Глава L. Возрождение польско-литовского союза

Среди множества событий, произошедших в Великом княжестве Литовском в год крушения «старой» Ливонии, имело место одно, не самое громкое, но непосредственно связанное с историей Украины событие — из Московии вернулись князь Д. Вишневецкий и его козаки. По мнению историков, основной причиной, подтолкнувшей козацкого вожака к оставлению царской службы, была Ливонская война. С одной стороны, изменение внешнеполитического курса Москвы и переключение ее ресурсов на войну в Прибалтике означало, что Вишневецкий с его планами борьбы с Крымским ханством больше не нужен. Дальнейшее пребывание в Московии грозило князю Дмитрию превращением в одного из многочисленных военачальников Ивана IV, слепо выполнявших волю своего повелителя. Несомненно, такая судьба для инициативного, привыкшего к самостоятельным действиям князя интереса не представляла. С другой стороны, начавшееся обострение отношений между Вильно и Москвой из-за Ливонии, означало, что находясь на службе у царя, Вишневецкий рано или поздно будет вынужден скрестить оружие со своими литовскими соотечественниками. Но даже если бы этого не произошло, Вишневецкий все равно оказывался в сложном положении, поскольку по законам Великого княжества его подданные не могли находиться на территории воюющего с Литвой государства. Также как в свое время Константин Острожский, князь Вишневецкий оказался перед выбором между службой и отчизной, и также как и его великий предшественник выбрал возвращение в Литву. К слову, с решением своего командира согласились не все козаки и около 400 человек предпочли остаться в Московии.

Обстоятельства и точное время оставления Дмитрием Вишневецким московской службы остались неизвестными. По мнению Н. Яковенко, еще осенью 1560 г. князь тайно обратился к Сигизмунду-Августу с ходатайством о возвращении, отмечая, что его выезд имел место во время перемирия, следовательно, не был предательством. Эти слова Вишневецкого свидетельствовали, что он действительно рассматривал свой отъезд в Московию как широко распространенную в Европе наемную службу, при которой продавалось умение владеть оружием, но не менялись подданство и вера. Очевидно, какой-то положительный сигнал от литовских властей был получен и летом 1561 г. князь Дмитрий вместе со своими людьми объявился на Запорожье. Остановившись на расположенном выше Хортицы Монастырском острове, Вишневецкий, очевидно, заложил новую крепость, но она так и не была достроена. Сохранились и глухие упоминания о его очередной вылазке под Очаков, вновь осложнившей жизнь королевским дипломатам. Кроме того, козацкий вожак обратился к своему двоюродному брату, старосте черкасскому и каневскому Михаилу Вишневецкому с письмом, в котором просил ходатайствовать перед Сигизмундом-Августом о прощении. При этом князь Дмитрий повторил свои доводы о том, что он выехал в Московию в мирное время и не имел каких-либо злых намерений в отношении Литвы. Одновременно с Вишневецким его козаки также заявили о своем желании вернуться домой, и просили у короля охранных грамот. В ответ на переданное ему обращение Ягеллон принял князя Дмитрия и козаков «в свою милость государеву», но велел В.-К. Острожскому и М. Вишневецкому узнать, нет ли среди них участников погрома Очакова в 1556 г. В случае, если бы таковые обнаружились, предлагалось разрешить им возвращение, но во избежание недовольства Крыма и Турции, уговаривать коза-ков идти воевать за «даток и живность» в Ливонию. Самому Вишневецкому Сигизмунд-Август вернул все звания и владения. В свою очередь, крымский хан Девлет-Гирей узнав о возвращении Вишневецкого в низовья Днепра, привел в боевую готовность свои войска и направил в Стамбул предостережение об опасности, а также просьбу о помощи. При дворе султана такую предосторожность Гирея не сочли излишней. Как пишет Ш. Лемерсье-Келькеже, турки уделяли «Дмитрашке» исключительное внимание, как «…единственному противнику Империи, который осмелился посягать непосредственно на османские владения в то время, когда непобедимые армии великого повелителя не имели себе равных на полях сражений».

Особый резонанс уход Вишневецкого с царской службы произвел в Москве. Внешне Кремль демонстрировал пренебрежительное отношение к данному факту, сформулированное в подготовленных для царских дипломатов словах: «Притек он к нашему государю, как собака, и утек, как собака, а государю нашему и земле убытка никакого не учинил». Но на деле, пишет С. М. Соловьев, «…в Москве не были равнодушны к бегству удалого козака, который оказал так много услуг царю против Крыма и мог оказывать теперь услуги королю против царя». Отправленному в Литву гонцу было приказано разведать, как принял Вишневецкого Сигизмунд-Август, платит ли князю жалование и «…в какой версте держит его у себя король?» Такая заинтересованность судьбой Вишневецкого объяснялась тем, что его уход больно ударил по самолюбию московского повелителя и укрепил в нем подозрительность в отношении других своих подданных. К тому времени в практику московского двора прочно вошли так называемые «поручные записи». Не без оснований подозревая своих приближенных в желании оставить своего жестокого правителя, только в 1561 г. царь взял такие расписки с В. Глинского, И. Мстиславского, В. Михайлова, И. Петрова, Ф. Умного и др. В своих «записях» заподозренные в измене клялись, что не будут искать другого государя и не уедут в Литву или иные государства. В качестве поручителей за предполагаемых «изменников» выступало множество других лиц, которые в случае их бегства должны были уплатить огромные суммы по 10 000 — 15 000 рублей. Правда, от побегов высокопоставленных особ из Московии такая мера не гарантировала. В том же году кроме Вишневецкого в Литву бежали знатные сановники Алексей и Гаврило Черкасские, и упомянутому гонцу надлежало заодно узнать, не захотят ли они вернуться в Московию, где им была обещана милость. Все это, по мнению Н. И. Костомарова, показывает, как сильно тревожила Ивана IV мысль о побегах из его государства. А потому, пишет далее Костомаров, «…подозрительность и злоба царя, естественно, усилились, когда произошли случаи действительного, а не только воображаемого отъезда в Литву».

Остановить все увеличивавшиеся со временем побеги московской знати с помощью «поручных записей» было действительно невозможно, поскольку в стране нарастала волна государственного террора. По описанию того же Костомарова «…царь начал в 1561 году свирепствовать над друзьями и сторонниками Адашева и Сильвестра». Тогда казнены были родственники Адашева: прославившийся в Ливонии и Крыму брат Данила с двенадцатилетним сыном, его тесть, трое братьев жены, родственник И. Шишкин с женой и детьми и какая-то знатная вдова Мария, приятельница Адашева, с пятью сыновьями. Приближенные к Адашеву лица исчезали по царскому приказу один за другим: уже упоминавшийся князь Д. Курлятов был сослан в 1563 г. вместе с женой и дочерьми в каргопольский Челмский монастырь и через некоторое время там умерщвлен со всей семьей. Князь Ю. Кашин без ссылки убит вместе с братом, а князь Воротынский сослан с семьей на Белоозеро. Неудивительно, что часть московской знати, устрашенная многочисленными расправами, предпочитала заблаговременно перебраться в Литву, где достоинство, имущество и жизнь представителя благородного сословия охранялись законом и судом. Скорее надо удивляться тому, что значительно большая часть аристократии Московии, очевидно искренне считавшая себя «холопами государя», безропотно шла под топор палача и тем самым только помогала раскручивать маховик репрессий.

Размышлять о причинах отмеченной множеством исследователей унизительной покорности московской, а затем и русской элиты перед лицом авторитарной или диктаторской власти, мы не будем; думается, что это задача для российских историков и социологов. Однако на одной особенности начатого Иваном IV в 1560-х гг. террора, отмеченной А. Яновым, мы полагаем необходимым остановиться, и заранее приносим извинения за чрезмерно длинное цитирование. Проанализировав успехи, достигнутые Московией при Иване III благодаря европейскому вектору в политике этого государя, Янов пишет, что мировая историография не обратила внимания на тот факт, что «…именно антиевропейский выбор царя (принципиально новый для тогдашней Москвы) заставил его — впервые в русской истории — прибегнуть к политическому террору. Причем, террору тотальному, предназначенному истребить не только тогдашнюю элиту страны, но, по сути, и все государственное устройство, с которым вышла она из-под степного ярма». Антиевропейский стратегический выбор царя, указывает далее Янов, вовлек его в Ливонскую войну и принес Московии «евразийское самодержавие», а истребление элиты было обусловлено тем, что «…она оказалась насквозь проевропейской. Государственное устройство, установленное реформой 1550-х, требовалось разрушить, ибо оно не давало церкви гарантии, что Реформация не будет возобновлена. Церкви нужно было отрезать страну от Европы. И сделать это без диктатуры и тотального террора оказалось в тогдашней Москве невозможно». По данной причине Иван Грозный сначала разогнал Избранную раду, а затем с помощью опричнины совершил «…самодержавную революцию, сопровождавшуюся массовым террором, который в свою очередь перерос в террор тотальный. В результате репрессий погибли не только сторонники антитатарской стратегии, но и их оппоненты, поддержавшие переворот, а в конце концов и сами инициаторы террора. Все лучшие дипломатические, военные и административные кадры страны были истреблены под корень».

Описанный Яновым процесс уничтожения московским правителем собственного народа завершится через несколько десятилетий гибелью династии Рюриковичей и Смутным временем. А в начале 1560-х гг. Иван IV, испытывая «головокружение от успехов» в удачно начатой Ливонской войне еще мнил себя великим государем, полагал, как он сам отмечал в более поздней переписке, что «никоторое государство нам высоко не бывало». На практике, как мы уже упоминали, такая позиция московского самозваного «цезаря» находила выражение в его отношении к другим монархам. В ноте датскому королю в 1558 г. Иван высокомерно поучал своего адресата, что не к лицу ему «православного царя и всея Руси самодержца называти братом». А Дания, как указывает тот же Янов, «…была тогда великой державой и дозарезу нужна была Москве в качестве союзницы». Два года спустя такое же замечание было адресовано и шведскому королю, панибратства которого «великий государь» терпеть не мог, поскольку, «…нам только цесарь римский брат и иные великие государи, а тебе тем братом называтися невозможно». Соответственно и польский король Сигизмунд II Август, получавший свой трон через процедуру избрания, тоже не считался в Москве ровней тамошнему правителю и вызывал искреннее возмущение своим нежеланием признать царский титул Ивана. Этой же причиной объяснялась и болезненная реакция московского повелителя на отказ Ягеллона выдать за него замуж свою сестру. Но особую досаду у Ивана, который к тому времени уже был женат вторым браком, вызвала свадьба Екатерины Ягеллонки со шведским кронпринцем Юханом. Замужество «его невесты» с отпрыском «мужичьего» рода шведских королей было воспринято им как личное оскорбление, о котором мстительный кремлевский правитель не забывал долгие годы.

* * *

Самомнение московского «цезаря» возросло еще больше после того, как ему удалось начать процесс международного признания своего нового титула. Этот поистине царский подарок Ивану IV преподнесла Вселенская православная церковь в лице ее «нищенствующих» иерархов. К 1560-м гг. греческое духовенство выработало четкую модель собирания пожертвований при московском дворе. От афонских монастырей и Константинопольского патриархата практику посылки миссий в Московию за «милостыней» переняли восточные патриархи и разные православные общины и институции в находившихся под османским господством земель. Православные просители, пишет Б. Гудзяк, «…везли московским благодетелям льстивые письма, нередко написанные в самоуничижительном тоне» и получали за свою лесть вполне весомые пожертвования. В благодарность греки снабжали хозяев информацией о делах в Османской империи, а также в Польше и Литве, через которые проезжали по пути в Москву. При этом в своих сообщениях о событиях в Турции греческие священнослужители соблюдали известную осторожность, поскольку знали, что османы зорко следят за их поездками в Московию и помнили, куда им придется возвращаться.

Правда такая информационная оплата за московскую щедрость принималась только от священников сравнительно невысокого уровня, а от митрополитов и патриархов Кремль ожидал более существенной услуги. Богатые подарки высшей православной иерархии, сопровождавшие просьбу Ивана признать его царский титул, требовали адекватного возмещения, в противном случае поток московских благодеяний мог иссякнуть. Затягивать далее двусмысленную паузу было опасно и в сентябре 1561 г, митрополит Евгрипский Иоасаф привез в Москву долгожданное подтверждение законности присвоения Иваном императорского титула. По сведениям Н. Н. Воейкова, в доставленной Иоасафом грамоте говорилось: «С согласия всех здесь обретающихся священнейших митрополитов и боголюбивейших епископов, действием же и благодатию Всевышнего, Живоначалного и Совершителя Духа, преподает и дарует реченному царю, господину Иоанну, быть и называться ему царем законным и благочестивейшим, увенчанным и от нас правильно, вместе и церковно». В качестве обоснования такого решения документ содержал ссылки на «правдивое царское» происхождение Ивана от византийской царевны Анны, жены Владимира Великого и сестры императора Василия II и на пресловутые дары византийского императора Константина Мономаха киевскому князю Владимиру Мономаху.

Вопрос о том, каким органом управления Вселенского православия был принят этот документ, в литературе освещается по-разному. В «Истории России» под редакцией А. Н. Сахарова речь идет о восточных патриархах, другие авторы пишут о синоде и соборе, при этом неясно, понимается ли под словом «синод» постоянно действовавший орган Константинопольского патриархата, решавший текущие вопросы, или периодически проводившееся собрание всех епископов для решения наиболее важных проблем церковной жизни. Дальше всех пошел Р. Г. Скрынников, заявивший, что «послы константинопольского патриарха привезли в Москву решение Вселенского собора», забывая о том, что на рубеже 1560-х гг. проходил только один собор, подпадающий под определение «Вселенский» — Тридентский собор римо-католической церкви. Правда, как именно назывался церковный орган, определивший, что присвоение Иваном царского титула «…по всему законно и проведено для утверждения и пользы всей полноты христианской» особого значения не имеет, поскольку, как сообщает К. Валишевский, «…из 37 подписей, скреплявших грамоту, присланную из Константинополя в Москву, 35 оказались впоследствии подложными».

Достоверным является только то, что все православные патриархи действительно стали именовать московского правителя царем. Константинопольский патриарх Иоасаф предложил Ивану еще раз совершить торжественное коронование при участии особо назначенного для этого случая митрополита, патриархи Александрийский и Антиохийский признали совершившийся факт, а Иерусалимский даже провозгласил нового царя главою христианства. Но на первых порах это было скорее личным мнением высших иерархов, наиболее заинтересованных в получении щедрого содержания от Москвы. В тоже время, пишет Валишевский, «…масса восточного духовенства отказывалась следовать их примеру. И таким образом в церковную общину, где государю как бы принадлежало верховенство, его царская власть проникала с трудом, так сказать, нагнувшись и даже оступившись на пороге. Но русскому народу эти подробности были неведомы». Как не было ведомо народу Московии, а возможно и его малограмотному правителю, что проникшее благодаря патриаршему посланию 1561 г. в общественное сознание московитян понятие «Великая Россия» обозначает, согласно греческой терминологии, колониально-периферийный статус их страны. Но сами греки, несомненно, отлично знали смысл применения к какой-либо территории обозначения «Великая», что дает основание задуматься о том, не было ли использование данного термина тонкой издевкой патриарха над новоявленным «цезарем», чья страна совершенно не годилась на роль преемницы блистательной Византии?

Так или иначе, но блокада вокруг царского титула Ивана IV была прорвана, и хотя примеру православных патриархов последовали только некоторые мелкие германские князьки, спесь московского правителя значительно возросла. Показательно, что спустя десятилетие он отказался от оговорки, признававшей право называть его братом за «иными великими государями», и признавал себе равными только императора Священной Римской империи и султана Османской империи. А в 1561 г. в связи с освящением Вселенской православной церковью царского титула Ивана в Москве были устроены пышные богослужения. Рекомендованную патриархом Иоасафом новую коронацию, которая могла бы устранить сомнения в легитимности церемонии 1547 г., проводить не стали, решив, что достаточно сопроводить указанные богослужения обрядом новой женитьбы царя. После отказа польского королевского двора выдать за него принцессу Екатерину выбор Ивана пал на дочь кабардинского князя, известную в российской истории под именем Марии Темрюковны. Свадьба даря и его подданной состоялась 21 августа 1561 г., после чего при московском дворе появилось много горцев, ставших видными царскими полководцами. По свидетельству «Истории России» под редакцией А. Н. Сахарова несколько изменились и нравы, став более грубыми и жестокими. В характере же самого Ивана IV к тому времени уже полностью сформировались те черты, благодаря которым в русской историографии он получил прозвание Грозный, а в историографии других стран более точное определение — «Ужасный»[31].

* * *

Зима 1561–1562 гг. выдалась холодной и снежной. Суровые погодные условия делали маловероятным нападение московских войск, и в конце января Сигизмунд-Август отменил решение о сборе «посполитого рушения». Отсутствие военных действий давало литовскому правительству возможность предпринять последнюю попытку продлить истекавшее 25 марта перемирие с Московией, а также завершить процедуру вхождения Ливонского ордена и Рижского архиепископства в состав Великого княжества. Выполнение первой задачи было поручено послу Б. Корсаку, до завершения миссии которого король запретил украинным воеводам и старостам чинить «зачепки» на московской границе. Ответственность за выполнение второй задачи — проведение мероприятий по инкорпорации Ливонии — взял на себя канцлер Н. Радзивилл Черный. В конце января 1562 г. в качестве генерального уполномоченного по делам Ливонии Радзивилл прибыл в Ригу и 5 февраля от имени короля Сигизмунда-Августа принял вассальную присягу герцога Курляндии Г. Кеттлера. Перед принятием присяги Кеттлер объявил о роспуске Ливонского ордена, сложил с себя монашество и обязанности магистра и перешел в лютеранство. 329-летняя история Ливонского ордена была завершена. Созданный некогда Римом для обращения язычников Прибалтики в христианскую веру бывший Орден меченосцев рухнул под напором Реформации и алчности правительств соседних государств.

Таким образом, в составе Литвы, также как и в Короне появился целый регион, в котором протестантство было преобладающим вероисповеданием. В качестве столицы Курляндии избрали г. Митаву (ныне Елгава, Латвия). 17 февраля литовский гарнизон занял переданный Кеттлером замок Дюнамюнде в устье Даугавы, а 4 марта Виленский договор был подтвержден Рижским архиепископством. Эти обстоятельства усилили позиции литовского канцлера в возобновившихся переговорах с представителями города Риги. 17 марта, получив от Радзивилла еще один акт о гарантиях их прав, рижане присягнули Сигизмунду-Августу с условием, что городу будет обеспечена защита не только Литвы, но и Польши. При невыполнении указанного условия Рига считала себя свободной от каких-либо обязательств перед литовско-польским монархом. Инкорпорация Рижского архиепископства в состав Великого княжества Литовского стала свершившимся фактом, а позиция города Риги, по крайней мере, не помешала данному процессу.

Миссия находившегося в то время в Москве Б. Корсака успеха не имела. Объясняя причины, из-за которых Иван IV не считал нужным продлевать перемирие с Литвой, А. Н. Янушкевич пишет, что московские политики не смогли достичь своих целей в Прибалтике, Вильно перехватило инициативу, а «…Сигизмунд-Август не желал идти на уступки в ливонском вопросе. Иван Грозный жаждал взять реванш за внешнеполитическое поражение. В начале 1562 г., после окончания шестилетнего перемирия, его ничто не сдерживало от новой широкомасштабной войны». Масла в огонь добавила перехваченная московитянами копия написанной два года назад грамоты короля к Девлет-Гирею. В том обращении к хану Сигизмунд-Август жаловался, что царь, несмотря на перемирие с Литвой, ведет войну в находящейся под защитой короля Ливонии. Со ссылкой на клятву, которую он дал при заключении перемирия с царем Ягеллон заявлял, что не хочет вступать в войну и обращал внимание Девлет-Гирея на то, что для хана самое удобное время для нападения на Московию, войска которой находятся в Прибалтике. Такая двойная игра, к которой Кремль тоже неоднократно прибегал в своей внешней политике, вызвала у царя возмущение. Иван особо подчеркнул это обстоятельство в ответном послании Сигизмунду-Августу, в котором, по сути, обосновал начало новой войны с Великим княжеством Литовским. Для обеспечения фактора внезапности при нападении своих войск московитяне намеренно придержали возвращение Корсака в Литву.

То ли по указанной причине, то ли из-за обычной своей нерасторопности, но литовцы не были готовы к атакам противника, последовавшим сразу после истечения срока перемирия. Направленное 22 марта из Вильно сообщение о концентрации московитян в районе Смоленска оказалось явно запоздалым. Уже 25 марта 1562 г. смоленская группировка царских войск во главе с татарским царевичем Ибаком и И. Шереметевым совершила нападения на окрестности Орши, Дубровны, Мстиславля и Шклова, опустошила их и забрала большое количество пленных. Еще через несколько дней московитяне «…под Полоцко на рубежы, села выпалили и немало людей в полон побрали», а путивльский наместник Г. Мещерский, выступив из Стародуба, воевал «Могилевские и чичерские и пропойские места». Если в предшествующем году столкновения между литовскими и царскими войсками ограничивались территорией Ливонии, то теперь фронт протянулся по всему северо-восточному пограничью, а многочисленные силы московитян получили огромный простор для маневра. Этот фактор ставил перед меньшим по численности литовским войском серьезные проблемы и угрожал изменить весь ход Ливонской войны.

Тем временем в Ливонии осложнялась обстановка среди расквартированных там наемных частей. В зимние месяцы 1561–1562 гг. не выдерживая тяжелых условий и не имея возможности для обогащения, наемники из замковых гарнизонов начали дезертировать. К весне дезертирство приняло такой массовый характер, что властям пришлось издать распоряжение о задержании беглецов и их наказании. Кроме того, понимая, что основной причиной недовольства жолнеров являются задержки с выплатой жалования, литовское правительство обращалось с просьбами к наемникам не оставлять место службы и обещало погасить задолженности по выплатам. Однако изыскать необходимые суммы не удавалось и лицам, ответственным за распределение продовольствия было велено отпускать жолнерам продукты без денег. Узел проблем, связанных с использованием наемников затягивался все туже, но отказаться от их услуг, за неимением других воинских формирования Литва не могла.

Более того, из-за низкой боеспособности, медленных сборов и неуправляемости шляхетского ополчения правительство Великого княжества было вынуждено укреплять за счет жолнеров даже оборону собственной территории. По сведениям Янушкевича, в мае 1562 г. в район нынешней Северной Беларуси были переброшены польские наемники. Но эта попытка оказалась не совсем удачной из-за высоких требований польских жолнеров к условиям службы и недоброжелательного отношения к ним как со стороны местного населения, так и со стороны политической элиты Литовского государства. Требовали поляки и более высокой оплаты, а потому литовское правительство начинает уделять внимание формированию наемных частей, состоящих из подданных Великого княжества. Как сообщает тот же Янушкевич, первоначально формирование наемных литовских рот «…происходило преимущественно путем трансформации почтов местных землевладельцев и урядников с дополнительным наймом солдат из числа желающих, которые хотели разбогатеть за счет «заслужоного» либо военной добычи». Показательно, что с самого начала войны в перечне командиров таких рот встречаются имена выходцев из состоятельных полоцких и витебских родов: Корсаков, Зеновичей, Есманов, Соколинских, Лукомских, Жижемских и др., чьим поместьям угрожали нападения московитян.

Но для проведения боевых действий на больших территориях по-прежнему требовалось массовое «посполитое рушение», сбор которого был назначен на 16 мая 1562 г. в районе Друцка. В разосланных предписаниях особо подчеркивалось, что шляхта и земские урядники должны явиться на службу лично, а не присылать своих подданных и подчиненных. В случае неявки в ополчение правительство, со ссылкой на Литовский статут, угрожало конфискацией имений. Кроме того литовское руководство вопреки мнению великого гетмана Н. Радзивилла Рыжего приняло необычное решение распределить «посполитое рушение» по нескольким театрам военных действий еще до его сбора в одном месте. Шляхте Жемайтии следовало выдвигаться сразу в Ливонию, где она поступала в распоряжение польного гетмана Григория Ходкевича, назначенного на эту должность по рекомендации Н. Радзивилла Рыжего. Сам великий гетман должен был командовать собранным в Друцке ополчением центральных регионов Литвы. Третью группировку составляла шляхта русинских земель, местом сбора которой была определена Речица. Под руководством луцкого старосты князя Б. Корецкого хоругви Киевщины и Волыни должны были прикрывать от нападений московитян земли на стыке нынешних Беларуси и Украины и при необходимости выдвигаться в указанное великим гетманом место.

Заметим, что высшие командные должности в русинских воеводствах — маршалка Волынской земли и киевского воеводы — занимал князь В.-К. Острожский. Однако в кампании 1562 г. литовское руководство назначило руководителем местного ополчения низшего по должности князя Корецкого. Чем было вызвано такое решение центральных властей — сложной обстановкой на границе с Московией или известной нерасположенностью Острожского к военной службе — сказать сложно. В тоже время, ответственность за сбор войска по-прежнему лежала на киевском воеводе. Кроме того, Василий-Константин должен был обеспечивать поступление в казну столь необходимых стране налогов. В июне Острожский получил суровый приказ государя немедленно собрать с владимирских мещан «подводный» налог за два предыдущих года. Обращаясь к мещанам, Сигизмунд-Август выражал возмущение, что они, «…в отданью того податъку земского до скарбу нашого яковое омешьканье вделати», и приказывал воеводе «того ж часу, скоро наш лист вам будет дан» собрать необходимую сумму, иначе она будет взыскана силой в увеличенном размере. Озабоченность Ягеллона низким уровнем поступления «обычных» налогов была вполне понятна, поскольку уплату серебщины, ставка которой была поднята до 20 грошей с волоки, из-за низкой платежной дисциплины пришлось перенести на ноябрь. Невысокими были и доходы от передачи в залог великокняжеских имений, поскольку для оформления сделок требовалось присутствие Сигизмунда-Августа, постоянно находившегося в Польше.

Разделение «посполитого рушения» на три части, позволявшее своевременно реагировать на угрозы на различных участках огромной линии фронта и одновременно распылявшего силы литовского войска, свидетельствовало, что правительство Великого княжества было нацелено только на отражение ударов противника. Ни о каком крупном наступлении или генеральном сражении, которое позволило бы захватить стратегическую инициативу, речь не шла. Тем более, что шляхта, позднее выражавшая недовольство непривычным для нее разделением ополчения, прикрываясь болезнями и другими уважительными причинами не спешила к установленным местам сбора. Вполне возможно, пишет Янушкевич, свою роль в низкой активности шляхты сыграло и то обстоятельство, что сборы «посполитого рушенья» 1561 и 1562 гг. не были санкционированы постановлениями сейма, что дало шляхте повод игнорировать призыв. В июле стало ясно, что массовая мобилизация окончательно сорвана, поскольку по оценке Сигизмунда-Августа в ополчение явилось менее половины подлежащих призыву ополченцев. В «посполитое рушение» зачастую отказывались идти далеко не бедная знать, а многие поветовые хорунжие скрывали информацию о таких лицах. В качестве меры борьбы с уклонением от службы в Вильно даже обсуждали возможность передачи имений нарушителей тем, кто донесет о них властям, но Ягеллон так и не решился прибегнуть к конфискации шляхетских земель. Взамен было издано очередное грозное постановление, предусматривавшее для виновных лиц не только изъятие недвижимого имущества, но и возможность применения смертной кары.

* * *

В мае — начале лета 1562 г. московские войска нанесли новую серию ударов. Большая рать под командованием князя А. М. Курского подошла к Витебску, и после трехдневной безуспешной осады сожгла посады и опустошила окрестности. На обратном пути в Великие Луки московитяне «…у города у Сурожа посады пожгли и людей многих побили и многие литовские места воевали». Действовавшие из района Смоленска полки братьев П. С. Серебряного и В. С. Серебряного совершили рейды под Мстиславль и на Двину, а в Ливонии войска И. Ф. Мстиславского и П. И. Шуйского захватили упоминавшийся уже Тарваст и Верпель. Целью действий Московии было опустошение значительных территорий без штурма хорошо укрепленных городов. По имеющимся сведениям московитяне готовили большое наступление на Литву, а потому не распыляли свои силы на осадные действия в Прибалтике. Однако в июле в районе Мценска появилось войско Девлет-Гирея и царю пришлось направить войска на южную границу. Татары от сражения уклонились, но и планы Кремля о крупном летнем походе против Великого княжества Литовского остались нереализованными.

В тоже время литовские войска нанесли несколько ударов по территории противника. Великий гетман Н. Радзивилл Рыжий, используя тех ополченцев, которые собрались в лагере под Друцком, выжег окрестности Смоленска и без успеха осаждал Велиж. Другой отряд, состоявший предположительно из польских наемников, опустошил районы Себежа и Опочки «…и сем волостей вывоевали…и монастыри пожгли». Наиболее заметным сражением в этом ряду взаимных ударов стала битва под Невелем, которую российские авторы не склонны расценивать как значительное событие. В середине августа отряд наемников под командованием польского ротмистра

С. Лесневольского напал на пограничную крепость московитян Невель, после чего начал отход на свою территорию. Находившийся в Великих Луках князь Курбский устремился со своим войском в погоню и настиг противника, по словам Ивана IV, «под городом нашим Невелем». Там и произошла битва, в ходе которой многократно превосходившие по численности силы московитян не смогли одержать победу над польским отрядом. Такой исход сражения, подтвержденный в дальнейшем самим царем в переписке с Курбским, не вызывает возражений со стороны российских историков, а потому упор делается на незначительное, по их мнению, количество войск, участвовавших в битве. Ссылка при этом идет на освященные «высоким» царским авторитетом сведения, согласно которым у Курбского было 15 тысяч, а у его противника 4 тысячи воинов.

В свою очередь, литовско-польские хронисты, черпающие свои данные из письма польского гетмана Ф. Зебжидовского, направленного великому литовского гетману Н. Радзивиллу Рыжему через два дня после битвы под Невелем, сообщают о 45 тысячах московитян и 1,5 тысяч воинов у польской стороны. Приведенные Зебжидовским сведения о количестве войск Курбского вызывают сомнения на том основании, что вряд ли такие внушительные силы можно было собрать за короткое время и бросить в погоню за столь незначительным отрядом противника. В тоже время данные Зебжидовского о численности польского отряда выглядят достаточно убедительно, поскольку основное его ядро составляли девять польских конных наемных рот, насчитывавших по сведениям Янушкевича порядка полторы тысячи человек. Но независимо от того, какие из приведенных данных являются наиболее достоверными, неоспоримым является тот факт, что обладая в бою под Невелем 19 августа 1562 г. многократным перевесом сил, Курбский так и не смог разгромить врага.

По сведениям источников ход этого сражения был достаточно прост: польские наемники, заняв выгодную оборонительную позицию в болотистом, окруженном с двух сторон водой месте, в течение дня сдерживали натиск московитян и периодически совершали успешные вылазки небольшими конными группами. В результате, по свидетельству Ивана IV, которому трудно не поверить, войска Курбского, «…не только не победили, но и сами от них, израненные, едва спаслись, ничего не добившись». После отступления сильно потрепанного врага, поляки благоразумно отказались от его преследования и вернулись к своим. Данные о понесенных московитянами потерях Иван Грозный не приводит, и этот вопрос освещается по-разному. Так, «Острожский летописец» пишет: «Под Невлем наши побили москвы 40 000». Указанная цифра потерь московитян, безусловно, является фантастической, но самым интересным в этом сообщении является позиция православного летописца с Волыни, для которого «нашими» является не единоверная «москва», а союзные польские войска. Относительно же оценки реальных потерь московитян, вероятно, ближе к истине находится И. В. Турчинович, писавший, что царское войско «потеряв 3,000 убитыми, наконец, отступило». Современные нам историки оценивают потери московитян в интервале от полутора тысячи (о которых сообщал Зебжидовский) до 7–8 тысяч убитыми, что в любом случае составляет разительный контраст на фоне точных данных о 16 убитых поляках. Сама битва под Невелем, которая не оказала, да собственно и не могла оказать существенного влияния на ход Ливонской войны, стала ярким примером того, как профессиональное мастерство и стойкость наемных войск способно взять верх над противником, единственным преимуществом которого являются многотысячные толпы плохо обученных ополченцев.

В летне-осенний период 1562 г. отмечались бои и на восточном участке литовско-московской границы. Остерский староста Филон Кмита, усилив с помощью В.-К. Острожского свой отряд козаками и татарами, разбил вышедший из Чернигова московский отряд. Затем совершив рейд по землям Северщины, Клита последовательно разбил отряды князя Мещерского и еще двух царских воевод, взяв в плен около тысячи человек. Успехи Клиты в боях с московитянами, очевидно в немалой степени объяснялись хорошо осведомленностью старосты о силах противника. Известно, что Кмита располагал в Московии целой сетью шпионов, которая дополнялась «мужиками пограничными, от которых уборзде шпекги в везде досегають». Постоянный сбор пограничными старостами сведений о намерениях и передвижениях войск противника являлся настоятельной необходимостью, поскольку по сообщению князя Острожского, направленному королю Сигизмунду-Августу в августе 1562 г. опасность со стороны Московии значительно возросла.

В целях противодействия возможному нападению московитян на Киевщину Ягеллон приказал в сентябре того же года черкасскому, каневскому, житомирскому старостам, а также чернобыльскому, речицкому, овруцкому, любецкому, остерскому урядовцам по призыву Острожского прибыть в Киев. Речь шла о подготовке к совместному с крымчаками походу против Московии. Очевидно, детали предстоящей операции обсуждались в ходе поездки к королю, предпринятой киевским воеводой в ноябре месяце. При этом, как сообщает В. Ульяновский, В.-К. Острожский взял с собой московского перебежчика, который располагал информацией о планах Кремля относительно похода на Киев. Кроме того, в течение осени великий гетман Н. Радзивилл Рыжий в Ливонии вновь овладел Тарвастом, пленив трех московских воевод. Другое литовское войско разорило порубежные псковские волости вплоть до крепости Мариенгаузен, при этом «…полону много взяша, скота, людей посекоша, и церкви пожгоша, и дворы боярския и земледельцев».

Таким образом, во второй половине года более инициативными были войска Великого княжества, но в целом, в кампании 1562 г. литовцы придерживались предписанной Сигизмундом-Августом тактики: «Пустошенье и шкоду мечом и огънем и въсяким способом и обычаем неприятельским чинити». Аналогичной тактики придерживался и их противник, а потому, как справедливо отмечает И. В. Турчинович, «…не смотря на взаимныя угрозы, военныя действия с обеих сторон были слабы: Иоанн опасался Хана и держал полки в южной России; а Сигизмунд, разставив войско по крепостям в Ливонии, имел в поле только малые отряды… Более жгли и грабили, нежели сражались». Казалось, что ни одна из сторон не желает дальнейшей эскалации конфликта и в начале осени польный гетман Григорий Ходкевич направил царскому воеводе Дерпта И. Федорову письмо с изложением миролюбивой позиции литовской стороны. Московитяне для виду поддержали инициативу Ходкевича. Однако после того как в ноябре в Москву доставили послание Рады панов, оказалось, что Кремль и не намеревался искать пути к миру. Причины внешне непоследовательных действий московского правительства выяснятся через пару месяцев, а пока правящие круги Литвы и Польши могли сосредоточиться на обсуждении дальнейшей интеграции своих стран.

* * *

Как мы помним, на протяжении последних десятилетий польские сеймы неоднократно заявляли о необходимости объединения Короны и Великого княжества. Однако литовцы, пользуясь длительным мирным периодом и отсутствием реальных угроз для их государственности, под различными предлогами уклонялись от рассмотрения требований поляков. В руководстве Литовской державы преобладали сторонники сохранения сложившихся отношений, при которых обе страны обладали полным суверенитетом и объединялись только личностью единого государя из династии Ягеллонов. Но к началу 1560-х гг. ситуация существенно изменилась и стала вызывать серьезные сомнения в возможности дальнейшего существования личной унии. Начавшаяся Ливонская война вновь показала, что Великое княжество Литовское не может самостоятельно противостоять натиску Московии. Своеобразным подтверждением этого факта стала даже битва под Невелем, которая истолковывалась в Кракове как демонстрация превосходства польского оружия над литовским, не одержавшим столь заметных успехов на поле боя.

Оказывать более существенную военную помощь литвинам поляки отказывались. Осенью 1562 г. их наемный контингент уменьшился до 6 конных рот общей численностью 1 308 человек, а гетман Зебжидовский покинул театр военных действий. Недружелюбная позиция польской правящей верхушки осложняла ситуацию, но король находил различные пути использования ресурсов Короны в интересах Литвы. Понимая торговое и политическое значение для царя порта Нарвы, Сигизмунд-Август начал блокаду морской торговли Московии. Сотрудничая с властями Гданьска, монарх собрал пиратский флот и приступил к строительству первых польских военных кораблей. Королевские оружейные мастерские в Кракове отливали пушки, преданные Ягеллону ротмистры вели вербовку пехоты, а польские дипломаты пытались парализовать дипломатические и торговые акции Москвы по всей Европе. «Однако, — пишет А. С. Каминский, — все это не изменило отношения к Ливонской войне деятелей экзекуционного движения: для них она была средством укрепления королевской власти, а также престижа враждебно настроенных к шляхетскому движению литовской и коронной рад, которые поддерживали Сигизмунда Августа. При таких обстоятельствах будущее политического строя своего королевства представлялось гражданам Польши важнее, чем победа над Московией, включение Ливонии в государство Ягеллонов или изгнание московитов из Прибалтики. Поэтому сейм, опасаясь поставить под угрозу добытые в Польше гражданские права, отказался оказать помощь в войне, которую считал личным делом короля». Кроме того, на заседавшем в апреле 1562 г. в Петрокове сейме сторонники «экзекуции» открыто выразили возмущение тем, что литовцы, прося о помощи в войне с царем, не желают идти по пути межгосударственного объединения. При этом главным обстоятельством, подталкивавшим поляков к активизации усилий по созданию более тесного союза с Литвой, было отсутствие у Сигизмунда-Августа наследников. В случае смерти не отличавшегося крепким здоровьем последнего Ягеллона личная уния, объединявшая Польшу и Литву с 1385 г., должна была прекратить существование, а все усилия польской элиты по подчинению себе Великого княжества пойти прахом.

В эти же годы начинает меняться и позиция короля Сигизмунда-Августа. Если раньше он предпочитал роль наблюдателя в столкновениях между сторонниками и противниками тесной интеграции подвластных ему стран, то вначале 1560-х гг. Ягеллон все отчетливее начинает поддерживать поляков в их стремлении объединить Корону и Великое княжество. Объясняя причины изменения позиции короля, Гудавичюс пишет, что в данном вопросе, как и во многих других «…ленивый и бегущий сложностей гедонист шел по пути наименьшего сопротивления — флирта с крепнущим польским дворянством», не желавшим утратить гегемонию над Литвой. Однако думается, что такое объяснение верно только отчасти. Продемонстрированная Ягеллоном в дальнейшем последовательность действий при заключении новой унии между Польшей и Литвой, решительность, а порой и не характерная для него жесткость, с которой Сигизмунд-Август ломал сопротивление противников интеграции, свидетельствовали, что монарх является убежденным сторонником объединения. На изменение позиции короля оказывали воздействие те же два фактора: отсутствие наследника и Ливонская война. К описываемому периоду стало окончательно ясно, что надеждам, которые возлагал Сигизмунд-Август на брак с Екатериной Австрийской в плане продления династии Ягеллонов, не суждено сбыться. Супруги не только не имели детей, но относились друг к другу с такой неприязнью, что предпочитали жить порознь. Сам монарх по-прежнему не мог смириться со смертью Радзивлянки, которая, по его выражению, умерла «в таких молодых, почти незрелых летах» и в знак траура по любимой ходил в черной одежде.

Указанные обстоятельства ставили под сомнение необходимость сохранения брака Сигизмунда-Августа и Екатерины, но получить от папы Римского разрешения на развод было невозможно. Под давлением Габсбургов понтифик не только не дал бы благословления на развод, но и поручил своим представителям в Польше всеми способами способствовать сохранению этого брака. Со своей стороны сторонники Реформации предлагали Ягеллону перейти в протестантство, что дало бы ему возможность без помех расторгнуть супружеские отношения с Екатериной. Но очевидно, весь опыт интимной жизни короля, его три бездетных брака и отсутствие внебрачных детей (о которых источники ничего не сообщают), подсказывали Сигизмунду-Августу, что такой путь не принесет ему ничего, кроме огромных политических осложнений. Разрыв с Екатериной и переход в протестантство неизбежно вели к потере поддержки со стороны Габсбургов и сохранявшей верность католичеству польской элиты, что в свою очередь грозило провалом политики Ягеллона в Ливонии. Сигизмунд-Август как никто другой хорошо понимал, что ресурсов Великого княжества Литовского для удержания приобретенных в Прибалтике территорий не достаточно и без поддержки Кракова Вильно потерпит поражение в борьбе с другими участниками раздела Ливонии. Кроме того, последний Ягеллон, вероятно, был убежденным католиком и никогда не имел намерений перейти в другое вероисповедание. В силу этих обстоятельств вопрос о расторжении брака короля с Екатериной Австрийской был снят. А смирившийся с отсутствием у него наследника Сигизмунд-Август решил добиваться сохранения, созданного трудами его предков союза Польши и Литвы путем трансформации личной унии в единое государство. В случае успеха такой путь обеспечивал единство двух стран независимо от того, кто в будущем будет избран на объединенный польско-литовский престол.

В 1562 г. под воздействием трудностей Ливонской войны произошел переворот и в общественном сознании Литвы в пользу более тесного союза с Польшей. Инициаторами таких настроений стали не литовские магнаты, продолжавшие отстаивать максимальную самостоятельность Великого княжества, а средняя и мелкая шляхта, которая благодаря сбору «посполитого рушения» получила возможность консолидировать и высказать собственное мнение. По описанию Гудавичуса, 18 июня 1562 г. Сигизмунд-Август повелел взыскать до ноября того же года серебщину со своих владений. Но для покрытия военных расходов ее не хватало, а потому финансовое бремя должна была разделить и шляхта. Времени для созыва сейма не было, а потому решили обсудить вопрос об уплате налога в лагере «посполитого рушения» под Витебском. В связи с этим великий гетман Н. Радзивилл Рыжий не распустил ополченцев по домам, чем вызвал у них раздражение. Тем не менее, гетману удалось получить согласие шляхты на уплату серебщины в размере пяти грошей с сохи. Дав согласие на сбор налога ополченцы, испытывавшие недостаток в продовольствии, надеялись, что им будет разрешено покинуть лагерь. В Вильно была направлена петиция с соответствующей просьбой. В ожидании ответа «посполитое рушение» разорило вражескую территорию возле Велижа и разгромило какой-то московский отряд. Однако из Вильно вестей не поступало, не последовало реакции и на вторую петицию ополченцев. Высокопоставленных панов в лагере не было, а когда войско покинул и великий гетман Радзивилл, людей охватил гнев. Лагерь под Витебском превратился в вооруженный сейм, которому, по словам Гудавичуса, больше подходило название конфедерация. В сентябре 1562 г. «посполитое рушение» отправило великому князю и Раде панов петицию, в которой потребовало распустить войско и заключить новую унию с поляками.

Выдвигая требование об унии, литовская шляхта, прежде всего, рассматривала союз с Польским королевством под углом получения поддержки в войне против Московии. Перспектива расторжения личной унии и потеря помощи от Короны в условиях разгоревшегося Ливонского конфликта страшила литовцев, и они были готовы идти на новое объединение с поляками. При этом, соглашаясь на введение польской административной структуры, что облегчило бы внутреннее взаимодействие, участники событий под Витебском видели новую унию как объединение двух равноправных субъектов, с сохранением отдельной государственности, собственных войск и запретом полякам действовать против «общественного блага» Великого княжества. С целью реализации в Литве принципов шляхетской демократии предлагалось создать единое с Короной правовое поле. Зная, что Сигизмунд-Август уже дал согласие полякам на созыв общего с литовцами сейма и, поддерживая это решение, ополченцы предлагали избрать на таком сейме государя объединенной страны, «…если, спаси господи, Ваша Королевская Милость, наш пан милостивый, умрет без потомства». В случае отказа высших властей от удовлетворения их требований шляхтичи угрожали самостоятельно столковаться с поляками, игнорировать всеобщий призыв в войско и сбор налогов, а кое-кто даже предлагал немедленно идти на Вильно.

По мнению Гудавичуса, столь резкая реакция «посполитого рушения» была вызвана как бездеятельностью Рады панов, так и безучастностью Сигизмунда-Августа. «В то время как долг требовал от великого князя хотя бы ответить на просьбу истощенных, но все еще пекущихся о государственном благе подданных, — пишет литовский историк, — он махнул рукой на Литву и положительно реагировал лишь на обращения польских дворян». Предлагаемый горячими головами поход на Вильно все-таки не состоялся. Упомянутую петицию, в которой литовская шляхта впервые изложила свое видение новой унии с Польшей, отвезла в столицу делегация во главе с Яном Ходкевичем, племянником польного гетмана Г. Ходкевича. С этого момента Ян Ходкевич, которого польские историки без особых к тому оснований рассматривают как последовательного противника антиунионистской позиции Радзивиллов, станет одной из наиболее заметных фигур в движении за новое соглашение с Польским королевством.

* * *

Несмотря на чрезвычайную важность для будущего Литовского государства вопросов, изложенных шляхтой в доставленной Я. Ходкевичем петиции, Рада панов ее проигнорировала. Откровенная пассивность, проявленная магнатами при обсуждении одной из наиболее приемлемых для Литвы моделей объединения с Польшей, объяснялась сразу несколькими причинами. Отсутствие Сигизмунда-Августа в Великом княжестве на протяжении 1561–1562 гг. в значительной степени парализовало работу литовского государственного аппарата. Стремясь наладить деятельность органов управления княжества без своего присутствия, монарх предлагал членам Рады панов самостоятельно искать решения возникающих проблем. Однако переломить традиционный механизм обязательного согласования позиций великого князя и Рады было нелегко. Высшие сановники продолжали просить Ягеллона дать им «науку» или одобрить предварительно принятые ими решения. Такое положение вещей, отмечает А. Н. Янушкевич, с одной стороны устраивало монарха, а с другой — у него было достаточно оснований для справедливого обвинения Рады в медлительности и безынициативности.

В свою очередь паны, защищаясь от обвинений государя, указывали, что они делают все возможное, не жалея сил и средств. Польный гетман Г. Ходкевич, не получивший от своей службы ничего, кроме больших убытков, в одном из частных писем жаловался, что приходится заниматься одновременно несколькими делами: защитой Ливонии, выездами на вальные сеймы и войной с «неприятелем московским».[32] Это распыляло силы урядовцев и не позволяло им сконцентрировать внимание на одном направлении деятельности. Однако обвинения Сигизмунда-Августа в адрес литовских вельмож в неэффективности их работы, несомненно, были вполне обоснованными. Тот же Ходкевич указывал, что при обсуждении политических вопросов высшие сановники «…не так дбати и все не до того приложить хочуть, яко всим потреба, але так, яко хто волить и мыслит». Одновременно гетман критически оценивал и деятельность самого Сигизмунда-Августа, с иронией отмечая: «Знаем, как быстро он решает военные дела, как скоро пишут его писари, как паны его боятся и слушаются». Но совершенно очевидно, что такое перекладывание ответственности только подтверждало отсутствие в Литве эффективной центральной власти.

Вот и в случае с инициативой «посполитого рушения» об объединении с Польшей Рада панов предпочла не вмешиваться, представив государю самому реагировать на петицию ополченцев. В свою очередь Ягеллон обрушился с обвинениями в адрес шляхты, указав в своем письме, что многие воины не взяли с собой, как было предписано, значительного запаса продовольствия и опоздали к месту сбора. Тем не менее, отдавая себе отчет в том, что если ополчение останется зимовать, то в следующем году шляхта не сможет выйти на службу и заплатить налоги, король приказал распустить «посполитое рушение». Решение о роспуске войска в значительной мере ослабило напряжение, и у властей Литвы появился соблазн сделать вид, что никакого обращения шляхты об унии не было. Однако слух о петиции литовского «посполитого рушения» распространился в Польше, и стало понятно, что отныне вопрос о подготовке новой унии будет главным вопросом в отношениях между двумя странами.

Военная кампания 1562 г. была закончена. Усиливавшиеся финансовые трудности, которые Сигизмунд-Август охарактеризовал как «огромные и почти невыносимые налоги» в сочетании с постоянным военным давлением Московии вызывали все большее разочарование среди высшего руководства Литвы, прежде всего Радзивиллов и их окружения. Сначала Н. Радзивилл Рыжий заявил, что в новой военно-политической ситуации следует отказаться от Ливонии и думать о защите Литвы. На такие слова великого гетмана Ягеллон обоснованно возразил, что «…из-за чужого забора отбиваться легче» и что в настоящее время безопасность Вильно напрямую зависит от обстановки в Ливонии. Затем Н. Радзивилл Черный обратился с просьбой освободить его от обязанностей генерального уполномоченного по делам Ливонии. По мнению Янушкевича, такая просьба канцлера объяснялась его неудовлетворенностью результатами ливонской политики. Усилия Радзивилла подчинить Литве Ригу не увенчались успехом, рижане по-прежнему требовали двойного литовско-польского подчинения и намекали, что Вильно не в силах самостоятельно защитить город. Усложнялась и внешнеполитическая обстановка. В конце лета Дания, отвергнув предложения Литвы, заключила военный союз с Московией. Формально указанный союз был направлен против Швеции, но московские дипломаты работали над тем, чтобы подписать союзный договор и со шведами. Все это грозило в дальнейшем дополнительными трудностями для Литвы. Кроме того, следовало позаботиться об отражении возможных зимних ударов Москвы. В ноябре и декабре литовское правительство предпринимало вялые попытки призвать в войско тех шляхтичей, которые не явились в ополчение летом уходящего года. Одновременно на юго-восточном направлении силами Киевского воеводства готовился совместный с Девлет-Гиреем удар по Московии. Приказ об участии в намеченном на декабрь походе получили В.-К. Острожский и братья Роман и Ярослав Сангушко. Однако из-за уклончивой политики крымского хана нападение пришлось перенести на следующий год.

В Польском королевстве конец 1562 г. ознаменовался открытием в Петрокове сейма, на котором должна была найти окончательное решение проблема «экзекуции» принадлежавших ранее королевской семье владений, и определена правомочность церковной юрисдикции в отношении светских лиц. Вопрос о заключении новой унии с Великим княжеством Литовским на сейме официально не рассматривался, но активно обговаривался в кулуарах, что позволило литовским представителям во главе с Я. Ходкевичем лучше уяснить позицию поляков. Произошло в Петрокове и еще одно событие, непосредственно связанное с Литвой: участники сейма овациями приветствовали князя Дмитрия Вишневецкого. Несмотря на известное недовольство козацким вожаком, который после возвращения из Московии вновь стал осложнять взаимоотношения короля с Крымом, Сигизмунд-Август был вынужден считаться с широкой популярностью князя в шляхетских кругах. Тем более, что появился он на сейме вместе с известным среди знати польским магнатом — Альбрехтом Ласким. В предшествующем 1561 г. Лаский выступил на стороне претендента на молдавский престол Якоба Гераклида Деспота, который разгромив войска господаря А. Лепуштяну, захватил Сучаву и добился от Стамбула своего признания. Лаский, который, по словам Н. И. Костомарова «…распоряжался в Молдавии с толпой дворян и, поставляя по желанию господарей, предлагал Сигизмунду Августа дать ему войско и присоединить к Польше оба княжества», получил от Деспота в награду крепость Хотын. Участие в указанном предприятии и явно авантюристический склад характера обеспечивали А. Ласкому, как и Д. Вишневецкому популярность среди польско-литовской знати и на Петроковском сейме их «приветствовали великие толпы». Оба героя были милостиво приняты королем, а когда Вишневецкий вскоре заболел (полагали, что он отравлен), Ягеллон приказал своим врачам заботиться о здоровье князя. Вишневецкий благополучно выздоровел, но в середине января 1563 г. Петрокова достигли неожиданные и крайне тревожные вести: на Полоцк двинулась огромная армия московитян.