Глава XXXII. Невыполненная миссия

Пока монархи Центральной Европы заседали на конгрессе в Вене, в Крыму произошло давно ожидавшееся событие. 17 апреля 1515 г. после невиданно долгого для ханства срока пребывания на престоле — 43 года, умер семидесятилетний Менгли-Гирей. На следующий день его тело было погребено в Салачикском мавзолее, и вся ответственность за дальнейшую судьбу Крымского юрта легла на плечи старшего сына и наследника хана — Мехмед-Гирея. Как сообщает О. Гайворонский, сразу после смерти отца Мехмед отправил двух своих братьев с войсками на Перекоп и приказал наглухо перекрыть въезд на полуостров. Весть о кончине старого хана могла подтолкнуть горячие головы к попытке захвата власти, неясной была и позиция турецкого султана Селима, не забывшего о враждебном выпаде против него Мехмед-Гирея. В силу данных обстоятельств наследник крымского престола счел целесообразным привести войска и крепости ханства в боевую готовность и исключить появление на полуострове непрошеных гостей. Не стал спешить Мехмед и с уведомлением соседних правителей о кончине отца, благоразумно рассудив, что чем позже они узнают о смерти старого хана, тем тверже он сможет укрепиться на престоле. Обезопасив себя от неожиданностей, Мехмед-Гирей разослал уведомления членам ханской семьи: предстояли выборы нового повелителя Крыма, а потому всем Гиреям надлежало собраться в столице государства.

23 апреля 1515 г. беи торжественно возвели Мехмед-Гирея I на престол Крымского ханства, а титул калги перешел к следующему по старшинству брату — Ахмеду. По обычаю, выборы хана сопровождались всенародным гулянием с бесплатным угощением для жителей столицы и пиром для семейства Гиреев и их приближенных. Через некоторое время, в связи с распространившимися слухами о происходивших в Крыму событиях, в Бахчисарай стали прибывать послы Польского королевства, Молдовы, Ирана, Московии, Египта и других стран с поздравлениями от своих государей. Некоторые из них, по словам Гайворонского, не вполне доверяя известиям о кончине Менгли-Гирея, «…на всякий случай везли с собой два послания: одно к прежнему хану (на случай, если он, вопреки слухам, жив), а другое, приветственное, — к новому». По мнению историков со смертью старого хана Крым потерял одного из самых великих своих правителей, благодаря которому ханство поднялось на невиданную ранее высоту. Менгли-Гирей не только навсегда избавил крымчаков от угрозы со стороны Большой Орды и населил степи многочисленными переселенцами и пленниками, но как отмечает тот же Гайворонский, «…превратил Крым в великую державу, которая теперь сама претендовала быть покровительницей соседних стран и народов». Благодаря положению, завоеванному усилиями Менгли-Гирея, его сын Мехмед уже при избрании на престол уверенно именовал себя в письме формально самостоятельному рязанскому князю Ивану «великий царь и государь твой».

По этому же праву верховного повелителя Мехмед-Гирей упрекал московского великого князя Василия III в том, что тот не известил Крым о своем походе на Смоленск. По мнению нового крымского хана, указанным походом московский правитель, «…нашему другу королю недружбу учинил: город, который мы ему пожаловали (Смоленск), ты взял от нас тайком; этот город Смоленск к литовскому юрту отец наш пожаловал». Не сомневаясь в унаследованном от Золотой Орды праве распоряжаться землями и городами Руси, Мехмед-Гирей предлагал Василию III передать ему Брянск, Стародуб, Новгород-Северский, Рыльск, Путивль и другие, отторгнутые московитянами у Литвы города и требовал прислать побольше денег, кречетов и разных дорогих вещей. Прибывшего из Московии посла Мамонова в Бахчисарае попросту ограбили, поскольку, по заявлению Мехмед-Гирея, Василий «многим людям не прислал подарков». В Москве довольствовались подобными объяснениями, и в своем ответе Василий, не упоминая о нанесенных послу оскорблениях, просил хана назвать поименно всех представителей четырех главных крымских родов Ширин, Бырын, Аргын, и Кыпчак, кому следовало посылать подарки.

Одновременно, зная о неприязни султана Селима к Мехмед-Гирею, Василий III предложил Турции заключить военный союз против Крыма. Однако султан уклонился от предложения Москвы. Избрание Мехмеда на крымский престол было безупречным с точки зрения законов и татарских обычаев, а потому Селим не имел формального повода для непризнания нового хана. Кроме того, султан хорошо помнил о боевых возможностях, продемонстрированных Крымом при смене власти в Стамбуле, и не стал портить отношения со своим мощным вассалом. Смирив собственные чувства, повелитель османов отправил к Мехмеду послов с поздравлениями, показав тем самым, что признает его избрание ханом. В ответ Мехмед-Гирей демонстрировал полную покорность султану и называл себя в письмах Селиму «слабейшим из всех созданий». Однако этим нарочитым смирением новый хан, по мнению Гайворонского, «…твердо давал понять султану, чтобы тот не рассчитывал на услуги крымских войск в своих европейских кампаниях».

В отношениях с Великим княжеством Литовским, Польским королевством и Московией хан Мехмед придерживался политики, выработанной Менгли-Гиреем в последние годы его правления. Получая щедрые подарки от короля Сигизмунда, Бахчисарай официально считался союзником Вильно и Кракова, что не препятствовало различным по численности татарским «загонам» постоянно совершать набеги на пограничные земли юго-западной Руси. Однако наиболее массированные, санкционированные высшей властью Крымского ханства нападения совершались в те годы на подконтрольные Московии территории. Незадолго до смерти отца в конце весны 1515 г. Мехмед-Гирей сам возглавлял один из таких походов. Вместе с отрядами киевского воеводы Андрея Немировича, черкасского и каневского старосты Остафия Дашковича татары совершили тогда нападение на прежде принадлежавшие Литве города Чернигов, Новгород-Северский, и Стародуб. Характеризуя цели того похода, некоторые отечественные историки высказывают предположение, что А. Немирович и О. Дашкович намеревались, чуть ли не отторгнуть всю Северщину от Московии и вернуть ее в состав Литовского государства. Но вряд ли, хорошо знавшие нрав своих союзников пограничные наместники могли всерьез рассчитывать решить столь важную, стратегическую задачу с помощью преследовавших собственные цели татар. Так и произошло: ворвавшись в северские земли, крымчаки стали грабить и захватывать многочисленные «полоны», местное население оказало сопротивление, ни один из указанных городов взять не удалось и, удовольствовавшись захваченной добычей, союзники повернули вспять.

Тем не менее, указанный совместный поход татар и русинских отрядов на северские земли имеет для отечественной историографии важное значение. Вместе с описанным ранее совместным походом с татарами в 1514 г. это была одна из первых военных операций, когда в составе войск Великого княжества Литовского в качестве организованной силы действовали днепровские козаки. Инициатором формирования из вольного козачьего элемента хорошо вооруженного и подчинявшегося общему командованию отряда выступил черкасский и каневский староста Остафий Дашкович. В условиях затяжного военно-политического противостояния с Московией и частых нападений крымчаков Литовское государство нуждалось в привлечении дополнительной военной силы. Особую остроту данной проблеме придавало то обстоятельство, что заботившаяся больше о своих доходах, чем о войне с захватчиками шляхта все чаще уклонялась от выполнения воинской обязанности. Показательно, что в том же 1515 г. киевский наместник Андрей Немирович жаловался королю Сигизмунду, что его письма к старостам и боярам о необходимости выступить на «службу господарскую» были проигнорированы и «жаден з них не хотел ехати». В такой ситуации привлечение свободных от сословных повинностей и умевших обращаться с оружием козаков к военным действиям для защиты интересов Литовской державы, было делом времени. Требовались только умелые администраторы, способные оценить боевой потенциал быстро растущего козачества и внедрить в его разрозненные элементы принципы четкой военной организации.

Одним из таких администраторов наряду с другими наместниками южного пограничья Великого княжества Литовского и стал Остафий Дашкович. За семь лет проведенных после возвращения из Московии в должности черкасского и Каневского старосты Дашкович не только установил тесные связи с козаками, но и, по словам Н. М. Карамзина, «…устроил сие легкое, деятельное, неутомимое ополчение, коему удивлялась Европа; избрал вождей, ввел строгую подчиненность, дал каждому воину меч и ружье». С этим формированием, численность которого остается неизвестной, Дашкович и выступил в совместный с татарами поход на Северщину в 1515 г. Дальнейшее взаимодействие с козаками позволит Дашковичу не только сыграть одну из ведущих ролей в организации козачества в качестве профессионального военного сообщества, но и стать руководителем значительной военной силы, позволявшей ему действовать достаточно независимо от правительства Литвы.

Отметим также, что признавая заслуги Дашковича в деле организации военных формирований козаков, многие историки подобно В. Антоновичу подчеркивают, что он «…создал надежный оплот для отражения татарских набегов». Очевидно, успехи Дашковича в борьбе с крымчаками в немалой степени объяснялись тем обстоятельством, что, по мнению историков, он имел тюркские корни и прекрасно ориентировался в психологии и повадках кочевников. Современники старосты отмечали, что «его лицо, вся его наружность и одежда, — все было чисто татарским. Он знал их язык и, часто уходя в разведку, оставался неузнанным в их лагере. Его принимали за татарина, и благодаря этому, узнав об их делах, он разбивал их вдребезги, а посланцам татарским, высланным к нему, учинял страшный позор, сажая на кол в степях в тех местах, где проходили татары». Неудивительно, что благодаря таким способностям и личному бесстрашию, ярко отражавших, по словам Н. Яковенко его полурусинский-полутатарский колорит, Дашкович стал одной из самых заметных фигур тогдашнего Поднепровья.

Противодействие нападениям крымчаков с помощью козачьих отрядов, будет одной из главных задач Остафия Дашковича до конца его славной жизни. В свою очередь появление на южных границах Литвы организованной козачьей силы поспособствует ускорению новой колонизации южных частей Киевщины и Переяславщины, запустевших в результате регулярных набегов кочевников. Однако уже первый поход козаков на контролируемую Московией территорию, а также ряд других военных операций, о которых мы расскажем в свое время, показывают, что ни пограничные старосты, ни сами козаки не рассматривали себя исключительно в качестве антитатарской силы. Как свидетельствуют источники, во взаимодействии с местными и центральными властями козаки неоднократно выступали не только против крымчаков, но и против любых других врагов Литовского и Польского государств, включая Московию. При этом не исключалось и определенное взаимодействие с московитянами против тех же татар. Так, один из последующих крымских правителей Сахиб-Гирей жаловался королю Сигизмунду, что «черкасские и каневские властители пускают козаков вместе с козаками неприятеля твоего и моего, козаками путивльскими по Днепру под наши улусы, и что только в нашем панстве узнают, дают весть в Москву».

* * *

В связи с рассказом о совместных действиях козаков с татарами и московитянами нам представляется интересным вновь обратиться к вопросу об отношении козачества и в целом русинского населения к Литовскому государству, подданными которого они являлись, а так же к единоверной Московии. В своем повествовании мы уже отмечали, что в предшествующие исторические периоды роль выразителя настроений в русинском обществе играла православная аристократия. Однако в силу высокого общественного положения князей, и их личных, нередко корыстных интересов отношение этой социальной группы к своей «литовской» отчизне и соседнему Московскому государству не отличалось однородностью. С одной стороны, северские князья С. Можайский и В. Шемячич, а также последовавшие их примеру братья Глинские нанесли непоправимый урон Великому княжеству Литовскому, способствовав переходу под власть Москвы значительной части его территории. С другой стороны, бежавший из Московии К. Острожский называл Литовскую державу своей родиной и вместе с другими князьями-русинами отстаивал ее независимость в боях с московитянами. Московские порядки отвергли и вернувшийся в Литву после недолгого пребывания в соседнем государстве Остафий Дашкович, и многие знатные семьи Чернигово-Северщины, покинувшие свои родовые имения после вторжения московитян. Но, несмотря на такую противоречивость в позициях знати, на всем протяжении XV ст. в качестве индикатора отношения русинов к Вильно и Москве историки используют настроения в княжеской среде, поскольку только князья имели возможность выражать тем или иным способом свое мнение по данной проблеме.

Однако к первым десятилетиям XVI в. православная аристократия постепенно уступала роль выразителя общих интересов русинского населения другим социальных слоям. По мере укрепления правового статуса шляхты, расширения самоуправления горожан и развития козачества указанные социальные группы все уверенней формировали собственное мнение по многим вопросам внутренней и внешней политики. Все чаще это мнение оказывало влияние на принимаемые властными структурами Литвы решения и даже влияло на ход боевых действий с Московией. Исследователи литовско-московского противоборства конца XV — первой трети XVI в. отмечают, что в войнах того периода отчетливо выделяются два этапа, условным рубежом между которыми является 1510 г. Период легких успехов Москвы в конце предшествующего столетия и в первые годы XVI в. сменился затяжной изнурительной войной, после овладения Смоленском уже совершенно бесплодной. Объясняя причины изменения характера боев, О. Русина пишет: «На втором этапе, когда военные действия были перенесены в глубь территории Великого княжества Литовского и ведущую роль стали играть города, среди которых были большие, хорошо укорененные в литовскую политическую систему городские общины — Москва не только не получила никакой поддержки со стороны местного населения, но и встретила стойкое сопротивление, которое сводило на нет ее военные усилия».

Мнения о том, что именно позиция простого населения юго-западной Руси стала определяющим фактором в изменении характера и результатов литовско-московских воин конца XV — первой трети XVI в. придерживаются М. М. Кром, Д. Н. Александров, Д. М. Володихин и другие авторы. В частности, Александров и Володихин отмечают, что с началом XVI в. и особенно после 1510 г. будущие белорусские города стали сдаваться московским воеводам неохотно. Яркий пример такой «неохотной», а точнее вынужденной сдачи московитянам продемонстрировали смоляне, капитулировавшие только после массированного артиллерийского обстрела города в ходе пятой его осады. Согласно выводам ученых, причины нарастающего сопротивления московской экспансии населения русинских земель крылись в том, что ни у шляхты, ни у городского населения Великого княжества Литовского не было весомых причин для недовольства собственным положением, а, соответственно, и оснований для промосковских симпатий.

В общественном устройстве Литовского государства, первоначально подчеркнуто консервативном, нацеленном на сохранение «старины», все более заметным становилось влияние общеевропейских, прежде всего польских, образцов. В связи с этим российский историк М. Е. Бычкова отмечает, что «…десятилетия общения с Польшей не прошли бесследно для Литвы. Инкорпорация Княжества в состав Польши, намечавшаяся в конце XIV в., не состоялась. Но естественное восприятие политических и культурных традиций католического мира привело к их мирному внедрению в жизнь общества, освоению и развитию в новых условиях». Государственный строй Литвы в течение XV — первой половины XVI в. постепенно трансформировался от почти неограниченной монархии к шляхетской демократии. В стране усиливалась роль правительственных чиновников на местах: располагая сведениями о наличии свободных земель, состоянии откупов, сборе налогов, они могли влиять на решения центральной власти, касавшиеся пожалований отдельным семьям и контролировать политические и экономические процессы в своем регионе. Одновременно шло развитие местного самоуправления на принципах магдебургского права, которое обеспечивало формирование городских общин и защищало права мещан в столкновениях с наместниками и отдельными магнатами.

Сложившаяся в Великом княжестве Литовском политическая система устраивала русинскую знать и горожан значительно больше, чем централизаторская политика московских повелителей. Как пишет С. В. Думин, нарастающие различия в государственном и общественном строе Литовского и Московского государств, «…более привилегированное положение жителей Великого княжества (Литовского — А. Р.), и в первую очередь — местных феодалов по сравнению с феодалами Московской Руси, отнюдь не способствуют широкой популярности среди них «московской» программы объединения. Отсюда решительное нежелание признать власть московского государя, тот «государственный патриотизм», за который их почему-то упрекают современные (российские — А. Р.) историки». Формировавшиеся на протяжении XV в. абсолютистские формы управления Московским государством, при котором взаимоотношения внутри правящего класса регулировались представлениями о давности службы московским правителям, а многие вопросы местной жизни, не требовавшие вмешательства центральных органов, решались исключительно в Москве, были чужды подданным Великого княжества Литовского. Следует также добавить, что созданный в Московии политический строй нередко приравнивался общественной элитой юго-западной Руси к турецкой форме правления, при которой жизнь и социальное положение человека зависели от воли монарха. Для подданных Литовской державы, живших под защитой законов и развитой судебной системы такая форма правления являлась неприемлемой. Показательно, что авторы поданной королю Сигизмунду в 1514 г. записки объясняли нежелание русинов Великого княжества Литовского переходить под власть московских князей «жестокой тиранией» правителей соседнего государства.

Однако нежелание населения юго-западной Руси объединяться с единоверной Московией объяснялось не только удовлетворенностью социально-экономическим положением, но и тем отношением русинов к своей «литовской» родине, которое в литературе именуется «государственным патриотизмом» или «политическим патриотизмом». Использование этих словосочетаний вместо привычного для людей нашего времени термина «патриотизм» объясняется тем, что современное понимание патриотизма значительно отличается от средневекового отношения человека к государству, на территории которого он родился и жил. Не вдаваясь в излишние подробности, отметим, что, по мнению ученых, из-за больших размеров территории Литвы и низкой подвижности тогдашнего населения в сознании русинов превалировало ощущение принадлежности к «малой родине». При этом любовь к родной Волыни или Киевщине совсем не исключала определенной привязанности русинов ко всему Великому княжеству Литовскому, которое, судя по названию, должно было быть для них чужим. Это обстоятельство подметил еще Карамзин на примере Константина Острожского, когда писал о любви гетмана к литовскому отечеству и его ненависти к Московии, отмечая при этом, что после поражения на Ведроши «он, литвин душою, не мог простить своих победителей». В книге «Меж Русью и Литвой» М. М. Кром приводит обширный материал о проявлениях такого «государственного патриотизма» со стороны русинского населения в отношении Литовской державы, что свидетельствует о том, что в подобном отношении к своей родине князь Константин не был одинок.

Интересно также отметить, что патриотические настроения русинов в отношении Литовской державы отражают и православные авторы летописей юго-западной Руси. В работе «Уявлення про Московське Царство в Українi XV–XVII ст.» С. Савченко отмечает, что Волынская короткая летопись, описывая войну между Вильно и Москвой 1514 г., откровенно симпатизирует католическому «великославному королю Жикгимонту» и изображает его как смиренного и благородного защитника своей «отчины» (Смоленска). Великий князь московский Василий напротив, выводится в образе алчного и коварного лиходея, который «преступил докончание и крестное целование». При этом московитяне ставятся летописцем в один ряд с «бусурменами», избиение которых относится к славным рыцарским подвигам. На такие оценки православного автора обратил внимание и Думин, подчеркивая, что «слова эти написаны не на латыни, ни на польском: они принадлежат «русину», который видел в Великом княжестве Литовском и Руськом свою державу, а в Великом княжестве Московском — врага, такого же опасного, как хищные крымские мурзы». Принадлежность московитян к православной вере не имеет для летописца существенного значения, а торжество литовского оружия над московским войском в битве под Оршей провозглашается победой над врагами христианской веры.

Все эти обстоятельства дают веские основание полагать, что в первые десятилетия XVI в. православно-русинское сообщество Великого княжества Литовского в подавляющем большинстве было настроено лояльно по отношению к своей «литовской» родине и поддерживало Вильно в борьбе с Москвой. В тоже время, как мы видели на примере Киевского воеводства, в шляхетской среде наряду с проявлениями патриотизма имели место эгоистические настроения, и многие представители благородного сословия старались уклониться от исполнения воинской обязанности. Такое отношение русинов к Великому княжеству Литовскому, а затем Речи Посполитой не будет неизменным. С течением времени понимание различными слоями русинского общества «государственного патриотизма» будет различаться все в большей степени и станет одной из причин его раскола.

* * *

Одержав победы над Василием III на поле боя и в сфере дипломатии, король Сигизмунд вернулся к решению внутренних проблем подвластных ему стран. 12 января 1516 г. Ягеллон подписал привилей, которым подтвердил предоставление Киеву магдебургского права. Как мы помним, двумя годами ранее Сигизмунд уже издавал аналогичный документ и при этом существенно расширил полномочия киевской городской общины. В 1516 г. литовско-польский монарх внес новые коррективы в самоуправление бывшей столицы Руси, но на этот раз они были направлены на усиление роли воеводы в хозяйственной жизни города. До введения в Киеве магдебургского права местные ремесленники традиционно подчинялись воеводе и работали на замок, обеспечивая его нужды. В соответствии с общими принципами «немецкого права» после введения магдебургии все киевские ремесленники должны были перейти под юрисдикцию городского правления, но, как отмечает Н. Белоус, этого не произошло. По мнению украинского историка, причина такого явления крылась в постоянной военной опасности, а соответственно, и потребности воеводы в значительных средствах и рабочей силе для поддержания в надлежащем состоянии замковых укреплений. Необходимость укрепления обороны Киева на фоне продолжавшейся войны с Московией находила поддержку и со стороны центральных властей Литвы. На практике это привело к формированию в городе двух отдельных цеховых организаций, подчиненных, соответственно, воеводе и магистрату. Привилеем от 12 января 1516 г. Сигизмунд узаконил существование в городе двух цеховых систем, изъяв из замковой юрисдикции портняжный, кузнечный, оружейный, скорняжный и сапожный цеха, а также цеха цирюльников, лучников и золотарей. Вместе с тем в ведении замка остался цех плотников, а также «по дву ремесников с кождого цеху для роботы потреб замковых». Противоречия между магистратом и воеводой по вопросу управления цехами казалось, были урегулированы, но дальнейшие события покажут, что решение короля заложило основу для новых конфликтов между киевскими властями.

Тем временем соседние с Польским королевством и Великим княжеством Литовским страны определяли свою политику в свете состоявшихся в Вене договоренностей. В начале марта 1516 г. в Мемеле произошла встреча великого магистра Тевтонского ордена Альбрехта и ливонского магистра В. Плеттенберга. В ходе переговоров молодой руководитель крестоносцев пытался убедить своего ливонского коллегу в необходимости расторжения Торуньского договора 1466 г., возвращения западной Пруссии и восстановления прежнего могущества Ордена. Но разгром войск Москвы под Оршей уже оказал негативное влияние на реализацию амбициозных планов великого магистра Альбрехта. Вслед за императором Максимилианом, подписавшим договор с Ягеллонами, в поддержке тевтонам отказали другие немецкие князья. Орден оказался в изоляции, и Плеттенберг, которого историки обоснованно считают самым выдающимся из всех ливонских магистров, предлагал сохранить мир с Польским королевством. По словам Л. А. Арбузова, руководитель ливонцев «…убедился, что Орден, которому он служил и хотел служить до своей смерти, двигался по наклонной плоскости и что коренные преобразовании, без которых Орден не мог быть спасен, едва ли были осуществимы». Ввиду незначительного размера помощи, которую могла оказать тевтонам Ливония и отсутствия у Ордена других союзников, Плеттенберг дальновидно предсказывал неудачу в случае войны с поляками. Однако Альбрехт не принял во внимание советы старого магистра и продолжал свой курс конфронтации с королем Сигизмундом. А потерю европейских союзников в предстоящем конфликте с Польшей, тевтонское руководство рассчитывало компенсировать за счет предложившей свою поддержку Московии.

Помимо углубления кризиса в отношениях с Тевтонским орденом 1516 г. ознаменовался ухудшением обстановки на южном направлении от подвластных королю Сигизмунду стран. После более чем сорокалетнего правления скончался его брат король Венгрии и Чехии Владислав II. На престол взошел десятилетний сын Владислава Людовик (Лайош) II и феодальные группировки, давно готовившиеся к смерти старшего Ягеллона, начали традиционную схватку за передел сфер влияния. Особую тревогу вызывало ослабление королевской власти в Венгрии, непосредственно граничившей с наращивавшей свою мощь Османской империей. По сведениям Л. Контлера, в результате турецких завоеваний в XV ст. на Балканах и Ближнем Востоке империя стала территориально превосходить Венгерское королевство в два раза. Победы, одержанные султаном Селимом I после 1512 г. в Сирии, Египте и Ираке довели это соотношение до трех к одному. Другие цели экспансии Османской империи были расположены далеко на востоке. Потому, отмечает Контлер, вполне логично было предположить, что с восшествием на престол Людовика II очередь на европейском театре военных действий дошла до Венгрии. Благодаря установлению полного контроля над нависавшими над венгерской территорией Молдавией и северной Буковиной, турки имели выгодную конфигурацию границ для нападения на королевство. Превратившиеся в наместников Стамбула, молдавские господари являлись послушными орудиями политики турецких правителей, что вызывало постоянное напряжение как на венгерско-молдавской границе, так и на границах Молдавии с Польшей и Великим княжеством Литовским. В случае разгрома Венгерского королевства, владения короля Сигизмунда вошли бы в непосредственное соприкосновение с подвластными османам землями и стали объектами дальнейшей экспансии турок на европейском направлении.

Однако во втором десятилетии XVI в. прямая конфронтация Польского и Литовского государств с Османской империей относилась к числу потенциальных угроз, тогда как набеги татар на юго-западную Русь вновь стали наносить огромный ущерб. Под 1516 г. Острожский летописец помещает сообщение о том, что «татаре бузький окрутнiї над примир’е были». По мнению историков, за этим лаконичным сообщением скрывается одно из самых опустошительных нападений крымчаков на Подолье и Волынь. При этом активизация действий татар объяснялась не изменениями в официальной политике Бахчисарая, а теми перемещениями, которые произошли в руководстве Крымского ханства после смерти Менгли-Гирея. Как пишет О. Гайворонский, получивший титул калги брат хана Мехмед-Гирея Ахмед был крайне недоволен положением, которое он занимал при крымском дворе. Вторым по влиятельности лицом в государстве стал не он, а старший сын Мехмеда, Бахадыр-Гирей. Хан, полностью доверяя сыну, поручал Бахадыру все важные дела и прислушивался к его мнению, а занимавший второй по значимости пост Ахмед оказался не у дел. Раздраженный почетом, которым пользовался при дворе племянник, калга покинул Крымский полуостров и поселился на Нижнем Днепре у крепости Ак-Чакум (именовавшейся также Кара-Кермен, ныне г. Очаков Николаевской области Украины). Вдали от Бахчисарая Ахмед-Гирей чувствовал себя независимым правителем и в ханской столице не появлялся. Возможно, калга рассчитывал, что Мехмед-Гирей попросит его вернуться, но недолюбливавший брата хан, казалось, совсем забыл о нем. Очаков (будем его именовать в соответствии с украинской традицией) являлся дальней западной окраиной Крымского ханства. Оттуда Ахмед не мог сеять смуту в столице и Мехмед-Гирей очевидно был рад, что его брат отправился в добровольное изгнание.

Надежды Ахмеда занять достойное его должности положение не оправдались, и обиженный калга решил проявить самостоятельность во внешней политике. Ранее он охотно принимал участие в походах на московские территории, но поселившись под Очаковом, вознамерился в противовес брату, пойти на сближение с Василием III. По описанию Гайворонского, Ахмед-Гирей намеренно посылал своего старшего сына в набеги на украинские земли Литовского государства, а Василию «. „писал длинные послания, полные дружественных заверений. Калга извещал князя о положении дел в ханстве и планах крымской армии, клялся непрестанно громить польского короля и строил фантастические планы совместного с Василием завоевания Киева и Вильна». Стремясь получить поддержку Москвы в борьбе против Мехмед-Гирея, Ахмед всячески заискивал перед Василием и даже называл себя в письмах «холопом великого князя». Однако добиться расположения, хорошо информированного о положении в Крыму московского правителя калга так и не смог. Известно, что Василий III называл страдавшего хромотой Ахмед-Гирея «ни к чему не годным хромцом и глупцом».

Прямым следствием стремления Ахмеда занять влиятельное положение при крымском дворе, а при случае оказаться на троне, стало усиление татарских нападений на земли юго-западной Руси. Вновь запылали города и селения, а многочисленные полоны русинов стали угоняться в неволю. В ходе упомянутого нападения в 1516 г. на Подолье и Волынь были полностью разорены территории окружностью в сорок миль, многие подольские замки, в том числе в Скале и Чернокозинцах, сожжены до основания, население подверглось невероятному насилию и грабежам, а свыше пятидесяти тысяч человек попали в плен. Желая сохранить выгодные ему союзные отношения с Сигизмундом, Мехмед-Гирей сообщил польскому королю, что нападение совершили татары из подчинявшегося туркам Аккермана (ныне г. Белгород-Днестровский, Украина). Сам хан иных мер по пресечению самоуправства Ахмеда, кроме просьбы к брату примириться с польским королем и уйти из-под Очакова, предпринимать не стал. Но очевидное стремление крымского повелителя дистанцироваться от действий Ахмеда позволило литовцам без опаски нанести ответные удары по кочевникам.

Организация отпора врагу была возложена на великого гетмана Острожского, вернувшегося после торжеств в Кракове в свои волынские владения. В грамоте великого московского князя Василия III от 10 июня 1516 г. упоминается, что летом того же года на Волыни произошла битва Острожского с Ахмедом. Каких-либо деталей данного сражения, равно как и его исход, источники не сохранили. Зато известно, что осенью 1516 г. князь Константин получил от Сигизмунда новые по-жалования, в том числе дворец в Гурах под Вильно, принадлежавший некогда великой княгине Елене. Передачу этих владений король мотивировал тем, что гетман «завжды горла своего не лютовал и крови розлитя не жаловал… послуги знаменитее нам оказывал». Связывая два события — битву с Ахмедом и новые пожалования К. Острожскому — В. Ульяновский высказывает предположение, что благодарность короля и его ссылка на оказанные князем Константином «послуги знаменитее» не были случайными.

Следует также отметить, что летом 1516 г. ответные действия литовцев и поляков по отражению татарских нападений не ограничились обычным вытеснением противника со своих земель. Силами пограничных старост и козаков был нанесен удар по татарским поселениям в районе Белгорода-Днестровского. Украинские историки, начиная с Д. Яворницкого, сообщают, что козаки под руководством Хмельницкого старосты Предслава Лянцкоронского осуществили поход под Белгород. Было захвачено множество лошадей и другого скота, но на обратном пути турки и татары настигли козаков в районе Очакова. В завязавшемся бою руководимые Лянцкоронским козаки на голову разбили преследователей и возвратились с большой добычей на свою территорию. Добавим также, что по сведениям некоторых авторов в данном рейде принимал участие со своими козачьим отрядом и староста черкасский и Каневский Остафий Дашкович.

Указанный поход польско-литовских правительственных и козачьих сил возвращает нас к истории становления украинского козачества в качестве самостоятельной военной силы. Применительно к данной теме первая четверть XVI в. характеризовалась широким привлечением козаков на службу в пограничные отряды Польского и Литовского государств. В Польской Короне помимо П. Лянцкоронского их принимали в свои подразделения старший брат Предслава камянецкий староста Станислав Лянцкоронский, ротмистр пограничной конной роты Юрий Язловецкий, коронные стражники Якуб Струсь и Николай Сенявский. В Великом княжестве Литовском, как мы уже отмечали, активно использовал военные возможности козачества О. Дашкович. Историки не исключают возможность взаимодействия с козаками и великого гетмана К. Острожского, чьи владения и подданные непосредственно страдали от нападений крымчаков. Привлечение козачьих отрядов должностными лицами украинского пограничья было вполне объяснимо — помощь козаков позволяла им не только выполнять задачи по охране границы, но и предпринимать наступательные действия против татар.

Со своей стороны козаки, участвуя в походах под руководством таких знатоков военного дела как П. Лянцкоронский и О. Дашкович, получали ценный опыт организации длительных военных экспедиций. Благодаря приобретенным знаниям в недалеком будущем козаки смогут самостоятельно организовывать длительные рейды не только на суше, но и на море и далеко превзойдут своих учителей в масштабности и дерзости проведения боевых операций. Не будет забыта и помощь, оказанная козачеству пограничными старостами при освоении основных принципов военной организации. Показательно, что многие из указанных государственных деятелей были причислены украинской романтической историографией XVIII ст. к первым запорожским гетманам. Конечно, такая оценка роли перечисленных литовских и польских наместников в истории становления украинского козачества является несколько наивной и преувеличенной. Находившиеся на государственной службе старосты не причисляли себя к козакам и не ставили перед собой специальной задачи по укреплению их общественного положения. Более того, как отмечает В. Щербак, наместники старались замалчивать факты совместных действий с козаками, поскольку это могло навлечь немилость со стороны короля и риск возмещения за свой счет ущерба, причиненного самовольными действиями козаков. Но по мере развития козачества и роста его социальной престижности немало представителей пограничной администрации и выходцев из знатных фамилий открыто свяжут с ним свою судьбу и по праву займут достойное место на страницах козачьих летописей.

* * *

В конце 1516 г. источники зафиксировали некоторое оживление на литовско-московском фронте. Небольшие по численности войска Василия III попытались нанести удар в направлении Витебска. В свою очередь литовцы предприняли столь же безрезультатный рейд в район Гомеля. Низкая боевая активность и отсутствие реальных достижений неумолимо свидетельствовали, что силы обеих сторон истощены, и противники согласились начать переговоры при посредничестве Священной Римской империи. Не имея шансов овладеть Смоленском силой, король Сигизмунд надеялся вернуть город дипломатическим путем с помощью поддерживавшего его императора Максимилиана. В свою очередь Василий III рассчитывал добиться официального признания Литвой перехода Смоленска под власть Московии. Основным аргументом, с помощью которого московская дипломатия надеялась склонить императора Максимилиана, а соответственно и короля Сигизмунда к нужному ей результату был проект договора между Московией и Священной Римской империей от 1514 г. Напомним, что указанным проектом признавалась правомерность перехода под власть Москвы наиболее значимых городов юго-западной Руси, включая Смоленск. Таким образом, участие в переговорах в качестве посредника представителя германской империи устраивало обе враждующие стороны. Роль посредника император Максимилиан поручил уже зарекомендовавшему себя на дипломатическом поприще Сигизмунду Герберштейну, чье имя мы неоднократно упоминали на страницах нашего повествования. Основными задачами, которые Максимилиан поставил перед своим послом, были прекращение войны между Сигизмундом и Василием III на условиях возвращения Смоленска Литве и привлечение Московии к союзу против турок. Вместе с Герберштейном в поездку в Восточную Европу отправился посланник Миланского герцогства К. Колонна. К началу 1517 г. перечень возможных невест польского короля сократился до одной, предложенной королем Карлом (будущим германским императором Карлом V) кандидатуры — дочери миланского герцога Д. Г. Сфорца Боны. При встрече с Сигизмундом Колонна должен был обсудить детали предстоящего брака.

4 марта 1517 г. послы из Вены и Милана прибыли в Вильно, где встретились с Ягеллоном и его приближенными. В ходе переговоров, наряду с условиями перемирия с Московией, обсуждались и условия женитьбы пятидесятилетнего польско-литовского государя на миланской принцессе. По тогдашним понятиям Бона, которой исполнилось 23 года, была почти старой девой, что ставило под сомнение ее способность родить Сигизмунду наследника. Однако привезенный Колонной портрет невесты, а также его согласие выплатить 200 тысяч дукатов приданого и гарантировать получение Боной в наследство всего имущества ее матери Изабеллы Арагонской, позволили достичь соглашения. В Милан отправился гонец с известием об условиях брака, Колонна остался в Вильно ждать его возвращения, а Герберштейн продолжил свой путь в Московию. Несколько опережая события, сообщим, что Милан принял условия женитьбы короля Сигизмунда на Боне Сфорца и в конце июля в Италию выехало польское посольство во главе с ксендзом Канарским. Прибытие новой невесты Ягеллона в Краков ожидалось не ранее декабря того же года.

В апреле 1517 г. выполняя возложенную на него мирную миссию, посол императора Максимилиана Сигизмунд Герберштейн прибыл в Москву. После торжественной встречи с Василием III и туманных разговоров о необходимости объединиться перед надвигавшейся на христианский мир угрозой, императорскому послу удалось получить согласие московитян на прием литовской делегации. Но подготовка к переговорам тут же зашла в тупик, поскольку Сигизмунд соглашался направить своих представителей на литовско-московскую границу, а Василий настаивал на их прибытии в Москву. В целях урегулирования разногласий на протяжении всего лета между двумя столицами ездили гонцы, а тем временем король Сигизмунд предпринял попытку ускорить события с помощью военной силы. Щедро профинансированные прибывшим в Крым А. Гаштольдом, татары напали в августе на тульские земли. Однако предупрежденная своими агентами Москва успела сосредоточить войска на опасных направлениях. Отряды крымчаков были атакованы воеводами В. С. Одоевским и И. М. Воротынским, а при отступлении кочевников в степь «пешие люди» перерезали им дороги «и многих татар побили».

К началу осени 1517 г. под давлением заинтересованного в удачном исходе своей миссии С. Герберштейна, литовско-польский монарх согласился уступить требованиям Василия III о месте переговоров. В Москву выехали Могилевский маршалок Я. Щит и писарь Богуш в сопровождении отряда шляхты, но в Дорогомилове их ждал приказ Василия III остановиться до особого распоряжения. Препятствием для начала переговоров стало наступление, предпринятое литовцами в районе Пскова. По мнению Карамзина такое направление удара было выбрано Сигизмундом в качестве мести за нападение на Рославль, предпринятое псковским наместником А. В. Сабуровым в январе 1515 г. Однако, длительный период времени, прошедший с момента захвата псковитянами Рославля вызывает сомнение в правдоподобности предложенного Карамзиным мотива действий литвинов. Скорее тут был расчет на удаленность Пскова, исключавшую возможность быстрой переброски подкреплений из Москвы. В сочетании с действиями татар, которые должны были оттянуть основные силы Василия III на юг, рейд в северном направлении, видимо, расценивался литовским командованием как имевший шансы на успех. То обстоятельство, что не подкрепленное осадной артиллерией наступление в регионе, располагавшем сильными укреплениями Пскова и окружавших его крепостей, может привести к поражению, очевидно, в расчет не принималось. Не насторожил литвинов и быстрый разгром их союзников татар, вследствие которого Москва получила возможность маневрировать своими силами.

Перед началом похода король Сигизмунд прибыл в выбранный в качестве базы для сбора войск Полоцк. Общая численность собранной Ягеллоном армии неизвестна, но по сведениям Евреиновской летописи в ее состав входили «войско литовское и желнеров и ляхов много», при этом под жолнерами понимались немецкие, венгерские и чешские наемники. Относительно руководителей предстоящей операции летописец сообщает, что «над войском гетманом был князь Костянтин (Острожский — А. Р.), а над жолнерми пан Свирщовскои» — Януш Сверчовский, известный по битве под Оршей. Участвовал в походе и еще один знаменитый участник Оршанского сражения Юрий Радзивилл. Получив 9 сентября от Ягеллона в качестве пожалования почти весь Кузьминский повет с правом основать там новый город Константинов, гетман Острожский вскоре выступил из Полоцка. После ухода войск король Сигизмунд «с малыми людьми» вернулся в Вильно.

Первой на пути литовско-польской армии была небольшая крепость Опочка — обнесенный деревянными укреплениями псковский пригород. Оборонял крепость немногочисленный гарнизон под командованием В. М. Салтыкова-Морозова. Не решившись оставить в своем тылу гарнизон Опочки, союзное командование хотело сходу взять город, однако столкнулось с упорным сопротивлением московитян. Не помогли ни обстрел крепости из имевшихся у Острожского орудий, ни неоднократные приступы к городским стенам. Провалом закончился и назначенный на 6 октября главный штурм, в ходе которого литовско-польское войско понесло неоправданные потери. По мнению источников, причиной неудачи стали действия Януша Сверчовского, который хотел «перехватить славу» и самостоятельно начал штурм крепости, а гетману Острожскому ничего не оставалось, как поддержать несогласованную атаку. В свою очередь А. Гваньини объяснил причины неудачного штурма более общими причинами, которые отличали действия литовско-польских войск на протяжении длительного времени. По его словам: «Наши лучше в битве в поле, чем в добывании замков, потому они, не вдаваясь в трудности осады, отступили, попробовав штурма».

Осада Опочки неожиданно затянулась, литовцы и поляки потеряли преимущество внезапного нападения, и Москва успела подтянуть в район боев дополнительные силы.

Отряды союзников, пытавшиеся по приказу К. Острожского овладеть другими псковскими пригородами, были атакованы и частично уничтожены войсками князя А. В. Ростовского и И. А. Черного-Колычева. Московитянам также удалось перехватить и разбить подкрепление, которое должно было доставить князю Константину пушки для разрушения укреплений Опочки. Ободренный успехами московских войск гарнизон осажденной крепости начал совершать вылазки, разгромил отряд воеводы Сокола и пленил его самого (по другим данным Сокол погиб). Общие потери союзников в ходе боев за Опочку и другие пригороды Пскова московские летописи оценивают в интервале от 4 до 15 тысяч человек, тогда как польско-литовские источники сообщают, что было убито 60 человек и 1 400 ранено. Но независимо от размера понесенных армией союзников потерь к середине октября стало очевидным, что поход, запланированный без учета оборонительных возможностей противника, закончился провалом. К Опочке приближались главные московские силы во главе с князем Ростовским, и Острожскому пришлось отдать приказ об отступлении. 18 октября 1517 г. союзное войско начало поспешный отход к своим рубежам, оставив под злосчастной крепостью «все воинское устроение», включая артиллерию. Это было одно из немногих поражений гетмана Константина Острожского и не желая детализировать явную неудачу великого полководца летописи Рачинского и Евреиновская ограничились краткой констатацией: «…города не взяли и воротилися во свою землю». Отметим также, что бои под Опочкой стали последним походом Острожского против Московии, о котором сообщают литовско-белорусские источники. Дальнейшие сведения о действиях князя Константина в качестве великого литовского гетмана связаны только с борьбой против татарских нападений.

* * *

После успеха московских войск под Опочкой Василий III разрешил литовским послам прибыть в свою столицу и 29 октября, по словам Карамзина «принял их с удовольствием». Заявив, что теперь они готовы выслушать «мирные слова» короля Сигизмунда, Василий и его бояре предложили отдать Московии Киев, Витебск, Полоцк и другие области бывшей Руси вместе с сокровищами и уделом покойной княгини Елены, «казнив всех наглых Панов, оскорбителей ее чести». В ответ послы короля выдвинули требование о возвращении Смоленска, Вязьмы, Дорогобужа, Путивля, всей Северской земли и вспомнили о правах Литвы на Новгород, Псков и Тверь. Неумеренные требования обеих сторон дали возможность С. Герберштейну приступить к выполнению своей миссии посредника, и он стал склонять участников переговоров к поискам компромисса. По мнению имперского посла, основой мирного соглашения могло стать возвращение Литве одного Смоленска. В свою очередь московитяне напомнили Герберштейну, что по договору между Веной и Москвой, подписанному в 1514 г. послом Г. Шнитценпаумером император Максимилиан признавал правомерность включения в состав Московии Киева, Смоленска, Полоцка, Витебска и других городов Руси. Выяснилось, что, несмотря на официальное решение императорского совета, отвергшего проект указанного договора, московитяне продолжали считать его действующим, поскольку оно было одобрено Василием III и заверено большой государевой печатью.

На этом же основании московская сторона проигнорировала заявление Герберштейна о том, что Шнитценпаумер подписал проект договора «не по государя нашего веленью… был с ним приказ таков, что было ему о том говорити, а не заключить». Пользуясь двусмысленным положением, в котором оказался венский дипломат, бояре отказались обсуждать возможность возвращения Смоленска Литве и продолжали настаивать на «наследственном» праве московского правителя на все земли Руси. Напомним, что по договору 1508 г. между Вильно и Москвой Василий брал на себя обязательство не претендовать на Киев, Смоленск и другие русинские города во владениях Ягеллона. Однако в 1517 г. принятое несколько лет назад обязательство уже не рассматривалось Москвой в качестве препятствия для выдвижения старых территориальных претензий к Литве. Получив в ходе боев под Опочкой веское доказательство ослабления Сигизмунда в военном отношении, Василий не собирался возвращать захваченные территории, а потому все предложения об уступке Смоленска были отвергнуты. Склонности к компромиссу, на необходимости которого настаивал Герберштейн, стороны не проявили, переговоры закончились безрезультатно, и литовская делегация покинула Москву. Продолжение изматывавшей обе стороны войны стало неизбежным.

После неудачи по основному вопросу переговоров С. Герберштейн попытался выполнить еще одно поручение императора. На аудиенции с московским повелителем венский дипломат передал Василию грамоту Максимилиана, в которой император просил сделать ему «великое удовольствие» — освободить и отпустить за границу князя Михаила Глинского. Однако Василий III отклонил просьбу, поскольку, как пишет Карамзин, «…сей изменник положил бы свою голову на плахе, если бы не изъявил желания принять нашу Веру; что отец и мать его были Греческого Закона; что Михаил, в Италии легкомысленно пристав к Римскому, одумался, хочет умереть Христианином Восточной Церкви и поручен Митрополиту для наставления». Таким образом, оставленный в живых для того, чтобы «умереть Христианином Восточной Церкви» Глинский продолжал отбывать наказание, а Герберштейн, которому так и не позволили его увидеть, в 20-х числах ноября отбыл в Вену. Вместе с ним выехал московский посол, возобновив тем самым двухсторонние дипломатические контакты между Василием III и императором Максимилианом. Добавим также, что встречами с проезжавшим через Литву Герберштейном не преминул воспользоваться Н. Радзивилл, который стремился поддерживать установленные в 1515 г. отношения с императорским двором. Радзивилл подарил посланцу Максимилиана прекрасных жеребцов, а также «несколько венгерских золотых», которые предложил перековать в перстень на память о литовском канцлере.

Пожалуй, единственным несомненным достижением предпринятой в 1517 г. дипломатической миссии Герберштейна (помимо полученных им подарков) стали наблюдения, которые имперский посол добросовестно вел во время своей поездки. Кроме того, как предполагают историки, в роли консультанта, предоставившего имперскому послу обширную информацию, выступил славившийся своей образованностью Альберт Гаштольд. Это позволило Герберштейну собрать разнообразные сведения об истории Руси (порой откровенно легендарные), Московского и Литовского государств, внутренней и внешней политике Москвы и Вильно, уровне экономического развития, культуре, нравах и быте проживавших в этих странах народов и т. д. Вместе с дополнительными данными, полученными Герберштейном при втором визите в Московию в 1526 г., собранные им сведения легли в основу изданных в 1549 г. на латинском языке «Записок о Московитских делах», именуемых в российской историографии «Записки о Московии». В процессе нашего повествования мы уже не раз обращались к этой знаменитой книге, и не будем останавливаться на анализе ее содержания. Обратим внимание только на некоторые моменты, имеющие несомненный интерес для нашего рассказа. Прежде всего, отметим, что в своих записках Герберштейн приводит интересные сведения о Великом княжестве Литовском и входивших в его состав украинских землях. По понятным причинам — императорский посол был в Литовском государстве проездом — эти данные являются отрывочными и значительно уступают по своему объему описаниям Московии. Тем не менее, помимо сведений о событиях в Литве, на которые мы уже ссылались, укажем, что в книге Герберштейна упоминаются расположенные на реке Борисфен (Днепр) города Черкассы и Канев. Приводит венский дипломат и описание древней столицы Руси Киева, отмечая, что «самые развалины города и памятники, от которых можно видеть обломки, доказывают, что он был великолепным и истинно царским городом. И теперь еще на соседних горах видны следы церквей и опустевших монастырей; кроме того много пещер, в которых видны весьма древние гробницы и в них еще не истлевшие тела».

В контексте взаимоотношений между Литвой и Московией немаловажное значение имеют, на наш взгляд, и те характеристики, которые императорский посол дал великому московскому князю Василию III и его окружению. В ходе длительных наблюдений за порядками при московском дворе Герберштейн пришел к выводу, что «властью, которую имеет над своими, он (Василий — А. Р.) превосходит едва ли не всех монархов целого мира. Он исполнил то, что начал его отец, — именно отнял у всех князей и других владетелей все их города и укрепления. Даже своим родным братьям он не вверяет крепостей и не позволяет им в них жить. Почти всех гнетет он тяжким рабством, так что тот, кому он приказал быть у себя во дворце, или идти на войну, или отправлять какое-нибудь посольство, принужден исполнять свою должность на свой счет». Императорского дипломата особенно возмутило то обстоятельство, что московский государь не только заставляет подданных исполнять обязанности за свой счет, но и забирает те подарки, которые его послы получают от иностранных правителей. «Между советниками, которых он имеет, — продолжает Герберштейн — никто не пользуется таким значением, чтобы осмелиться в чем-нибудь противоречить ему или быть другого мнения. Они открыто признают, что воля князя есть воля Бога», а потому, по мнению придворных, великий князь «свободно, по своему произволу, распоряжается жизнью и имуществом всех». Приводит венский посол и любопытное наблюдение об отношении московских властей к военным победам и поражениям. По его словам, хотя князь Василий «…в войне был весьма несчастлив, однако, тем не менее, свои всегда выхваляют его так, как будто бы он вел дела свои счастливо; и хотя иногда ворочалась едва половина воинов, однако они утверждают, что в сражении не потеряно ни одного». В тоже время, размышляя о причинах чрезмерной власти московского монарха и покорности его подданных, Герберштейн не смог прийти к однозначному выводу, и ограничился следующим замечанием: «Неизвестно, такая ли загрубелость народа требует тирана государя или от тирании князя этот народ сделался таким грубым и жестоким». Остается добавить, что благодаря уникальности собранной информации и несомненному литературному таланту автора сочинение Герберштейна пользовалось в Европе большой популярностью. Еще при его жизни «Записки» выдержали 5 изданий, и были переведены на итальянский и немецкий языки. Долгое время книга Герберштейна оставалась основным источником знаний о Московии и влияла на восприятие европейцами, как самой страны, так и ее правящих кругов и населения.