичи, а всего около шестидесяти имений. Увеличив и без того огромное состояние в том же году князь Константин основал на реке Кропивне — месте победы над московитянами — Никольский монастырь. Как предполагает Ульяновский, обещание построить такой монастырь, вероятно, было частью обета, данного великим гетманом перед битвой под Оршей.

* * *

Стремление литовцев улучшить взаимодействие с поляками при отражении нападений московитян объяснялось сохранявшимся напряжением на восточной границе. В июне 1518 г. Москва возобновила боевые действия. Новгородские и псковские полки во главе с В. В. Шуйским, насчитывавшие по сведениям Хроники Бельских до 7 000 человек с мощной артиллерией осадили Полоцк. Другие московские войска, действуя на разных направлениях, совершили набег на Молодечно и окрестности Вильно, опустошили окрестности Витебска, Минска, Слуцка и Могилева. Однако под Полоцком достичь какого-либо успеха московитянам не удалось. Осада и артиллерийский обстрел этой крепости, оборонительные сооружения которой литовцы усилили в начале XVI в., результата не дали. По описанию С. Герберштейна полоцкий воевода Альберт Гаштольд, «…вышедши в одну ночь и перешел реку, зажег кучу сена, которое собрали московиты ради долгой осады, и напал на неприятелей: одни из них погибли от меча, другие потонули в бегстве, третьи были взяты в плен, немногие спаслись». Подошедшее на помощь Полоцку литовское войско напало на другой отряд московитян. Одновременно Гаштольд ударил в тыл противнику, московские полки не выдержали натиска с двух сторон и отступили. 11 сентября, сняв осаду Полоцка и очевидно потеряв всю свою артиллерию, Василий Шуйский с уцелевшим войском вернулся к Вязьме. Война, искусственно оживляемая то с одной, то с другой стороны, догорала, ни принося противникам ничего, кроме бессмысленных людских потерь. В тоже время стало очевидным, что после овладения Смоленском в качестве главной цели своих нападений Москва определила Полоцк, являвшийся крупным торговым и оборонным центром на северо-востоке Литовского государства.

Не добившись успехов на западе, Москва предприняла очередную попытку усилить свое влияние на восточном направлении. В декабре 1518 г. скончался обессиленный долгой и мучительной болезнью казанский хан Мухаммед-Эмин. О болезни не имевшего сыновей хана было известно давно, и Василий III загодя готовился к смене власти в Казани. Официальным наследником Мухаммед-Эмина являлся его младший брат Абд-уль-Лятиф, долгое время содержавшийся в Московии на положении пленника. Однако, по мнению московских властей успевший проявить свою политическую самостоятельность Абд-уль-Лятиф на роль правителя Казанского ханства не годился. В конце 1517 г. когда стала очевидна скорая кончина Мухаммед-Эмина, Абд-уль-Лятиф получил от Василия III в кормление подмосковную Каширу и вскоре внезапно умер. Странная своевременность смерти Абд-уль-Лятифа вызвала подозрения в его отравлении. В частности Герберштейн сообщал в своих записках, что наследник казанского трона был отравлен ближайшим советником Василия III М. Ю. Захарьиным. С целью опровержения распространившихся слухов московитянам даже пришлось допустить к смертному ложу Абд-уль-Лятифа крымского представителя, после чего тело умершего оправили в Казань для захоронения. Подозрения остались подозрениями, прямых доказательств причастности Москвы к кончине Абд-уль-Лятифа не было и следовало определиться с наследником умиравшего Мухаммед-Эмина. Покойный Абд-уль-Лятиф, как и его брат сыновей не имел, и по существующему среди Чингизидов обычаю наследниками казанского хана должны были стать его ближайшие родственники крымские Гиреи. Младший из сыновей Менгли-Гирея Сахиб с детства рассматривался, как возможный приемник Мухаммед-Эмина. Руководствуясь этими обстоятельствами, Мехмед-Гирей сообщил Василию, что после смерти Мухаммед-Эмина в Казань будет отправлен его брат. Московский повелитель, не желая раньше времени раскрывать свои замыслы, в ответ промолчал, а сам в тайне готовил казанцам в правители другого кандидата. Одновременно Москва с помощью богатых подарков и денег старалась расстроить союз между королем Сигизмундом и крымским ханом.

Когда весть о смерти Мухаммед-Эмина достигла Крыма, Сахиб-Гирей стал готовиться к выезду в Казань. Но тут произошло еще одно, крайне своевременное с точки зрения интересов Москвы событие — недовольный своим положением калга Ахмед-Гирей поднял мятеж. Не получив реальной помощи от Василия III и зная о неприязни, которую испытывал к его брату султан Селим I, калга установил контакты с османами. Содержание переговоров Ахмеда с турками тщательно скрывалось, но в январе 1519 г. тайна открылась: калга отправил в Стамбул своего сына с просьбой о военной помощи против хана Мехмед-Гирея. Являясь наследником крымского трона, Ахмед, очевидно, рассчитывал с помощью османов и поддержавшего его бейлика одного из знатных татарских родов Ширин, свергнуть Мехмеда с престола. Это был открытый бунт против хана и на сей раз, учитывая масштабы нависшей угрозы, Мехмед-Гирей не стал щадить младшего брата. По приказу хана его сыновья вышли с войсками в степь, разыскали и убили мятежника. Титул калги перешел к старшему сыну Мехмеда Бахадыр-Гирею. Султан Селим, занятый завоеванием Египта и Мекки весть о казни Ахмед-Гирея воспринял спокойно и только просил крымского хана не преследовать семью покойного.

В самой Турции примерно в тот же период произошел эпизод интересный для нашего повествования с точки зрения характеристики отношений между османами и христианским населением империи после завоевания Мехмедом II Константинополя. Враждебно относившийся к христианству султан Селим однажды предложил насильно обратить всех приверженцев «греческой» религии в мусульманство. Настроенные не столь решительно придворные осторожно доложили султану, что его предложение вряд ли будет исполнено на практике. В ответ Селим приказал, по крайней мере, конфисковать все христианские церкви в Стамбуле. Противиться воле грозного повелителя больше никто не осмелился, но о его распоряжении дали знать Константинопольскому патриарху Феолепту I. С помощью знающих юристов патриарх сумел найти трех старых янычаров, принимавших участие в штурме Константинополя в 1453 г. и привел их к султану. В беседе с Селимом Феолепт признал, что у него нет письменного фирмана Мехмеда II об охране православных церквей, поскольку документ сгорел во время пожара в патриаршей резиденции, о Однако — пишет С. Рансимен — трясущиеся от старости янычары поклялись Селиму на Коране, что они находились среди телохранителей султана-завоевателя перед его триумфальным въездом в город и что они видели знатных греков из различных частей города, принесших султану ключи от своих кварталов в знак их капитуляции, поэтому, мол, Мехмед разрешил им сохранить свои церкви. Султан Селим удовлетворился этими показаниями и даже разрешил христианам вновь открыть две или три церкви (названия их остались неизвестными), закрытые перед этим его чиновниками». Договоренности, выработанные султаном Мехмедом II и Геннадием Схоларием вскоре после завоевания турками Константинополя о статусе и правах «греческой» церкви в Османской империи удалось сохранить.

* * *

18 января 1519 г. в Польше королева Бона родила дочь, названную в честь бабки по матери Изабеллой. Сигизмунд, отец двух дочерей от первого брака, не скрывал своего разочарования. Но отношений между супругами рождение Изабеллы не испортило и к концу того же года Бона, которая была твердо настроена дать королю наследника и тем самым упрочить свое положение, вновь была беременна. Следует также отметить, что королева проявляла заботу не только о своем ребенке, но и о дочерях Сигизмунда от первого брака. С пониманием Бона относилась и к наличию у короля внебрачных детей от Катаржины Тельничанки. В немалой степени толерантное отношение королевы к другим детям Ягеллона объяснялось обычаями ее родины, где зачастую даже внебрачные отпрыски знатных родов могли занимать высокое положение в обществе и носить фамилии своих отцов. Сам Сигизмунд продолжал оказывать внимание всем своим детям и в том же году его старший внебрачный сын Ян не без помощи отца стал католическим епископом Вильно.

В сфере международных отношений 1519 г. ознаменовался для Сигизмунда неожиданным присоединением Крымского юрта к враждебной королю коалиции Московии и Тевтонского ордена. Хан Мехмед-Гирей уступая давлению Василия III, решил нарушить союзные обязательства перед Ягеллоном, что принесло новую волну бедствий на земли юго-западной Руси. В июле 1519 г. скоординировав свои действия, Крымское ханство и Московия начали боевые действия против Польши и Литвы. В оправдание нападения на владения польского короля крымский правитель сослался на поход козаков во главе с П. Лянцкоронским под Очаков трехлетней давности. Во главе 40 тысяч воинов (по оценкам хронистов и летописцев того времени 80 тысяч) калга Бахадыр-Гирей прошел огнем и мечом по волынским, львовским, белзким и люблинским землям, пленил, по оценке Карамзина, «60 000 жителей, умертвил еще более», и с богатой добычей повернул назад. В районе городка Сокаль на Галичине крымчаков нагнали наспех собранные отряды польской и галицкой шляхты, но нападать на противника не стали. Вскоре к полякам и галичанам присоединился великий литовский гетман К. Острожский с двумя тысячами волынян и принял на себя командование объединенным войском. Общее количество польских и русинских воинов составляло по разным оценкам от 5 до 7 тысяч человек. Учитывая огромный численный перевес расположившихся на противоположном высоком берегу Буга татар, Острожский намеревался придерживаться своей излюбленной, не раз опробованной на деле тактики. По описанию Герберштейна великий гетман предпочитал не атаковать главные силы крымчаков во время их вторжения, а скрытно преследовать обремененных добычей татар при их возвращении в степь. Когда крымчаки достигали безопасного, по их мнению места и, не видя противника «распускали лошадей на пастбища, закалывали животных, ели и предавались сну», тогда князь Константин «нападал на них на рассвете и наносил им огромное поражение».

Тактика старого гетмана и его советы дождаться подхода 500 всадников Яна Тарновского и дополнительных сил из Литвы и Подолья, не устроили амбициозную польскую и галицкую молодежь, возглавляемую совладельцем Одеського замка Федериком Гербуртом. Предложение Острожского выбрать более благоприятное место и время для атаки противника они восприняли, как желание князя «перенять» у них славу победителей. В отличие от битвы под Вишневцем урегулировать разногласия между союзниками не удалось — поляки, по словам Хроники Литовской и Жмойтской, «не хот?ли слухати рады здоровой князя Константина Острозского». 2 августа 1519 г. отряд Ф. Гербурта, увлекая за собой основную часть войска, начал форсирование Буга. Неподготовленная переправа шла с трудом; поляки и галичане несли потери под обстрелом расположившихся на высоком берегу татар. Гетману Острожскому пришлось вступить в бой в крайне невыгодных условиях и его воины,«… з шанцов албо з обозу выходячи, татар от себе отбивали и пречь отогнали». Затем, видя тяжелое положение поляков и галичан, князь Константин во главе волынян напал на крымчаков с тыла, оттянул противника на себя и позволил союзникам выбраться на берег.

Однако промахи, допущенные в начале сражения, исправить было уже нельзя. Используя свое численное превосходство и умение искусно маневрировать на поле боя, татары заманили поляков на оставшееся от Сокаля пожарище, а затем окружили отряды союзников и приступили к их уничтожению. Видя, что битва проиграна, гетман Острожский, объединив вокруг себя отряды подольского воеводы М. Каменецкого, королевского маршалка и львовской старосты С. Ходецкого и другие уцелевшие хоругви, пробился из окружения и укрылся в Сокальском замке. Сообщая о результатах сражения, автор летописи Рачинского отмечает: «…билися с татары у Сокаля, преможени и побити суть нашы от великости татаров». В хронике А. Гваньини приводятся конкретные данные о потерях противников в битве под Сокалем. По его сведениям войско союзников потеряло убитыми 1 200 человек, а татары — 4 000 человек. Также известно, что среди погибших в ходе сражения были проявивший излишнюю горячность Ф. Гербурт, трое русинских князей, представители многих знатных польских семейств и большое количество галицкой и волынской шляхты. Многие из воинов союзного войска попали в плен. Для главнокомандующего союзным войском шестидесятилетнего великого гетмана Острожского это была вторая после Опочки крупная неудача. Но даже такие горькие поражения, пишет Н. Яковенко, не затмевали славу Константина Ивановича в глазах современников и он по-прежнему являлся одним из самых влиятельных и знаменитых людей Литовского государства.

Тем временем на восточном направлении литвинам приходилось отражать наступление московских войск. Как и в предшествующий год московитяне двинулись мимо Орши по направлению Молодечно, Могилев, Минск и дошли до окрестностей Вильно. Другие московские отряды действовали в районе Витебска и Полоцка, «у Витебска посад пожгли и острог взяли и людей много побили, а иных поймали». Из-за нападения Бахадыр-Гирея, оттянувшего силы Литвы на юг, Вильно не располагало полевым войском в полосе наступления врага и ограничивалось защитой хорошо укрепленных городов и замков. В свою очередь московские воеводы не пытались идти на штурм крепостей и, довольствовались разграблением территории, убийствами и захватами в плен мирных жителей. По словам Карамзина, готовившийся к войне с Польским королевством великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт просил Василия III продолжить наступление вплоть до Мазовии, где они могли бы соединить свои войска. Но Москва, очевидно, не располагала силами для такого глубокого рейда и ее воеводы, разорив всю восточную часть Великого княжества Литовского, отступили на свою территорию. К счастью для короля Сигизмунда и его подданных планы о совместных действиях трех главных противников Польши и Литвы: Крымского ханства, Московии и Тевтонского ордена не были реализованы в полном объеме.

Одержав громкую победу под Сокалем, калга Бахадыр-Гирей возвратился в Крым, по словам Карамзина, «…с торжеством счастливого разбойника, покрытый кровию и пеплом». Однако на самом полуострове сохранялась тревожная обстановка, вызванная появлением нового, ранее неведомого врага. В прикаспийские степи вторглось огромное войско казахов, которое вытеснило ногайцев с их привычных мест кочевий. Спасаясь от казахского нашествия, ногайцы были вынуждены переправляться через Волгу, подвергаясь при этом нападениям хаджи-тарханского хана. Попросив убежища у крымского повелителя, ногайцы тысячами перебирались в его владения. Опасаясь союза между казахами и Хаджи-тарханским ханством, Мехмед-Гирей отложил многие спешные дела, в том числе и отправку младшего брата Сахиба в Казань.

Ситуация прояснилась только через несколько месяцев, когда стало очевидным, что казахи не намерены переправляться на западный берег Волги. Но к тому времени давно поджидавшая своего часа Московия, воспользовавшись промедлением Крыма, возвела на казанский престол своего ставленника. Новым казанским ханом стал тринадцатилетний касимовский царевич Шах-Али, являвшийся родственником последнего хана Большой Орды Ших-Ахмата. Прибыв в Казань под охраной московского военного отряда, несовершеннолетний царевич немедленно подписал вассальный договор с Василием III. Таким образом, Москве удалось не только восстановить зависимость Казанского ханства, но и взять его под свой контроль, поскольку без военной поддержки московитян Шах-Али не мог удержаться на своем троне. Крымские послы в Москве возмущались назначением Шах-Али, но бояре лицемерно отвечали, что казанцы отказались от брата Мехмед-Гирея и потребовали себе в ханы Шах-Али. Первый раунд борьбы за Казанское ханство Гиреи проиграли.

* * *

В конце 1519 г. многолетний кризис в отношениях между Польским королевством и Тевтонским орденом перешел в открытую войну. После провала миссии С. Герберштейна в Москве, император Максимилиан усилил давление на великого магистра Альбрехта с целью предотвращения войны между Орденом и Короной, которая была на руку Василию III. В свою очередь, король Сигизмунд настаивая на своих правах сюзерена над государством крестоносцев, требовал от великого магистра принести клятву верности. Но несмотря на дипломатическое давление со стороны двух монархов и миролюбивые советы ливонского магистра В. Плеттенберга, амбиционный Альбрехт отказывался признать Себя вассалом польского короля и продолжал подготовку к войне. Наконец терпение Ягеллона истощилось. 11 декабря 1519 г. польский сейм принял решение о начале войны с Орденом и введении новых налогов для найма жолнеров. Набрав около четырех тысяч наемников, и оставив беременную Бону на попечении придворных, Сигизмунд выехал в Торунь. Город, в котором, начиная с 1410 г. подписывались договоры между Польским королевством и Тевтонским орденом, стал ставкой короля на период боевых действий против крестоносцев. В начавшейся войне Польша могла рассчитывать только на свои силы, поскольку основные литовские силы были скованы отражением нападений союзников крестоносцев — Московии и Крыма. Вместе с тем Евреиновская летопись сообщает, что когда «…встал на короля Жикгимонта мистр прускии с войском своим, и король собрал войско и пошол до Торуна, и много из Литвы шло на свою хорчь княжат и панят с паном Юрьем Никулаевичем Родивилом». Выражение «на свою хорчь» означало, что литовские «княжата и панята» во главе с Ю. Радзивиллом отправились в поход против тевтонов по своей инициативе и за свой счет. Точное количество литовских добровольцев неизвестно, но их помощь Короне в борьбе с Орденом не осталась незамеченной.

На первом этапе боев польские войска, наступая общим направлением на Кенигсберг, осадили несколько крепостей, а польские корабли начали блокаду принадлежавших Ордену портов. По описанию Л. А. Арбузова «…успехи Альбрехта были ничтожны, зато поляки наводнили весь край». Обещанные Василием III субсидии, продолжает Арбузов, «…на которые Альбрехт твердо рассчитывал, никогда не были уплачены, так как и Альбрехт не исполнил своих обязательств и не вел и не мог вести войну с Польшей энергично». Со своей стороны Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев утверждают, что Василий III послал великому магистру серебра на 14 000 червонцев для содержания одной тысячи наемников, «…но с одною этою помощию ослабевший Орден не мог противиться Сигизмунду». Скептически классики российской исторической науки оценивают и боевые возможности самого Ордена. В частности Карамзин пишет: «Пламенный дух сего воинственного братства, освященного верю и добродетелию, памятного великодушием и славою первых его основателей, угас в странах Севера; богатство не заменяет доблести, и рыцари-владетели, некогда сильные презрением жизни, в избытке ее приятностей увидели свою слабость». В силу указанных причин Альбрехт, «…предводительствовал не тысячами, а сотнями… сражаясь мужественно, уступал многочисленности неприятелей и едва защитил Кенингсберг».

Безусловно, лучшей помощью крестоносцам со стороны Московии могли стать боевые действия на востоке. Такие действия войска Василия III действительно предпринимали, совершив несколько нападений на литовскую территорию со стороны Новгорода, Пскова, Смоленска и Стародуба. Но каких-либо заметных успехов московитянам эти атаки не принесли, и, по словам Соловьева, были предприняты с исключительной целью …побудить Сигизмунда к миру, которого сильно желали в Москве». По оценке историка восьмилетняя война была очень тяжела для Московии «…при тогдашнем положении ее ратных сил и финансов». А потому на рубеже 1519–1520 гг. параллельно с обещаниями помощи Тевтонскому ордену, Москва приступила к поискам контактов для переговоров с Литвой. По инициативе Василия III боярин Григорий Федорович отправил своего слугу к канцлеру и Виленскому воеводе Николаю Радзивиллу с сообщением о том, что если король хочет мира, то может прислать своих послов в Москву. В марте Радзивилл ответил, что Сигизмунд выдал опасную грамоту для послов, и она отослана в Москву. Таким образом, задолго до начала летней кампании 1520 г. стало очевидно, что Москва не будет предпринимать масштабных боевых действий против Литвы.

Тем временем, польские войска под командованием великого коронного гетмана Н. Фирлея пытались сломить сопротивление крестоносцев. Театр военных действий в Пруссии характеризовался большим количеством хорошо укрепленных замков, взять которые без отстававшей осадной артиллерии поляки не могли. Казалось, что стороны втянулись в длительный, вялотекущий конфликт, но в июле 1520 г. надеясь на скорое прибытие помощи из Германии, тевтоны перешли в наступление. Бои шли как на территориях, которые некогда подчинялись крестоносцам, так и в Мазовии. О сложности ситуации свидетельствует тот факт, что король Сигизмунд не мог оставить свою ставку в Тору ни и выехать в Краков, где Бона дохаживала последние недели беременности. В августе после появления на стороне Ордена многотысячных отрядов немецких наемников обстановка обострилась еще больше. Используя появившееся у них численное преимущество, тевтоны нанесли удар по землям Великой Польши. В случае развития наступления крестоносцев на данном направлении польская группировка в Восточной Пруссии оказалась бы отрезанной от своей территории, что привело бы к проигрышу королевскими войсками летней кампании, а возможно и всей войны.

В разгар боев с тевтонами из Кракова поступило радостное известие: 1 августа королева Бона благополучно родила долгожданного наследника. По преданию, сообщение о рождении сына королю Сигизмунду доставил калишский воевода Ян Заремба. Уговорив состоявшую в свите королевы дочь в случае рояедения мальчика вывесить из окна Вавеля красное полотнище, Заремба отправился в путь сразу после появления условленного сигнала и первым сообщил государю весть, которую тот с нетерпением ожидал. Ровно через месяц после рождения принца в отсутствие занятого на войне короля, состоялось крещение маленького Ягеллона, и он получил имя Сигизмунд-Август. Обращая внимание на двойное имя наследного принца, летопись Рачинского пишет: «Уродилъся королю Жыкгимонту сын с королевое Боны, которому имя дано Жыкгиионт вторыи, а прыложывшы до того имя цэсарское Август, названо его Жыкгимонт Август». По мнению воспитанной на античной истории Боны, заимствованное у древнеримских императоров имя Август должно было предвещать ее сыну великое будущее. А для короля Сигизмунда рождение наследника давало надежду на сохранение престолов Польши и Литвы за его потомками, и свидетельствовало об укреплении положения всей династии Ягеллонов. Отныне продолжение основанного некогда Владиславом-Ягайло могучего королевского рода было связано не только с малолетним монархом Венгрии и Чехии Людовиком, но и с новорожденным польским принцем Сигизмундом Августом. Самого принца, с появлением которого родители связывали столь большие надежды, польский король и великий литовский князь Сигизмунд смог увидеть только через девять месяцев после его рождения.

Пока на западе шли бои между польскими войсками и крестоносцами, Литва пыталась прийти к мирному соглашению с Московией. В августе 1520 г. литовские послы Я. Костевич и Б. Боговитинович прибыли в Москву, где были встречены обычными претензиями на все русинские города Литвы и требованиями вознаграждения за бесчестие, нанесенное княгине Елене. Литовские представители настаивали на возвращении Смоленска; склонности к компромиссу стороны вновь не проявили и к началу сентября переговоры зашли в тупик. Но, ни Вильно, ни Москва сил для продолжения войны не имели, а потому было условлено возобновить переговоры через шесть месяцев, в течение которых боевых действий не вести.

В том же году завершились успехом усилия дипломатов литовско-польского монарха по привлечению на свою сторону Крымского ханства. После победы татар под Сокалем среди крымской знати широко распространились намерения совершить новое большое нападение на земли Ягеллона. В таких условиях склонить Мехмед-Гирея к миру было крайне сложно, хан требовал от представителей короля все больших «поминок». Известно, что участвовавший в переговорах с крымчаками писарь Михаил Коптя не только истратил на подарки татарам все выданные ему для этих целей деньги, но и вложил значительную часть собственных средств. Кроме того Копте пришлось кормить за свой счет крымское посольство численностью до шестидесяти человек при сопровождении его к королю Сигизмунду. После окончания поручения сильно издержавшийся Коптя обратился к монарху с просьбой о возмещении затрат путем пожалования его отцу Луцкой или Владимирской православной епископской кафедры, в зависимости от того, какая из них станет раньше вакантной. Сообщая об этом эпизоде, митрополит Макарий с возмущением пишет, что Сигизмунд охотно согласился с предложением Копти, хотя это и нарушало утвержденные королем решения Собора Киевской и Галицкой митрополий 1509 г., запрещавшие определять при жизни действующего владыки кому перейдет кафедра после его смерти. Кроме того, таким решением Ягеллон фактически отстранил церковных иерархов и верующих от участия в выдвижении и избрании нового епископа для одной из указанных кафедр. Возмущение православного автора таким поступком короля является вполне понятным, но представляется, что в условиях войны вряд ли можно было ожидать от лихорадочно изыскивавшего средства на содержание войск католического монарха, соблюдения правил православной церкви. В оправдание короля можно также сослаться на то обстоятельство, что средства, необходимые для склонения к миру Крымского ханства, тем или иным способом были собраны, что способствовало избавлению православных подданных Ягеллона от многих нападений степняков.

Следует также добавить, что определенную роль в «уступчивости» татар сыграли и меры, которые литовско-польский монарх принял для непосредственной защиты границ своих государств с южного направления. В том же 1520 г. в разгар войны с тевтонами Ягеллон приказал, «тысячу коней и дворян на пенязи принять и по украинным замкам расположить», при этом тысяча золотых «половину готовыми пенязями, половину сукнами» была направлена на содержание жолнеров в Киеве. В конце года, рассчитывая на то, что в ожидании посольства из Крыма пограничные силы Великого княжества ослабили внимание, татары предприняли нападение на Подолье, Волынь и Киевщину. Но как отмечает Б. Черкас, горькие уроки 1519 г. не прошли даром и пограничные войска Литвы и Польши, «…действовали согласованно: 2-тысячное татарское войско на Подолье встретили и разгромили объединенным корпусом из 600 воинов». Под воздействием финансовых и военных «аргументов» Сигизмунда хан Мехмед-Гирей не только согласился на мир с литовско-польским монархом, но и была достигнута договоренность о совместных действиях против Московии.

Обезопасив подвластные ему страны от нападений с востока и юга, находившийся в Торуни Ягеллон сосредоточил усилия на войне с Тевтонским орденом. Летне-осеннее наступление крестоносцев Сигизмунд парировал с помощью собранного по его приказу «посполитого рушения». В ноябре наемные войска Ордена осадили Гданьск, но, по словам Карамзина, «…рассеялись, не имея съестных запасов, ни вестей от Магистра». Выяснилось, что тевтоны не имели денег для выплат многотысячным контингентам наемников и те, отказавшись воевать, покинули боевые позиции. Зимой 1520–1521 гг. пагубные для Ордена последствия войны проявились в полной мере. Страна была опустошена, из-за потерь от голода, эпидемий и боевых действий сократилась численность населения. Хозяйство рыцарского государства пришло в глубокий упадок, казна опустела. Бюргерство отказывалось поддерживать воинственную политику Альбрехта, что объяснялось как обрушившимися на страну трудностями, так и распутным образом жизни многих рыцарей-монахов. Тевтонский орден стоял на пороге краха и поглощения всей его территории Польским королевством. Таким образом, сделанные несколько лет назад В. Плеттенбергом предсказания о результатах войны между Орденом и Короной сбывались. Однако великий магистр Альбрехт, осознавая неизбежность военного поражения, по-прежнему видел выход из многолетнего кризиса в отношениях с Польшей в обретении Орденом политической независимости.

В Польском королевстве, пострадавшем от военных действий в меньшей степени, положение было значительно лучше, однако и там нарастали финансовые и внешнеполитические трудности. Король Сигизмунд и его приближенные твердо стояли на позиции незыблемости положений Торуньского договора 1466 г., по которому Тевтонский орден признал себя вассалом Короны. Вместе с тем в высших эшелонах власти Польши вызревало понимание рисков, связанных с чисто военным разрешением конфликта и разгрома Ордена. В случае полного краха Тевтонского государства и усиления Польского королевства Краков мог вновь столкнуться с враждебной позицией Священной Римской империи и тем самым подтолкнуть Вену к новому союзу с Московией и Ливонским орденом. Обеим сторонам требовалась передышка, и 5 апреля 1521 г. в Торуни был подписан договор о четырехлетием перемирии. Соглашение, зафиксировавшее status quo на момент прекращения боевых действий, не удовлетворяло ни Орден, ни Польшу и оба участника конфликта рассчитывали за время перемирия усилить свои позиции. По этой причине на следующий год после прекращения боевых действий Альбрехт уедет в Западную Европу искать помощи у германского императора и немецких князей. А проявивший в конфликте с Орденом твердость и благоразумие Ягеллон в мае 1521 г. вернулся в Краков, где и увидел своего сына Сигизмунда-Августа. Последний эпизод трехвекового противоборства между Польским королевством и Тевтонским орденом был завершен, но его участники об этом еще не знали.