Глава LIV. Борьба за Полотчину и Лебедевский съезд

После завершения строительства крепости Усвят московитяне продолжили возведение новых укреплений на Полотчине. В октябре 1566 г. в устье реки Улла появился одноименный замок, имевший важное стратегическое значение. Прикрывая Полоцк со стороны Витебска, указанный замок контролировал путь по реке Западная Двина между этими городами, а соответственно и значительную часть территории левобережной Полотчины. Для литовских властей появление у московитян указанного укрепления было особенно неприятным, так как они планировали сами занять столь выгодное место, но противник их опередил. Замысел Москвы был очевиден — путем строительства крепостей явочным порядком расширить зону оккупации, в результате чего проживавшее поблизости население будет вынуждено «государю царю и великому князю служити». Дипломатические протесты Вильно по данному поводу моковитяне игнорировали, заявляя, что вся Полоцкая земля принадлежит им, а потому «…мы в своей вотчине городы где хотим, тут ставим». Чтобы не утратить контроль над всей Полотчиной великий гетман Г. Ходкевич предложил начать строительство собственных опорных пунктов. Прежде всего, следовало достроить замок в Вороночском городище, где размещался литовский гарнизон. Кроме того в Полоцкой земле был значительно усилен контингент наемников. Принятые литовцами меры оказались крайне своевременными. В октябре царские войска атаковали недостроенный замок в Вороноче, прикрывавший дорогу на Вильно, но добиться успеха не смогли. На строительство московитянами новых укреплений эта неудача влияния не оказала, и в декабре у них появился замок Сокол, прикрывавший московские позиции со стороны литовских замков Дисны и Дрисы. Более того, разведка Литвы сообщала, что противник готовится весной следующего года перенести строительство укреплений на левобережную Полотнину, в том числе предполагает возвести два замка вблизи Дрисы. В ответ Сигизмунд-Август приказал ускорить строительство замка в Вороноче. Туда же направили роту под командованием лепельского старосты Ю. Зеновича, которая должна была препятствовать неприятелю укрепляться на р. Улле.

Возрастающая активность московитян и провал мирных переговоров требовали от литовского руководства серьезного «обмышлеванья обороны», что и стало одним из главных вопросов созванного в декабре 1566 г. в Гродно (Городно) вального сейма. Новой тактике московитян, грозившей потерей значительных территорий без боевых столкновений, литовцы решили противопоставить наступательные военные действия на территории врага с целью реванша за неудачи прошлых лет. Необычная для литовского сейма категоричность решений строилась на уверенности в успешности возглавляемой монархом военной кампании, которая в свою очередь опиралась на заявление Ягеллона, что он по просьбе «…всих станов, сойму належачих» возглавит войско. В связи с этим, пишет Янушкевич, решения Городенского сейма 1566–1567 гг. были нацелены на максимальную мобилизацию военного потенциала Великого княжества. Вновь, как и в 1563 г., в войско призывались не только конные воины, но и пехотинцы, которых следовало использовать исключительно для «…битвы и ку штурму и до потреб шанцовых». При этом один всадник должен был выставляться с каждых 10 волок либо 20 дымов, а один драб с 20 волок либо 40 дымов. В военный лагерь, помимо магнатов с их отрядами, шляхты и других, обычно призываемых групп населения, были обязаны прибыть главные урядники из регионов, лесничие и ревизоры из владений монарха, воины, выставленные частновладельческими городами и духовенством, а также взрослые цыгане. «Убогим» шляхтичам, обычно выставлявшим одного воина с 10 «служб» на сей раз предписывалось прибыть лично со снаряжением, которое они могли себе позволить. Кроме того в войско очередной раз приглашались все желающие «якого колвек стану». В совокупности это должно было обеспечить сбор «посполитого рушения» в количестве, которое Литва не могла собрать уже не одно десятилетие. Дату мобилизации и место, куда следовало явиться ополченцам, сейм не определил, оговорившись, что шляхта должна быть готова выступить в любой момент. Такие принципы земской службы, противоречившие нормам Статута, должны были действовать в течение двух ближайших лет.

Для финансирования военных расходов сейм продлил сбор серебщины на 1567 и 1568 гг. при условии, если война будет продолжаться. Ставку налога установили в размере 30 грошей с волоки в центральных районах страны и 15 грошей с «дыма» на территории будущей Украины и восточной Беларуси. Для «…лепшого порядку выбиранья того податку» избрали специальных «поборцев», которые и должны были обеспечить передачу собранных денег в казну. Одновременно сейм констатировал, что мера наказания за невыполнение воинской повинности в виде штрафа 5 коп грошей не работает, поскольку «…тая уфала и выполненье свое до сих мест не пришла». В целях усиления ответственности Сигизмунд-Август распорядился привлекать не заплативших штраф к суду, а сейм постановил впредь подвергать нарушителей наказанию в соответствии со Статутом, то есть конфисковать у них имения. Кроме того, привилегированное сословие впервые предупреждалось о возможности лишения права пользоваться шляхетскими «вольностями». Таким образом, делает вывод Янушкевич, Городенский сейм 1566–1567 гг. одобрил чрезвычайные меры по реорганизации «посполитого рушенья». Его решения засвидетельствовали готовность шляхты вести наступательную войну до победного конца и пожертвовать ради этого необходимые средства. Следует также отметить, что это был первый после 1568 г. санкционированный вальным сеймом сбор земского ополчения.

Не менее важным событием на Городенском сейме 1566–1567 гг. стало подписание унии между Великим княжеством и Задвинским герцогством. Назначение Яна Ходкевича администратором Ливонии оказалось очень удачным решением. Получивший образование в европейских университетах Ходкевич за несколько месяцев сумел убедить боявшуюся Московию ливонскую знать в необходимости окончательного присоединения к Литве. И хотя результатом этих хлопот, отмечает Л. А. Арбузов, «…должно было быть превращение Ливонии в простую провинцию Литвы, а вместе с тем нарушение данных привилегий, он достиг своей цели».

В свою очередь Гудавичюс, конкретизируя суть подписанной на Городенском сейме унии, пишет: «Земли по правую сторону Даугавы стали провинцией Великого княжества Литовского под названием Задвинье, признавшей своим правителем великого князя литовского и его наследников. Они получили возможность посылать своих представителей на сейм Литвы и пообещали от Литвы не отделяться». При этом ливонцы сохранили собственное право, немецкий язык в делопроизводстве, а также протестантскую веру, что означало довольно широкую внутреннюю автономию. Территория Задвинья была разделена на четыре округа с центрами в Риге (без самой Риги), Цесисе (Вендене), Турайде (Трейдене) и Даугавпилсе (Дюнабурге). Администратором бывшей Ливонии остался Ян Ходкевич, который на выделенные ему литовскими властями средства сумел организовать достаточно надежную оборону региона. Вольный город Рига договора не признал, но главная цель была достигнута — при заключении унии Великого княжества с Польским королевством Задвинье гарантированно оставалось частью Литвы. Таким образом, еще одно существенное препятствие на пути объединения Польши и Литвы было устранено.

* * *

С наступлением весны 1567 г. Литва начала реализацию намеченных Городенским сеймом широкомасштабных мобилизационных мероприятий. Командование наемными войсками на Полотчине поручили новому польному гетману князю Роману Сангушко, назначенному в 1566 г. брацлавским воеводой. В течение года после назначения Григория Ходкевича великим гетманом должность польного гетмана оставалась свободной. Предполагалось, что этот пост займет опытный воин, знакомый с основными театрами боевых действий Ливонской войны. Очевидно, многие из воевавших в Прибалтике и на Полотчине воевод и старост уже примеривались к этой должности, но Ягеллон неожиданно назначил польным гетманом молодого князя из русинских воеводств, успевшего отличиться в боях с татарами. К тому же Роман Сангушко был женат на дочери великого гетмана, что в условиях борьбы с кланом Радзивиллов имело для короля существенное значение. Но политические расчеты высшего руководства страны мало интересовали военачальников на Полотчине, и назначение Сангушко встретило неоднозначную реакцию с их стороны. Так, имевший большие боевые заслуги лепельский староста Ю. Зенович, усмотрев в подчинении князю Роману ущемление своих полномочий, фактически отказался от руководства подчиненными ему ротами. Но достаточно быстро выяснилось, что назначение Сангушко было вполне оправданным шагом, поскольку молодой брацлавский воевода оказался талантливым военачальником, а его семейные связи помогли улучшить взаимодействие с высшим командованием и активизировать проведение оборонительных мероприятий. Для самого польного гетмана, прибывшего на Полотчину в первой половине мая 1567 г. главной задачей стало прекращение строительства противником новых замков.

Как мы уже упоминали, еще до назначения Р. Сангушко литовским руководством было определено в качестве способа борьбы с «ползучей» экспансией московитян на Полоцкой земле возведение собственных замков на наиболее опасных направлениях. Помимо продолжавшегося строительства укреплений в Чашниках были выбраны еще три места для нового замка на Западной Двине: Сорица, Туровля и Кривино. На Сорице, находившейся между Витебском и построенным московитянами замком Улла даже были размещены две наемные роты. Затем предпочтение стало отдаваться расположенному ближе к Витебску Кривино, и Г. Ходкевич предлагал новому польному гетману уделить пристальное внимание именно этому участку. Однако прибыв на место и ознакомившись с обстановкой Роман Сангушко отдал предпочтение Туровле. В отличие от первых двух плацдармов, расположенных между Уллой и Витебском Туровля находилась на отрезке между Уллой и Полоцком. Появление в этом месте литовского замка давало возможность перерезать сообщение московитян между Полоцком и замком на Улле по реке Западная Двина и воспрепятствовать расширению зоны контроля противника на левом берегу реки. Таким образом, уже одним предложением о строительстве укреплений Сангушко демонстрировал склонность к активным действиям и навязыванию своей воли противнику. Но великий гетман Ходкевич отнесся к предложению зятя настороженно. Он хорошо понимал преимущества, которые давало литовцам появление замка в Туровле, но принимал в расчет трудности с доставкой туда строительных материалов и неизбежное противодействие московитян. Конец сомнениям военачальников положил Сигизмунд-Август, велевший отказаться от планов возведения новых замков и сосредоточиться на завершении строительства укреплений в Вороноче.

Проявленная на Городенском сейме готовность шляхты явиться по вызову в ряды ополчения, слабо подтверждалась на практике. Сбор «посполитого рушения» был назначен на май 1567 г. в Молодечно, но по докладу Г. Ходкевича к установленному сроку «…толко з горсть калек приехало и тые ся зась по отеханью моем здеся до короля Его Милости проч розехали». В июле великокняжеская канцелярия была вынуждена разослать повторные листы с призывом к шляхте собираться в «посполитое рушение». Столь же неудачным было и назначение сбора серебщины на весенние месяцы, так как шляхта не располагала в то время необходимыми средствами. Заложниками ситуации стали поветовые поборцы, которые по заявлениям центральных властей «…ничого пнзеи (пенезей — А. Р.) податковых» главным поборцам в Вильно не послали, «…зачим великое омешкане в даванью пенезей служебъным стало». Не желая мириться с таким положением в конце августа 1567 г. литовские власти стали посылать в имения не выполнявшей повинности знати уполномоченных королем шляхтичей. Согласно сеймовым постановлениям скрытые от поборцев земли и подданные нарушителей, среди которых помимо рядовой шляхты и поветовых урядников упоминались воеводы, каш-теляны и епископы, подлежали безусловной конфискации в пользу государства. Но, как предполагают исследователи, летом-осенью 1567 г. применение столь решительных мер, вряд ли могло быть масштабным.

Тем временем московитяне продолжали захватывать все новые территории на Полотчине. Летом их войска появились на расположенном южнее Уллы озере Суша и начали строительство замка на его острове. Дальнейшее продвижение противника в данном направлении угрожало полуокружением Витебска с юга и потерей дорог, связывавших город с остальной территорией Литовского государства. Ситуация требовала немедленного реагирования и для устранения возникшей угрозы был направлен отряд наемников и козаков во главе с Р. Сангушко. По данным историков, под командованием польного гетмана находилось в общей сложности две тысячи воинов, из них 1 350 всадников, более 400 драбов и 150 козаков из отрядов К. Вишневецкого, Я. Збаражского и самого князя Романа. Источники сохранили имена некоторых козаков и их вожаков, воевавших в то время на Полотчине: Богдан Телица, Иван Олизарович, Богдан Косич, Григорий Оскерко и Семен Бируля. Для этих козаков и их товарищей скоротечные горячие схватки с татарами в степи сменились тяжелым повседневным ратным трудом на фронтах Ливонской войны. В ходе совместных с наемниками операций, они осваивали весь спектр военного искусства и, перенимая принципы организации наемных рот, учились у жолнеров и драбов профессионализму и стойкости в бою.

Узнав, от проживавших в районе озера Суша крестьян о приближении крупного войска противника, Р. Сангушко решил его атаковать, до того, как московитяне переправятся на остров. По сведениям распространенным позднее королем Сигизмундом-Августом общая численность московского войска составляла порядка 17 тысяч человек во главе с воеводами Ю. Токмаковым, П. Серебряным, В. Палецким, Г. Колычевым и возможно Т. Кропоткиным. Подавляющему превосходству противника князь Роман мог противопоставить только внезапность удара, что и было им блестяще реализовано. Ночью 20 июля 1567 г. литовские пехотинцы незаметно расчистили пути подхода к лагерю врага от выставленных заграждений. На зоре воины Сангушко атаковали противника и «…многих прибили, и князя Василья Палицких убили, а князь Петр Серебряных убегл в Полоцко». Застигнутый врасплох противник сопротивления почти не оказывал, и, понеся большие потери, был разбит. По сведениям литовской метрики общие потери московитян составили около 5 400 человек, из них 3 000 сынов боярских, 500 татар, 400 пехотинцев и 1 500 «посохи». Литовцы потеряли 12 человек убитыми и около 30 ранеными. Победителям достался обоз московитян из 1 300 подвод «…з наметы, кони, зброй, золото, серебро и зо всею их маетностью», а также «…вязней живых немало детей боярских зацных».

Однако победа литовцев оказалась неполной, так как один из московских воевод Ю. Токмаков успел запереться на укрепленном острове и подготовиться к обороне. Как пишет Янушкевич, в распоряжении Токмакова было 17 орудий, не считая гаковниц и рушниц. Попытка переправиться на остров без поддержки артиллерии, которой отряд Сангушко не располагал, привела бы к бессмысленным потерям. По этой причине князь Роман начал блокаду острова на Суше только в первой декаде августа 1567 г. после подхода пушек и дополнительных сил. В свою очередь московитяне предприняли попытку помочь гарнизону на острове, направив из Уллы двухтысячный отряд под командованием И. Щербатого и Ю. Борятинского. 23 августа Р. Сангушко имевший к тому времени в своем подчинении 2 129 всадников и четыре пеших козацких роты, неожиданным ударом разбил отряд Щербатого и Борятинского, захватил в плен главных воевод, а также 80 «важных людей». Потери литовцев составили трое убитых и тридцать раненых. Но для успешного штурма, укрепившегося на острове московского гарнизона, имевшихся у Сангушко сил оказалось недостаточно. Затянувшаяся осада результатов не принесла и через несколько недель испытывавшие недостаток в продовольствии и боеприпасах литвины были вынуждены ее прекратить. Важный в стратегическом плане замок на острове озера Суша остался под контролем московитян, а, следовательно, сохранялись и все связанные с такой ситуацией угрозы. В тоже время крупные потери царских войск в боях возле озера Суша вновь подтвердили, что они не могут противостоять литовцам в открытом бою.

* * *

В середине 1560-х гг. руководивший одним из крупнейших воеводств Великого княжества Литовского князь В.-К. Острожский по-прежнему не проявлял заметной политической активности. На часто проходивших в ту пору вальных сеймах кипели страсти из-за предстоящего объединения с Польшей и продолжавшегося противоборства с Московией. Участие в обсуждении этих вопросов могло принести князю значительный политический капитал, но Василий-Константин предпочитал демонстрировать озабоченность проблемами Киевского воеводства и татарскими нападениями. Однако, несмотря на отсутствие громких заявлений князя по волновавшим всю знать Литвы вопросам унии и войны с московитянами вряд ли стоит сомневаться в том, на стороне какой политической группировки находился киевский воевода. Давние связи Острожского с Радзивиллами, его общественное положение как одного из самых родовитых аристократов Великого княжества и наконец, поведение Василия-Константина на Люблинском сейме 1569 г. убедительно показывают, что князь был противником унии в ущерб самостоятельности Литвы и привилегиям магнатов. О том, что Острожский не входил в круг сторонников короля, свидетельствует и то, что в тяжбах киевского воеводы с Ходкевичами, Ягеллон неизменно оказывался на стороне последних.

Так, в марте 1566 г. вопреки данному ранее Острожскому разрешению на основание на месте села Колищинцы города Константинова, Сигизмунд-Август передал указанное село Яну Ходкевичу. Основанием для такого решения стали сведения о том, что якобы прежний владелец села В. Лабунский получил его от короля Александра во временное пользование, а потому Колищинцы относятся к государственным владениям. Потративший большие деньги на выкуп села у Лабунского, строительство замка и города Острожский мог потерять все вложенные в Константинов средства. Во избежание столь существенных потерь, по предположению ученых, князю пришлось дополнительно потратить немалую сумму, чтобы откупиться от Ходкевича и подтвердить свою собственность на Константинов. Проигрышным оказался для Василия-Константина и спор за право опекать очередных малолетних представителей рода князей Заславских. В 1562 г. умер князь Януш Заславский, сын неоднократно упоминавшегося в нашем повествовании Кузьмы Заславского. После Януша осталось трое детей и Острожский, на правах ближнего родственника стал хлопотать о получении опекунства над ними. Однако желающих распоряжаться имуществом богатых сирот оказалось немало, дело растянулось на четыре года, пока в марте того же 1566 г. Сигизмунд-Август не возложил опекунство над Заславскими на великого литовского гетмана Г. Ходкевича.

В тоже время Ягеллон отдавал должное князю Острожскому, в случае, если он предпринимал успешные действия по защите вверенных ему территорий Литовского государства. В 1566 и 1567 гг. Волынь подверглась новым опустошительным нападениям татар. В ходе набегов крымчаки захватили в плен 9 000 человек, разграбили и разрушили 327 городов и сел, угнали около 9 000 лошадей, 65 000 коров и более 175 000 овец. Наделенный высшей административной и военной властью на Волыни Острожский не смог помешать нападениям и вступил в бой с крымчаками, когда те возвращались с добычей обратно. Со ссылкой на архивные документы В. Ульяновский пишет, что 5 сентября 1567 г. Сигизмунд-Август благодарил киевского воеводу за победу над татарами: «Слуги твои немало людей неприятельских на голову поразили и вязней живых поймали… вдячне то от твоей милости приймуем, иж твоя милость таковое старанье около обороны тое Украины делаешь». Кроме того, король пообещал выделить средства из своей казны для найма 200 конных воинов в Киевском и Белоцерковском замках. В другом, подписанном Ягеллоном документе, сообщает далее Ульяновский, правитель проявил особую озабоченность «небеспечностью от татар… на Украине», но приказом о выделении средств для найма указанного количества воинов собственно и «…ограничилась конкретная помощь киевскому воеводе и городу, который был эпицентром обороны от татарских нападений. Киевский замок и дальше стоял полуразрушенным и фактически не готовым к нормальной обороне».

Не будем обращать внимание на адресованный королю Сигизмунду-Августу упрек уважаемого автора в ненадлежащей заботе об обороне русинских территорий. Мы уже отмечали, что для обоснованности подобного рода обвинений необходимо рассматривать ситуацию на будущих украинских землях в тесной связи с событиями в Великом княжестве Литовском в целом (в данном случае с учетом событий Ливонской войны) и не пренебрегать тем обстоятельством, что речь идет об одном государстве, одной казне и одних возможностях финансирования обороны страны на всех ее границах. Более интересным в процитированных Ульяновским словах литовско-польского монарха является то, что Волынь и очевидно Киевщина, которыми руководил Острожский, обозначены словом «Украина». Правда толкование названия «Украина» и производного от него «украинные» не было тогда еще четко определено и не в полной мере совпадало с территорией современной Украины. Это название не распространялось на русинские земли Польского королевства и Буковину, но зачастую включало в себя помимо Волыни и Киевщины некоторые земли нынешней Беларуси. По сведениям Н. Яковенко именно такое широкое понимание данного термина содержится в вышедшем в том же 1567 г. из великокняжеской канцелярии документе, в котором наместниками «украинных замков» названы урядники пограничной полосы не только степного юга, но и граничившего с Московией востока — крепостей Слуцка, Речицы и Рогачова, расположенных вдоль верхнего течения Днепра. Но для отечественной истории крайне важным является то обстоятельство, что в начале второй половины XVI в. изредка встречавшееся в прежние века в летописях, а следом за ними и в нашем повествовании слово «Украина» все чаще начинает использоваться в официальном документообороте и применяться, в том числе и к нынешним украинским территориям. Менее чем через столетие, во времена Богдана Хмельницкого это название, обретя грозную силу, громко зазвучит не только на просторах Речи Посполитой, но и всей Европы.

Возвращаясь же к рассказу о взаимоотношениях князя Острожского с центральными властями Литовского государства, отметим, что в описываемый период Василий-Константин все больше приобретает те черты полновластного хозяина Киевщины и Волыни, благодаря которым несколько позднее получит прозвание «некоронованный король Руси». Подчеркивая степень своей самостоятельности, Острожский даже подписал одно из своих писем за границу «Божьей милостью князь на Волыни», что считалось приемлемым только для суверенного государя. Конечно, со стороны Василия-Константина это было простой бравадой, открыто о каком-то отделении от Великого княжества Литовского он никогда не заявлял, и дело ограничивалось подобного рода тщеславными подписями, или обычным для магнатов его уровня демонстративным неисполнением приказаний центральных властей. Как пишет Яковенко, в 1567 г. в ответ на врученное Острожскому предписание о создании на территории его владений государственных таможен, князь заявил: «Я не допущу во именях своих комор и прикоморков, ним ся буду видет (пока не увижусь) с его королевскою милостю». В том же году Василий-Константин самовольно потратил вторую часть сбора серебщины со своих имений на возмещение долга по оплате службы его роты в Киеве. Свою «инициативу» воевода мотивировал тем, что «заплата з скарбу не доходила», но его самоуправные действия не обрели от такого объяснения большую законность.

Известно и о других фактах самоуправства и злоупотреблений главы Дома Острожских. В связи с частым отсутствием Василия-Константина в Киеве его обязанности приходилось исполнять другим урядовцям, в том числе местному каштеляну П. Сапеге. За совмещение должностей Сапега должен был получить половину причитающихся воеводе доходов, но Острожский денег каштеляну так и не выдал. При этом оправданием неблаговидного поступка князя не могло служить отсутствие указанных доходов, поскольку в 1567 г. как киевский воевода он получил от сборов по различным налогам 1457 коп грошей. В итоге конфликт двух киевских урядовцев пришлось разрешать королю, который приказал земскому подскарбию не выдавать Острожскому из казны соответствующую сумму, а выплатить ее Сапеге. Сохранились сведения и о том, что Острожский вывез из Житомирского замка в свои имения на 22 телегах поврежденные пожаром пушки и большой колокол. На трех орудиях имелись гербы Великого княжества Литовского, в связи с чем историки предполагают, что эти пушки установили в замке Житомира по приказу короля Александра. По его же распоряжению на замковой башне появился большой колокол. После пожара ни орудия, ни колокол для использования по назначению не годились, но бронза, из которой они были отлиты, могла пойти на изготовление новых пушек. Ценность металла и привлекла киевского воеводу и принадлежавшие государству бронзовые изделия отправились в его личные владения.

Помимо описанных событий 1567 г. в биографии В.-К. Острожского отмечен и переходом в распоряжение князя огромного наследства его тестя Яна Тарновского. Напомним, что после смерти Тарновского его владения, включавшие 10 польских городов и 120 сел, а также имение на территории Священной Римской империи, перешли к единственному сыну коронного гетмана Яну-Кшиштофу. В начале 1567 г. до Острожского дошли вести о тяжелой болезни шурина, в случае смерти которого жена киевского воеводы София становилась единственной наследницей богатств этой ветви рода Тарновских. Василий-Константин, которому следовало в то время явиться в распоряжение великого гетмана Г. Ходкевича, воспользовался присутствием в Литве короля и получил у Ягеллона разрешение срочно выехать в Польшу «…в потребах пильних около именей в Короне Польской на малженку его милости прыпалых». По прибытии в Тарное Острожский еще успел застать в живых Яна-Кшиштофа, а после его смерти, последовавшей 1 апреля 1567 г. взял на себя организацию похорон и ведение хозяйства. При этом, предвидя немалые трудности, связанные с переходом к князю-русину богатейших польских владений, Василий-Константин предусмотрительно заменил гарнизон Тарновского замка на шляхтичей и татар из своего надворного отряда. Беспокоиться же было о чем, так как княгиня София становилась обладательницей города и замка Тарнов, 80 сел в Краковском и Сандомирском воеводствах, г. Тарнополя с поветом, 12 сел на Стрыйщине в том числе Тухли и Сколы, 20 сел на Львовщине, Раудницы с околицами в Чехии, а также других городов и множества сел.

Дальнейшие события показали, что опасения князя Острожского были вполне обоснованными. Несмотря на то, что с юридической точки зрения права Софии на наследство ее отца и брата были неоспоримыми, представители другой ветви рода Тарновских сандомирский воевода Станислав Тарновский и его сын коронный мечник Станислав выдвинули претензии на доставшиеся Острожским владения. В ход пошли уговоры и угрозы, но киевского воеводу испугать было не просто и Тарновские стали собирать родственников и друзей для силового захвата имений. В свою очередь Василий-Константин усиленно готовился в обороне, собирал в Тарновском замке преданных ему людей. В последующие три года супруги Острожские много времени проводили в Тарнове, где Василий-Константин укреплял фортификационные сооружения, и в надежде на поддержку раздавал с разрешения жены привилегии местным жителям. Не забывал Острожский и о строившемся Константинове, а соответственно древний Киев стал видеть своего воеводу еще реже.

* * *

Несмотря на двойственный результат сражения на Суше действия князя Р. Сангушко получили положительный отзыв короля Сигизмунда-Августа. Помимо того, что каждая победа оказывала благоприятное воздействие на настроения внутри страны, разгром царских войск давал литовской стороне дополнительную уверенность в начавшихся переговорах с московскими послами. Выехав из Москвы еще в феврале 1567 г. посольство царя в составе боярина Ф. Умного-Колычева, дворецкого Г. Нагого, дьяка В. Яковлева и свиты из 1 200 человек добралось до Гродно, где находился тогда Ягеллон только в июле, как раз во время событий на озере Суше. По словам И. В. Турчиновича после начала переговоров московские послы «…предложили для заключения мира следующие условия:

1) чтобы область Полоцкая со всеми пригородами: Лепелем, Концем, Друссою, Воронцом или Вороначем, Улою, Соколом остались за Россиею;

2) чтобы Двина служила границею владений обеих держав в Ливонии;

3) чтобы Король именовал Иоанна: Полоцким, Смоленским и Ливонским».

Иными словами, королю предлагалось признать царский титул Ивана IV, его власть над Смоленщиной, а заодно и над той частью Полотчины и Задвиньем, которые московский правитель не завоевал. Одновременно Иван милостиво соглашался «уступить» и без того находившуюся под властью Ягеллона Курляндию. Все эти требования были изложены в грамоте, заранее составленной московитянами от имени Сигизмунда-Августа, при этом полномочиями для обсуждения иных условий мирного договора послы не обладали. Дополнительным, но столь же неприемлемым для литовцев условием мира стало требование выдать Москве князя А. М. Курбского.

Неготовность посольства к конструктивному диалогу была очевидной и уже в первом раунде переговоров члены Рады панов заявили московитянам, «…вы пришли не за делом». Фактически посланцы царя Ивана прибыли диктовать свои условия и использовать переговоры в разведывательных целях. Неудивительно, что и ответ литовцев на «мирные» предложения царя, особенно после победы на Суше был соответствующим. По словам С. М. Соловьева, «…Колычев уведомил Иоанна, что предложения его отвергнуты, что посольству московскому оказано в Литве большое бесчестье, кормов не давали». В ответ московитяне, покидая во второй половине августа Литву, не взяли грамоту Сигизмунда-Августа к царю, поскольку титул Ивана не был написан в соответствии с требованиями Кремля, а Я. Ходкевич назывался администратором Ливонии. В связи с этим королевскую грамоту в Московию повез выехавший следом за послами гонец Ю. Быковский. Как сообщает Н. М. Карамзин, в своем обращении к царю Ягеллон писал: «Я вижу, что ты хочешь кровопролития; говоря о мире, приводишь полки в движение. Надеюсь, что Господь благословит мое оружие в защите необходимой и справедливой». По сути это было заявлением о возобновлении войны, а под приведенными в движение царскими полками, вероятно, подразумевалось нападение северских воевод на Киевщину, произошедшее по сведения Турчиновича еще до отъезда царских послов из Литвы. В ноябре литовский гонец разыскал Ивана IV в районе Новгорода Великого, куда московский правитель выехал для подготовки похода на Ливонию. Ознакомившись с письмом короля, Иван приказал арестовать Быковского и держать в качестве заложника, а у сопровождавших его купцов забрать товары. Таким образом, обе стороны демонстрировали готовность вернуться к горячей фазе конфликта, но, ни одна из них не спешила возобновлять масштабные боевые действия.

Между тем царские воеводы на Полотчине, пользуясь отсутствием у литовского польного гетмана достаточных сил для разрушения возводимых московитянами укреплений, продолжали укрепляться на захваченных территориях. Решающий перевес в борьбу с расширявшимися плацдармами Московии, очевидно, могло бы внести литовское «посполитое рушение». Но в конце лета на место сбора ополчения под Молодечно прибыли только немногочисленные воины из близлежащих поветов (Виленского, Минского, Ошмянского), татарские хоругви, а также отряды великого гетмана Г. Ходкевича и берестейского воеводы Ю. Тышкевича. Другие литовские вельможи, магнаты и шляхта с явкой в военный лагерь не спешили, имея веское для этого оправдание — в нарушение решения Городенского сейма Сигизмунд-Август на месте сбора ополчения тоже не появлялся. По мнению Янушкевича причиной задержки выезда Ягеллона в лагерь «посполитого рушения» стало ожидание королем результатов тайной миссии, с которой был отправлен в Московию некий И. Козлов.

Для объяснения целей миссии Козлова необходимо обратить внимание на новый аспект отношений между Литвой и Московией, появившийся в 60-х годах XVI в. Собственно он не был совершенно новым, поскольку речь шла об идее объединения Восточной Европы под властью одного правителя, впервые высказанной еще во времена правления Ивана III. Но в 1560-х гг. эта идея вновь стала серьезно обсуждаться как в Вильно, так и в Москве, при этом обе стороны исходили в своих проектах из разных причин и предлагали различные пути их реализации. Для Ивана IV и его окружения главной причиной, реанимировавшей давние мечты о возведении московского правителя на литовский престол, стали прогрессирующая болезнь Сигизмунда-Августа и отсутствие у него наследника. Первые практические шаги в этом направлении в Москве стали предпринимать после начала Ливонской войны и захвата в плен видных представителей литовской знати. В Московии рассчитывали, сделав тем или иным способом знатных пленников своими единомышленниками, воспользоваться их связями на родине и склонить наиболее влиятельных лиц Литвы к признанию царя после смерти Сигизмунда-Августа правителем Великого княжества. Следующим шагом должно было стать завладение польским престолом, который в случае кончины последнего Ягеллона, тоже становился вакантным.

Наиболее известным лицом, которого московитяне попытались привлечь к реализации своих планов стал «виленский воеводич» Ян Глебович, попавшей в плен после взятия Полоцка в 1563 г. Отпуская в середине шестидесятых годов Глебовича из плена, Иван IV взял с него присягу помогать осуществлению его династических замыслов. Как выяснилось позже из объяснений самого Глебовича, он был вынужден пообещать царю склонять являвшегося в тот период тракайским воеводой Н. Радзивилла Рыжего, маршалка дворного О. Воловича и жемайтского старосту Я. Ходкевича к тому, чтобы «…они служили великому князю московскому». Служба эта, пишет Б. Н. Флоря, должна была состоять в том, чтобы указанные магнаты «…ниоткуда пана себе достать не хотели, кроме его рода, то есть его самого и детей его» и после смерти Сигизмунда-Августа «взяли сына его за пана». Для продолжения переговоров царь намеревался направить к литовским вельможам своего тайного посланца и Глебович должен был добиться от них гарантий, чтобы с этим посланцем «ничего не учинили никакой хитростью». Свидетельство присяги, отмечает далее Флоря, показывает, «…что к середине 60-х годов в Москве уже сложился конкретный план действий на случай смерти Сигизмунда II. Он состоял в том, чтобы занять литовский великокняжеский стол по соглашению с группой ведущих литовских магнатов».

Неясно, предпринимал ли Глебович какие-то действия в пользу царя после своего возвращения в Литву. Но весной 1566 г. по приказу Яна Ходкевича был схвачен гонец Глебовича, которого тот отправлял в Москву с грамотой к князю Милославскому. По обвинению в том, что он ездил договариваться об «отъезде» Глебовича в Московию гонца подвергли пыткам. Арест и пытки угрожали самому Глебовичу, но за него вступился ставший к тому времени канцлером и виленским воеводой Н. Радзивилл Рыжий. Со своей стороны Глебович поспешил информировать короля о тех обязательствах, которые он был вынужден взять на себя при отъезде из Москвы. Объяснения «воеводича» удовлетворили монарха, и он издал «декрет», в котором объявил Глебовича «добрым и верным подданным».

Из-за широкой огласки, которую получила история с обязательствами Глебовича перед царем, попытка Москвы повлиять на настроения правящей верхушки Литвы провалилась. Однако главная причина, постигшей царя и его окружение неудачи крылась не в ошибке, допущенной при выборе исполнителя их замысла, а в том, что в Московии не понимали или даже не знали о происходивших в Литве политических изменениях. Как справедливо отмечает тот же Флоря выдвижение плана завладения литовским престолом путем соглашения с группой магнатов в период, когда в Великом княжестве проходили реформы, значительно ограничивавшие привилегии аристократии в пользу широких слоев шляхты, ничего кроме удивления вызвать не может. Объяснением этому, возможно, является тот факт, что происходившие в Литве изменения не нашли почти никакого отражения в сообщениях бывавших в те годы в Великом княжестве московских дипломатов. Последние в своих отчетах по старинке подчеркивали ничем не ограниченную власть магнатской олигархии и в Кремле всерьез рассчитывали, что данное Глебовичу поручение даст результат. Неслучайно, в инструкциях посольству Умного-Колычева предполагалось, что литовская аристократия может обратиться к послам с просьбой, чтобы царь «…дал им на государство царевича Ивана». О степени непонимания Москвой происходивших в Великом княжестве изменений красноречиво свидетельствует и то обстоятельство, что в круг лиц, с помощью которых царь намеревался кулуарно завладеть троном Литвы, был включен Ян Ходкевич, являвшимся убежденным противником такого способа решения государственных проблем, ставшего главным обвинителем в деле Глебовича.

В свою очередь, планы литовско-польских правящих кругов об объединении Восточной Европы под властью одного монарха исходили из того, что этим государем должен стать король Сигизмунд II Август. В основе таких проектов лежало не менее ошибочное мнение о том, что московская знать ненавидит своего тирана и готова ради таких свобод, как в Польше и Литве, сместить Ивана IV в пользу Ягеллона. В сформулированном виде такая концепция прозвучала еще в 1563 г. в «пропозиции», зачитанной от имени короля участникам польского сейма. В указанной «пропозиции», пишет Флоря, Сигизмунд-Август высказывал надежду, что как только его войска появятся в Московии (дословно — nа Moskwie), «…много бояр московских, много благородных воевод, притесненных тиранством этого изверга, добровольно будут приставать к его королевской милости и переходить в его подданство со всеми своими владениями». Почву для такого предположения создавали участившиеся «отъезды» знатных людей Московии в Литву и их рассказы, благодаря которым складывалось впечатление о существовании в среде московского дворянства массового недовольства царем. Об этом же свидетельствовали и многочисленные громкие процессы в Москве, в ходе которых видные представители знати неизменно обвинялись в «измене» и злых умыслах против царя, и излишне оптимистические донесения литовской разведки по данному вопросу.

Постепенно предположение литовско-польских правящих кругов о масштабности антицарских настроений в Московии переросло в уверенность и стало подталкивать Вильно и Краков к конкретным действиям по привлечению московской знати на свою сторону. Проявлением деятельности короля и его окружения в данном направлении и стала тайная миссия И. Козлова, отправленного летом 1567 г. в Москву со специальными посланиями к боярам И. Ф. Мстиславскому, М. И. Воротынскому, И. Д. Бельскому и И. П. Федорову. В своих письмах Ягеллон предлагал боярам перейти «под королевскую руку» и обещал им почести, достойные их знатности. Очевидно, при выборе адресатов королевского обращения его авторы руководствовались определенными сведениями об оппозиционной настроенности перечисленных бояр. Но в Литве явно преувеличивали готовность московской знати сменить своего тирана на чужого, пусть и известного своей либеральностью монарха. По мнению историков, вероятно, сами бояре и донесли Ивану Грозному о поступивших им предложениях и в Литву были отправлены резкие ответы, положившие конец дальнейшей переписке.

Также ученые предполагают, что хотя ответные письма из Москвы были написаны от имени перечисленных бояр, их подлинным автором был сам Иван IV, желавший решить с их помощью определенные политические задачи. Рассчитывая на то, что письма будет читать достаточно широкий круг лиц из окружения Сигизмунда-Августа царь, с одной стороны постарался максимально опорочить власть короля, а с другой — подготовить почву для собственных притязаний на литовский престол. Так, в письме от имени И. Д. Бельского, предки которого, принадлежавшие к династии Ольгердовичей некогда бежали из Литвы в Московию, напоминалось, что «…наша была отчизна Великое княжество Литовское», то есть делался намек на узурпацию власти Ягеллонами. А в послании от имени М. И. Воротынского уже откровенно восхвалялось превосходство московских повелителей, неограниченное самодержавие которых, «…это совсем не то, что являет собой ваше жалкое королевство: нашим великим правителям никто не отдает никаких приказов, а тебе твои паны навязывают свою волю». Кроме того, в том же письме утверждение о происхождении Ягеллонов от «служебника» Витеня объявлялось ложным, а король «признавался» потомком полоцкой ветви Рюриковичей. Для хорошо знавшей историю династии Гедиминовичей литовско-польской элиты столь странное заявление ничего кроме недоумения вызвать не могло. Но в Москве, очевидно, полагали, что подобные «исторические открытия» придадут видимость законности и преемственности перехода власти от Сигизмунда-Августа к самому Ивану IV или его старшему сыну Ивану, если династические планы царя в отношении подчинения Литвы и Польши удастся осуществить.

* * *

Ожидание результатов миссии И. Козлова в Москву привело к задержке выезда Сигизмунда-Августа в военный лагерь под Молодечно, что в свою очередь способствовало низким темпам сбора ополчения. По сведениям Янушкевича лишь с 18 сентября 1567 г., когда король выехал в лагерь, туда стали прибывать отряды членов Рады панов. В сентябре-октябре приехала и основная масса шляхты, чему в немалой степени способствовало завершение сельскохозяйственных работ. В октябре под Молодечно в сопровождении своей гвардии, в состав которой входили и 2 400 польских наемников, прибыл Ягеллон. К тому времени в лагере, центром которого стало расположенное в окрестностях Молодечно село Лебедево, собралось несколько десятков тысяч ополченцев. Смотр войска назначили в расположенных ближе к московской границе Радошковичах и «посполитое рушение» во главе с Ягеллоном переместилось в указанный пункт. По мнению Флори этот поход Сигизмунда-Августа и ополчения к Радошковичам имел, помимо необходимости проведения смотра войска и другое назначение. О провале миссии Козлова, видимо еще не было известно, и король хотел расположиться со своими войсками поближе к границе на случай, если мнимая московская оппозиция согласится поспособствовать переходу пограничных владений царя под власть Литвы.

Расчеты на помощь из Московии, как мы уже знаем, не оправдались, а вот смотр показал невиданный в предыдущие годы результат. Согласно проведенной в его ходе переписи под знаменами великого гетмана Г. Ходкевича собралось почти 30 000 вооруженных шляхтичей при 100 пушках разного калибра. Наибольшее количество ополченцев прибыло из Подляшского воеводства и Жемайтского староства, соответственно 7 320 и 2 887 воинов. Остальные регионы выставили от 300 до 800 ополченцев, при этом из пострадавшей от татарских набегов Волыни прибыло 697 всадников. Отсутствовали воины Полоцкого, Мстиславского и Витебского воеводств, что объяснялось их пограничным расположением и необходимостью поддержания там достаточного уровня обороноспособности. В тоже время многие крупные и средние землевладельцы, воодушевленные присутствием монарха и его обещанием оплачивать дополнительных воинов, выставили сверх установленной нормы «на ласку господарскую» 1 455 всадников. Наибольшую долю среди различных формирований «посполитого рушения» — более 30 % или 9 320 всадников — по-прежнему составляли отряды магнатов, хотя это и не было максимальным количеством воинов, которых могла выставить высшая знать Литвы. Наиболее состоятельные магнаты, такие как Н. Радзивилл Рыжий, Я. Ходкевич и М. Кишка вообще не подали реестров, ограничившись устной информацией о размерах земской службы со своих имений. Также поступил и князь В.-К. Острожский, выставивший без каких-либо пояснений 200 конников и 100 пехотинцев, а также некоторые другие вельможи. Но и без этих ухищрений магнатов, численность собравшегося в 1567 г. «посполитого рушения» достигла своего максимума, а смотр в Радошковичах, по мнению Гудавичюса показал, «…сколь большая сила накоплена. Возможно, некоторые отзывы свидетелей, не слишком понимавших в военном деле, были преувеличенными, однако выражалось мнение, что великому князю Литовскому и его войску позавидует даже Германский император».

Аналогичной оценки придерживается и Янушкевич, указывая, что «…это был наибольший сбор «посполитого рушения» не только за период Ливонской войны, но и вообще за весь XVI в. Любопытно сравнить эти цифры с информацией, содержащейся в одной из реляций в Ватикан папского нунция Ф. Руджери. Он писал, что максимальный потенциал «посполитого рушенья» ВКЛ составлял 70 тыс. человек, но в реальности может собраться не более 40 тыс. человек. В Польше, по его словам, эти цифры составляли соответственно 100 и 50 тыс. человек. Как видим, мобилизационные и организационные усилия государственных структур власти ВКЛ в 1567 г. принесли свои плоды». Кроме того, благодаря займам и радикальным мерам по сбору налогов (было получено 111 162 коп грошей) к тому времени удалось приостановить процесс самороспуска наемных формирований. Таким образом, осенью 1567 г. Великое княжество Литовское располагало достаточными силами для того, чтобы попытаться внести перелом в ход войны с Московией, или, по крайней мере, остановить продвижение противника вглубь своей территории на Пол отчине. Однако в силу неясных причин — то ли из-за того, что благоприятное для боевых действий время было упущено, то ли из-за того, что надежды на московскую оппозицию не оправдались — огромное войско никак себя не проявило и очевидно полностью или частично вернулось в лагерь под Молодечно.

Не найдя применения проявившей высокую активность шляхте в военном отношении, власти Великого княжества решили использовать ее сбор для решения некоторых политических и экономических проблем. В военном лагере начал работу так называемый Лебедевский съезд — непредусмотренное Статутом представительное собрание шляхты, с помощью которых литовские правящие круги решали отдельные внутри и внешнеполитические проблемы в обход требующего соблюдения установленных процедур сейма. В центре внимания Лебедевского съезда был вопрос унии с Польским королевством. В ноябре в Лебедево из Петрокова прибыли представители польского сейма и, по словам Н. Дейвиса во время длинных, холодных вечеров вынужденной бездеятельности, «…польская и литовская шляхта имела возможность обдумать свое общее трудное положение. Они столкнулись с многочисленным упорным фанатичным врагом, который не ведал, что такое великодушие и компромисс. Шляхта осознала, что опасность намного больше, чем та, которую составлял в прошлом Тевтонский орден». Эта опасность предполагала длительную ожесточенную борьбу, для которой личная уния, объединявшая два государства с 1385 г., уже не годилась, и ее следовало заменить новой, межгосударственной унией.

Нет сомнений, что такие настроения всячески поддерживались агентами и сторонниками присутствовавшего на съезде Ягеллона. В результате, заверив польских представителей, что Великое княжество унию не отвергает, но выдвигает условие, чтобы объединение не повредило его правам, литовская шляхта направила делегацию к королю Сигизмунду-Августу. В своем обращении ополченцы просили государя, чтобы он назначил «…час и рок ку зъеханью обывателем обоих панств для намовы и становенья» с целью окончательного обсуждения условий унии, «…меж тыми панства… коруны Польское и великого князьства Литовского», и чтобы новый союз, «…был однако и заровно во всем пожиточный обоим тым панствам». Таким образом, благодаря двум таким факторам, как широкое шляхетское представительство и личное присутствие короля, Сигизмунду-Августу удалось преодолеть сопротивление Рады панов, а Лебедевский съезд стал переломным моментом в многолетнем, вялотекущем процессе подготовки унии. Путь к подписанию нового союза между Литвой и Польшей был открыт.

Кроме того на Лебедевском съезде было решено перенести срок выплаты второй части серебщины с земских землевладений с начала апреля 1568 г. на 18 декабря 1567 г. из-за необходимости выплатить задолженность наемным солдатам и удержать их на позициях в новом квартале. В связи с более высокой платой полякам, их пренебрежительным отношением к местным воеводам и конфликтами с населением власти Великого княжества все больше делали упор на формирование наемного войска из собственных подданных. В результате принятых мер польский наемный контингент в Литве резко уменьшился и в 1567 г. коронный сейм со ссылкой на упорное нежелание литвинов идти на заключение унии, прекратил его финансирование. Таким образом, при отражении московской угрозы Великое княжество вновь должно было рассчитывать только на свои силы, что требовало принятия новых чрезвычайных мер. Одной из них стало согласованное с королем решение Рады панов, согласно которому на местах должны были начаться конфискации имений у виновных в неуплате налогов лиц. Прибытие в военный лагерь значительной массы шляхтичей на некоторое время приостановило реализацию карательных санкций. Но уже в декабре 1567 г. «…господар росказал тым посланъцом (уполномоченным шляхтичам — А. Р.), которые в поветы посланы, увязывать ся в ыменя таковых всих, кого дома зостануть» и ревизоры приступили к конфискациям.

Заявление шляхты на Лебедевском съезде об унии с Польшей полностью соответствовало намерениям Ягеллона и без того стремившегося ускорить процесс объединения подвластных ему стран. Чтобы ослабить сопротивление магнатов Литвы Сигизмунд-Август даже предпринимал попытки расколоть правящую элиту страны путем задабривания наиболее сговорчивых, по его мнению вельмож. Наиболее походящей с этой точки зрения кандидатурой король считал Яна Ходкевича, и в 1567–1568 гг. администратор Ливонии получил новые пожалования. Ходкевичу были дарованы новый герб, в котором к его личному гербу добавился герб Ливонии, подтверждение титула графа, («кграбя на Шклове и на Мыши») полученного его отцом Иеронимом Ходкевичем от императора Священной Римской империи, а также новые земли и доходное Ковенское староство.

В тоже время, продолжая настойчиво реализовывать свой замысел по подготовке нового союза Великого княжества и Короны, Ягеллон неожиданно нарушил свое обещание «…одной войне потужной з неприятелем досыть чинити», и вновь перестал заниматься военными делами. Вскоре после завершения Лебедевского съезда король покинул войско и возвратился в свой любимый Книшин в Польше, откуда изредка наведывался в Варшаву[41]. В Великом княжестве неожиданный отъезд Ягеллона вызвал подозрения, что король провел сбор ополчения не для боевых действий против царя, а для изматывания сил Литвы и пропаганды унии среди шляхты. Оценивая этот поступок монарха, Гудавичюс с сарказмом отмечает, что после проведения смотра в Радошковичах, «…окончательно истощился энтузиазм Сигизмунда-Августа, разгоревшийся в 1565 г. Не озаботившись дальнейшей поддержкой военной кампании, он «укрепился» в Книшине. Радошковичские смотрины походили на поход Калигулы, когда — вместо следования по одному из маршрутов, известных лишь императору — легионам было приказано собирать ракушки на берегу океана». Не получившее приказа о роспуске «посполитое рушение» осталось зимовать в лагере под Молодечно, а бессмысленная военная мобилизация вместо реванша привела к дальнейшему углублению внутреннего кризиса и подтолкнула Литву к унии с Польшей.

Справедливости ради добавим, что не принесший ожидаемого перелома в войну с Московией сбор «посполитого рушения» 1567 г. все-таки имел для Литвы и положительное с военной точки зрения значение. Узнав, что король Сигизмунд-Август собрал в Радошковичах большие силы, московский царь отменил уже начатый осенний поход на Ливонию. Намеревавшийся лично возглавить войско и прибывший с этой целью в Новгород Великий Иван созвал 12 ноября 1567 г. военный совет. Турчинович пишет, что после рассуждений, «…о трудностях похода и об угрожающей опасности со стороны Короля, собравшаго под Радошкевичами огромное войско, с которым намеревался двинуться к Полоцку и Великим Лукам — царь согласился воздержаться от военных действий, возвратился в Москву, оставив войско в Великих Луках и Торопце, и написал к Сигизмунду извинительное письмо, конечно, не имевшее никаких последствий. Хотя мокрая осень не дозволила двигаться и Литовскому войску, со всем тем Витебский воевода Станислав Пац разорял Смоленския волости, и в начале декабря взял приступом Ситно, где погибло 300 человек гарнизона, и где нашел он 120 орудий, много ядер и пороха, сложенных здесь до будущаго года для Ливонской экспедиции. В конце этого же месяца разбил под Велижем на голову отряд опричников». По сведениям других авторов основной силой, с помощью которой Пац одержал победы под Ситно и Велижем был отряд козаков во главе с С. Бирюлей. На этом военная кампания 1567 г. и закончилась. Московию ожидали новые репрессии, связанные с поиском виновников в неудачном походе на Ливонию и искоренением боярской «измены», а Литва и Польша готовились к скорому объединению в единое государство.

* * *

Проведя в бессмысленном ожидании несколько месяцев в начале 1568 г. литовское ополчение стало разъезжаться по домам. Понимая, что за самовольное оставление военного лагеря могут последовать жесткие меры наказания, ополченцы перед отъездом направили к государю посланца с просьбой распустить «посполитое рушение» из-за сильных морозов и недостатка продовольствия. Одновременно минский воевода Г. Горностай сообщал, что остававшаяся в лагере шляхта не желает исполнять приказы о выступлении под неприятельские замки, а отряды, которые удается отправить, разбегаются по пути следования. Послужив короткое время фактором устрашения неприятеля, но не имевшее конкретных целей и не использованное в боевой обстановке огромное войско Литвы разложилось. Дополнительно ситуацию ухудшало возобновившееся самовольное оставление места службы наемниками, которые не поверили обещаниям властей погасить задолженности. Понимая, что никакие приказы уже не смогут вернуть шляхту в лагерь, Сигизмунд-Август разрешил великому гетману Г. Ходкевичу распустить ополчение, но потребовал привлечь к суровой ответственности тех, кто не явился в лагерь, и тех, кто самовольно его покинул. Ополченцев, еще находившихся в лагере, переписали, после чего желающие вернуться домой, были отпущены. В этой связи Янушкевич отмечает, что сбор «посполитого рушения» в 1567 г. стал последним на первом этапе Ливонской войны. В дальнейшем до подписания перемирия в 1570 г. Московия не проявляла большой активности на фронтах, и собирать ополчение не было необходимости.

Однако роспуск «посполитого рушения» не означал отказа военного командования Литвы от проведения боевых операций. В его распоряжении оставались еще отряды магнатов и те шляхтичи, которые не пожелали покинуть войско, не встретившись с врагом. Магнатские отряды и часть шляхты передали под командование Яна Ходкевича, предложившего захватить замок московитян Уллу. Другая часть оставшихся в лагере ополченцев, во главе с браславским старостой Ю. Остиком направилась под Браслав, где участились нападения противника, а оршанский староста Ф. Кмита «з некоторым рыцерством нашым» (очевидно тоже ополченцами) был послан опустошать окрестности Смоленска. После завершения боев шляхте предписывалось остаться охранять границу в районе Орши.

Осада замка Улла литовскими войсками началась 12 февраля 1568 г. Выбор этого замка в качестве объекта нападения, объяснялся видимо тем, что в случае его успешного штурма значительно облегчалось решение задачи по овладению крепостью московитян на острове озера Суша, куда из Уллы поступали подкрепления. Кроме того, захват Уллы снижал опасность нападения противника на Витебск и позволял восстановить контроль литвинов над левым берегом Западной Двины вплоть до Полоцка. Однако с самого начала операция пошла неудачно. Согласно донесению Ходкевича королю рядовые пехотинцы трусили, а «…ротмистрове шли хотя досыть неспешне, ведь же однак волоклися, колько могучи, але драбы их вси по лесе, по ровах и по подречью похоронилися». Не проявили отваги и козаки, нанятые, по сведениям Д. И. Яворницкого, самим Ходкевичем. Дойдя до окружавшего замок рва, козаки бежали. Несколько пушкарей, немцев и слуг Ходкевича, подобравшись к стене, сумели зажечь замок, но когда московитяне вышли из крепости чтобы потушить огонь, осаждавшие не стали им мешать и не отгоняли стрельбой. Не помогали ни уговоры, ни угрозы, ни побои из-за чего Ходкевич даже «…руки мои окровавил, припужаючи их до штурму». Дело дошло до того, что пехотинцы бросили на позициях пушки и чтобы орудия не достались врагу, Ходкевичу пришлось спешить четыре конные роты и поручить им охрану позиций. Безуспешные действия, в ходе которых по московским сведениям литвины якобы потеряли до 5 000 человек, продолжались в течение трех недель. 4 марта после того как по Двине к противнику подошло подкрепление из Полоцка, и опасаясь, чтобы его воины «до конца не повтекали», Ходкевич снял осаду. Попытка проведения наступательной операции с целью улучшения своих позиций на полоцком направлении, закончилась неудачей.

Более успешно действовали литовские военачальники на других участках фронта. Оршанский староста Филон Кмита с отрядом численностью около 4 тысяч человек провел удачный рейд по окрестностям Смоленска, а когда городской гарнизон почти в полном составе совершил вылазку, разгромил его. Затем Кмита, по словам И. В. Турчиновича, распространил «…опустошение почти до самой Вязьмы. Юрий Зиновии с сыном опустошал окрестности Лепеля, занятаго Москвитянами, которых отряд, старавшийся воспрепятствовать ему в этом, разбил на голову». Продолжал активные действия и витебский воевода Станислав Пац. 17 января 1568 г. войско из Витебска подошло к московской крепости Усвят, где по имеющимся сведениям «…в острог ся вломили и людей многих побили». 28 января витебские воины повторно появились под Велижем и сумели то ли сжечь посады, то ли зажечь замковые стены. При этом, как сообщает Турчинович, витебский воевода «…разбил Головина и взял в неволю его самаго, посланнаго Ионном с опричниками непременно привести Паца в Москву окованнаго цепями». В это же время, пишет далее Турчинович, польный гетман Р. Сангушко, который с 1 900 отборными воинами вел наблюдение за противником в районе Чашников, «…узнав о переправе чрез Днепр 8 000 отряда под начальством Амурата и Палецкаго, вышел ночью с необыкновенной быстротою из Чашников, пред разсветом снял весь пикет до единаго, напал врасплох на главный стан, в котором воины не успели даже взяться за оружие. Часть войска истреблена, часть спаслась бегством, Амурат и Палецкий были убиты. Отважный подвиг до того ободрил немногочисленный отряд, что Сангушко, проведав о выходе Щербатова во главе 6 000 отряда и 3 000 Татар под начальством Сегита из Улы к Суше — засел в лесу при дороге и — улучив время, когда войско расположилось к отдыху — вышел из засады и истребил почти половину этой рати».

Приведенные Турчиновичем сведения о впечатляющих победах князя Романа выглядят несколько преувеличенными, но оценивая проведенные литовцами зимой 1567–1568 гг. операции, следует признать, что, несмотря на провал и массовую трусость под Уллой в Литовском государстве было достаточно решительных бойцов и умелых командиров. Главная же беда в военной организации Великого княжества, не позволявшая дать достойный отпор врагу, по мнению того же Р. Сангушко крылась в раздробленности властных полномочий Рады панов и неэффективности ее деятельности по организации обороны страны. Выход из сложившегося положения князь Роман видел в том, чтобы «… не многим защитникам власть была дана», а чтобы все действовали под руководством сильного монарха. Претворить в жизнь предложения польного гетмана об усилении единоличной власти государя, в стране избравший шляхетско-демократический путь развития было нереально и, испытывая очевидную неудовлетворенность Сангушко уже в марте 1568 г. высказывал намерения покинуть Полотчину. В то время князь Роман еще не подозревал, что через несколько месяцев ему предстоит одержать одну из самых громких побед литовского оружия на первом этапе Ливонской войны.

После самовольного по сути роспуска «посполитого рушения» власти Вильно вопреки обыкновению действительно приступили к конфискации имущества должников и лиц, уклонившихся от военной службы. Более того правительство пригрозило, что будет не только применять к виновным конфискационные меры, но и размещать в их имениях подразделения наемников. Следует признать, что подобная угроза имела весьма действенный характер, поскольку ущерб, причиняемый наемниками мирному населению, был настолько велик, что нередко его можно было сравнить с потерями от действий неприятельских войск. По свидетельству того же Р. Сангушко «…некоторые панове жолнеры, которые давно жолнерскую службу служать водле давное звыклости и налогу своего жолнерского, великие кривды и трудности подданым, яко господарским, так шляхетским чинють». К концу весны 1568 г. ситуация с невыплатами наемным ротам вновь обострилась и разуверившиеся в обещаниях литовских властей солдаты принудительно забирали у населения подводы, провиант, одежду и прочие вещи, вплоть до драгоценностей, нередко сопровождая свои действия издевательствами над потерпевшими. В поисках все новых поступлений правительство, прибегало порой к мерам, больше похожим на шантаж и вымогательство. По сведениям Янушкевича в феврале 1568 г. державшему Коршовское тивунство Ю. Боровскому было предложено «одолжить» у казны некоторую сумму денег под 10 % годовых. При этом уряднику было прямо заявлено, что в случае отказа тивунство у него заберут и передадут более сговорчивому лицу.

В ответ на усиление давления со стороны центральных властей шляхта совершенствовала способы уклонения от уплаты налогов. Продажи за границу скупленного у крестьян и купцов зерна под видом выращенного в своих имениях, о которых мы уже упоминали, приобретали все большие масштабы. Встревоженному падением доходов казны от таможенных сборов Сигизмунду-Августу пришлось разослать специальное письмо, в котором монарх предупреждал шляхту о конфискации скрытых от уплаты пошлины товаров. В свою очередь магнаты подобно В.-К. Острожскому самовольно использовали серебщину на выплаты своим отрядам. К таким действиям прибегало даже второе после государя должностное лицо Великого княжества. Известно, что в начале 1568 г. канцлер Н. Радзивилл Рыжий передал вторую часть серебщины за предшествующий год своим сыновьям Николаю и уже упоминавшемуся Христофору, которые возглавляли роты наемников. Формально деньги шли по назначению, выплаты «заслужоного» ускорялись, но правительство теряло контроль над финансовыми потоками, а некоторые роты, благодаря связям своих командиров оказывались в привилегированном положении. Другие же, как отмечал великий гетман Г. Ходкевич в мае того же года «…про незаплату заслуженого своего, теж и о листы наши приповедные ничого не дбаючи, проч розъежчаються». Положение вновь настолько осложнилось, что даже пользовавшемуся особой милостью короля Яну Ходкевичу пришлось сократить в 1568 г. наемный контингент в Ливонии с 2 500 до 300 всадников, но вскоре власти разрешили увеличить его численность до 1 000 человек.