Глава XXXI. Союз со Священной Римской империей

На следующий день после завершения «Великой битвы» главнокомандующий союзным войском К. Острожский «пышно угостил знатных пленников». Четырнадцать лет назад сам Константин Иванович переживал поражение на Ведроши закованным в кандалы. Но в понимании великого литовского гетмана торжества по случаю победы не предполагали унижения и физических страданий недавних противников, а потому князь Константин, по свидетельству С. Герберштейна, организовал «…великолепный прием знатнейшим из них, а потом отправил их к королю» вместе с реляцией о полной победе над врагом. Однако одним, блестяще выигранным сражением нельзя было завершить войну с таким грозным противником как Московское государство. Переформировав свое войско, гетман Острожский выступил по следам отступавших московитян в направлении Смоленска. Несомненно, главной целью литовцев являлось освобождение города, но силы, с помощью которых князь Константин должен был решить столь непростую задачу, вызывают недоумение. Известно, что значительная часть литовского «посполитого рушения», наемники и польские добровольцы остались на поле недавнего сражения с трофеями, а затем были распущены. В поход на Смоленск выступил отряд общей численностью шесть тысяч человек, который в литературе иногда именуют корпусом. При этом из числа сражавшихся под Оршей воинов в отряде Острожского было только две тысячи, а остальные четыре тысячи составлял резерв, который во время битвы находился с королем Сигизмундом в Борисове. О причинах побудивших литовское командование, по сути, расформировать армию победителей и выступить в поход со столь малочисленной ратью мы поразмышляем позднее, а пока обратим внимание на то, что преследование отступавшего врага было возобновлено Острожским спустя некоторое время после завершения битвы под Оршей. Помимо естественной необходимости дать отдых участвовавшим в сражении воинам и определить ближайшие планы, задержка объяснялась еще и тем, что следовало дождаться подхода резервных сил из ставки короля.

За время, потраченное Острожским на подготовку к походу, весть об одержанной под Оршей победе распространилась по ближайшим городам и литвины без боя заняли Дубровну, Мстиславль и Кричев. Жители вновь присягнули королю Сигизмунду, подтвердив тем самым, что прежняя клятва на верность Василию III была дана под страхом нападения московитян. Мстиславский князь М. Ижеславский, узнав о приближении литовского войска, отправил к Сигизмунду грамоту с заявлением, что служил Москве только по необходимости и обещал хранить верность Ягеллону. Представлявший особу литовско-польского государя князь Острожский принял присягу жителей освобожденных городов и, как пишет Волынская краткая летопись, «повел? им по пръвому служити к Великому княжству Литовскому». Кроме того Константин Иванович выступил поручителем перед королем за князя Михаила Ижеславского.

Оршанская победа нашла отклик и в Смоленске. По описанию Карамзина, с известием о поражении московской армии в город прискакали «…некоторые раненные в битве чиновники Великокняжеские. Весь город пришел в волнение. Многие тамошние Бояре думали, подобно Сигизмунду, что Россия уже пала: советовались между собою, с Епископом Варсонофием и решились изменить Государю». В отсутствие официальных органов самоуправления, которые могли бы взять на себя организацию подготовки восстания, основную ответственность за выполнение этой задачи взял на себя смоленский владыка. Как мы помним, именно епископ Варсонофий выступил в свое время инициатором прекращения сопротивления города московитянам и благословлял Василия III в качестве нового повелителя Смоленска. Но короткое, чуть более месяца пребывание под управлением московских властей кардинально поменяло отношение владыки к единоверным завоевателям и он «…тайно послал к Королю своего племянника с уверением, что если он немедленно пришлет войско, то Смоленск будет его».

Очевидно, епископ Варсонофий и разделявшие его намерения «князи смоленские и паны» не слишком тщательно скрывали свои планы, и о них стало известно наместнику Василию Шуйскому. Тут-то князю Шуйскому и пригодился полученный в Новгороде Великом специфический опыт управления «вольными» городами, а смоляне смогли в полной мере оценить разницу между самодержавной властью Московии и существовавшим у них прежде европейским самоуправлением. Шуйский приказал схватить владыку Варсонофия и его сторонников, и при приближении к городу отряда Острожского по словам того же Карамзина, «…изумил его и жителей зрелищем ужасным: велел на стене, в глазах Литвы, повесить всех заговорщиков, кроме Святителя, надев на них собольи шубы, бархаты, камки, а другим, привязав к шее серебряные ковши или чарки, пожалованные им от Великого Князя». Варсонофий, именуемый Карамзиным после неудачной попытки восстания «недостойным пастырем» был отправлен под стражей к московскому правителю в Дорогобуж.

Быстрая и жестокая расправа произвела на жителей устрашающее воздействие, и желающих вернуть Смоленск под власть Литвы в городе больше не нашлось. Ни грамоты, адресованные князем Острожским смолянам, ни подступы к городским стенам результатов не принесли. Сильный гарнизон московитян уверенно защищал город, а литовцы не располагали достаточными силами и средствами для его штурма. В результате, как сообщает летопись Рачинского князь Константин «…замъку не взял, мiсту и волостям Смоленским много лиха вчынившы и опят верънулися до своее земъли у Литву». При отходе литовцев Шуйский предпринял вылазку и сумел отбить часть их обоза. Таким образом, попытка гетмана Острожского освободить Смоленск «по горячим следам» после одержанной под Оршей блистательной победы закончилась неудачей. Ситуация под Смоленском прояснилась, великий московский князь одобрил действия Шуйского и выделив ему дополнительные войска, выехал в Москву. Крепость Дорогобуж, чтобы она не досталась литовцам, Василий приказал сжечь. Бурные события второй половины 1514 г. в районе Смоленска и Орши были завершены. Оставленные в замках польские гарнизоны еще разоряли приграничные московские земли, но это были лишь отдельные боевые эпизоды.

Объясняя причины неудачи, постигшей князя Острожского под стенами Смоленска Герберштейн указывает на сильные укрепления города, решительность московского гарнизона, приближающуюся зиму и требования литовских воинов вернуться домой, поскольку они и так «уже довольно сделали». Кроме того, по мнению посланца императора Максимилиана, «литовское войско не могло взять Смоленска и потому, что ни литовцы, ни московиты не умеют брать крепостей». В свою очередь современные нам историки при объяснении причин отступления Острожского из-под Смоленска, как правило, ссылаются на ранние холода и нежелание призывного литовского войска продолжать боевые действия. Одновременно многие из авторов расценивают это отступление как серьезное поражение К. Острожского и возглавляемого им корпуса, а некоторые даже полагают весь поход гетмана под Смоленск авантюрой.

На наш взгляд, приближающиеся холода и стремление литовских воинов вернуться домой, безусловно, сыграли свою роль в решении князя Константина об отступлении. Но само это отступление стало не столько подтверждением военного поражения литовцев, сколько констатацией несбыточности надежд короля Сигизмунда и высших кругов Литовского государства на возвращение Смоленска без значительных военных усилий. Уже сам факт направления под стены города малочисленного корпуса и полевой артиллерии неоспоримо свидетельствует о том, что литовское командование и не рассчитывало овладеть Смоленском силой. Вспомним, что в 1410 г. после победного завершения «битвы народов» на Полях Грюнвальда король Владислав-Ягайло и великий князь Витовт осадив столицу тевтонов, тоже не пытались штурмовать Мальборк из-за его мощных укреплений и отсутствия у союзников осадной артиллерии. Для овладения Смоленском Московии потребовалось пять многомесячных осад, насчитывающая десятки тысяч воинов армия, невиданная по тем временам концентрация артиллерии, включая осадные пушки большого калибра, и самое главное — решение смолян сдаться. Большинством из этих составляющих, кроме обещания помощи со стороны горожан, ни отряд Острожского, ни все Великое княжество Литовское осенью 1514 г. не располагали. Вернуть Смоленск под власть Вильно в тот период можно было только путем скоординированных действий населения Смоленска и литовского войска. При этом основную часть задачи — открыть городские ворота — должны были выполнить смоляне, а для создания видимости штурма и подавления очагов сопротивления врага при захвате города, было достаточно и сравнительного небольшого войска. Именно этим обстоятельством на наш взгляд и объясняется тот факт, что под стены Смоленска выступил корпус, насчитывавший всего шесть тысяч человек, а все остальные, участвовавшие в битве под Оршей войска союзников, были распущены. Однако из-за неосторожности заговорщиков и решительных действий Шуйского, задуманный план освобождения города провалился. Первостепенное значение приобрели такие факторы, как сильные укрепления Смоленска и решительность московского гарнизона, а потому гетману Острожскому не оставалось ничего иного, как отдать приказ об отступлении. Шанс вернуть город в состав Великого княжества Литовского был упущен.

* * *

Провал задуманного владыкой Варсонофием и его окружением плана изгнания из Смоленска московитян плачевно отразился на судьбе всех горожан. Несмотря на то, что непосредственные участники заговора были казнены, власти Москвы обрушили репрессии на невиновных жителей города. Жалованная грамота, данная Василием III при овладении Смоленском для подтверждения прежних прав и вольностей горожан, утратила силу, и всякие упоминания о ней были старательно вычеркнуты из московских документов. Но уравнивание жителей Смоленска в правах (а точнее бесправии) с остальными подданными Московского государства Василию показалось недостаточным. Великий московский князь вновь прибег к мерам, которые авторы «Истории России» под редакцией А. Н. Сахарова цинично называют «практикой переселения городской верхушки», ранее уже испробованной в Твери, Великом Новгороде, Вятке, Путивле, Чернигове, Новгород-Северском, Курске и Пскове. По словам летописи Рачинского, Василий «смолнян всих вывел к Москве и там имим?нья подавал на Москв?, амосквичом подавал им?нья у Смоленъску». По приказу московского государя смоленские бояре и шляхтичи были лишены своих вотчин и переселены в расположенные за Москвой земли, где получили новые поместья. Наиболее знатных смоленских купцов отправили в столицу Московии, где они образовали особое поселение и, используя свои прежние связи стали заниматься торговыми операциями с европейскими странами. Вместо них, как сообщают летописи, в Смоленск были переселены жители «исконных» московских земель. Несколько позднее вывезенного в Москву владыку Варсонофия сослали в Каменский монастырь на Кубенском озере, а на Смоленскую кафедру в марте 1515 г. из Москвы прислали «своего» — чудовского архимандрита Иосифа. Смоленск для не забывавших о его потере литовцев и русинов был утрачен почти на столетие и только в 1611 г. король Сигизмунд III Ваза сумеет вернуть его в состав Речи Посполитой. Но век, в течение которого город будет находиться под властью Московии и замена его коренного населения на «московских людей» определят, по словам Э. Гудавичюса, «…принадлежность Смоленска русскому, а не русинскому (белорусскому) народу».

Несколько отвлекаясь от последовательного изложения событий, заметим, что через несколько лет Москва произведет массовое переселение жителей из всегда поддерживавшей ее Рязани, а до конца XVI в. новая волна переселений повторно накроет Смоленск, Великий Новгород и Псков. Вслед за остатками коренного населения перечисленных городов вглубь Московии отправятся жители Дерпта, а также других городов подвергшейся нападению московитян Ливонии. Обращая внимание на столь характерную особенность экспансии Москвы, Э. Кинан в работе «Российские мифы о киевском наследстве» отмечает, что всякий раз «…как к Московскому государству присоединялись новые города и территории — безразлично, на каком расстоянии, безразлично, с какими затратами, безразлично, с какими техническими трудностями, местную господствующую элиту вывозили в Москву и приобщали к московской дворцовой жизни, а на ее место ставили привезенную из Москвы администрацию». При этом, независимо от экономического состояния самой Московии ее правители не только шли на большие финансовые затраты, но как это было в Новгороде, Пскове и том же Смоленске, разрушали налаженную веками торговлю этих городов с другими странами и усиливали изоляцию от внешнего мира собственного государства. Постоянство, с которым Московия, а затем Россия вплоть до середины XX столетия производили массовые переселения жителей завоеванных территорий, и готовность московских элит жертвовать огромными средствами, экономическими связями и, как сейчас принято говорить, имиджем своей страны, несомненно, являются свидетельством того, что подобная «практика» не была случайной прихотью отдельных правителей Москвы. Объясняя глубинные причины подобных многовековых «экспериментов» тот же Кинан пишет, что Московия делала это, «…из-за страха (страха, который не был, в конце концов, непременно патологическим), что на таких отдаленных и потенциально неподатливых территориях местный сепаратизм или чужеземное вмешательство могут привести к неконтролируемой ситуации и поставить под угрозу фундаментальные цели безопасности. Во избежание этого, московская верхушка, представляется, готова была платить любую цену».

Но очевидной была и двойная выгода, которую получала Московия в результате бесчеловечных мер по замене населения на новых территориях. С одной стороны, не приспособленные к местным реалиям и оказавшиеся в недружественном окружении остатков прежнего населения уроженцы «коренных» московских территорий становились надежной опорой власти Москвы и добросовестно «трудились» над уничтожением отличавшихся от московских порядков местных обычаев и особенностей. С другой стороны, вырванные из привычного образа жизни, лишенные имущества и родни переселенцы с завоеванных земель, прибыв в отведенные им места проживания, и, растворившись среди тамошнего населения, быстро теряли свою прежнюю самоидентификацию граждан Смоленска, Великого Новгорода и т. д. В результате московская элита получала возможность в ускоренном порядке вводить на новых территориях свои порядки и обращать прежнее население этих земель и городов в добропорядочных подданных Московии. А те страдания и поломанные человеческие судьбы, которыми платили за подобные эксперименты переселенцы как с той, так и с другой стороны повелителей Москвы не интересовали ни в средние, ни во все последующие века, вплоть до наших дней. Правда у этого ускоренного процесса формирования верноподданнического мировоззрения у жителей завоеванных Московии земель имелась и своя, неприятная для российской историографии сторона. Заменив население на новых территориях, Москва одновременно разрывала этническую и культурную преемственность между прежними обитателями этих земель и присланными им на замену чужаками. Города носили свои прежние названия, но проживавшие в них люди имели очень мало общего с прошлыми их обитателями. По этой причине все попытки российской историографии примерять, к примеру, на жителей сегодняшнего Смоленска лавры наследников героев Грюнвальдского сражения 1410 г. являются такой же нелепостью, как если бы нынешнее русское население Калининграда было объявлено наследником всех достижений уроженцев прежнего немецкого Кенигсберга.

* * *

Собирая летом 1514 г. союзные войска и оправляя их в поход против московитян, король Сигизмунд, несомненно, рассчитывал на определенный успех, но вряд ли можно утверждать, что Ягеллон заранее был уверен в великой победе. Эйфория, охватившая литовский двор и все Великое княжество в первые после Оршанского сражения дни, несомненно, не миновала и литовско-польского монарха. Однако Сигизмунд быстро совладал с радостными эмоциями и предпринял энергичные меры по закреплению военного успеха на дипломатическом фронте. В кратчайший срок Ягеллон организовал, едва ли не первую в Восточной Европе, масштабную кампанию по популяризации среди европейцев результатов «Великой битвы». Уже 12 сентября, то есть через четыре дня после завершения сражения под Оршей, из лагеря в Борисове Сигизмунд отправил письмо королю Венгрии и Чехии Владиславу. В своем послании литовско-польский монарх сообщил брату о «славной победе в день св. Марии над восьмьюдесятью тысячами врагов» и описал предшествовавшие битве бои с передовыми отрядами московитян 28 августа и 1 сентября, а также переправу союзного войска через Днепр. Еще через день Сигизмунд информировал руководство Тевтонского и Ливонского орденов, что в ходе сражения были разбиты и рассеяны восемьдесят тысяч московитян, «…из которых тридцать тысяч полегло на поле сражения; и восемь самых родовитых и главных воевод и советников, и тридцать семь

князей, баронов, и более полутора тысяч дворян попали в плен». 18 сентября была направлена уже упоминавшаяся «эпистола» папе Римскому Льву X, в которой сообщилось о разгроме 80-тысячной армии московитян и указывалось, что в плен взято две тысячи человек. В послании архиепископу Гнезненскому Яну Ласкому от 25 сентября король писал, что на поле сражения лежало более шестнадцати тысяч убитых воинов врага. Также в сентябре и октябре 1514 г. Сигизмунд проинформировал об одержанной победе германского императора Максимилиана, своего венгерского шурина Яна Заполья, кардинала Джулио Медичи, венецианского дожа. Вместе с письмами для наглядной демонстрации успеха союзного оружия и «московитской экзотики» Сигизмунд направлял некоторым европейским монархам и папе Льву взятых в плен знатных московитян. В том же 1514 г. в Нюрнберге был издан специальный листок новостей, из которого о великой битве под Оршей узнала широкая европейская общественность.

Великий литовский князь и король Польши Сигизмунд I. Портрет приписывается Гансу фон Кульмбаху. Между 1511 и 1518 годами. Национальный музей, Познань

Сопоставляя тексты сообщений, которые канцелярия короля Сигизмунда распространила в сентябре-октябре 1514 г. нетрудно заметить, что содержащаяся в них информация имеет существенные отличия. Оставляя неизменным данные о 80-тысячной армии московитян, Ягеллон сначала пишет о тридцати тысячах погибших воинов врага, а затем снижает эти сведения почти вдвое — до шестнадцати тысяч. Одновременно польско-литовский монарх увеличивает данные о количестве пленных, но при этом упоминает только о знатных пленниках. Именно это обстоятельство — непоследовательность в распространенных польским королем сведениях о потерях противника — и расценивается многими историками в качестве доказательства преувеличения Сигизмундом данных об армии Московии в пропагандистских целях. Эти же расхождения в цифрах, как мы уже отмечали, используются А. Н. Лобиным и подобными ему авторами для произвольного сокращения размера московской армии в десять раз, а союзного войска втрое. Однако в пылу научной полемики как-то упускается из виду, что расхождения в распространенных победителями сведениях могут объясняться тем обстоятельством, что в первые дни после битвы Сигизмунд просто не располагал полными данными о потерях врага. Показательным в этой связи является то обстоятельство, что корректируя сведениях об убитых и пленных, польский король оставлял неизменными данные о размере московских войск. Понятно, что в связи с пленением высшего командного состава армии Московии получить сведения о первоначальном численном составе подчинявшихся им полков было достаточно просто. В тоже время для установления числа убитых в сражении воинов противника и особенно попавших в разные руки пленных требовалось достаточно много времени и усилий.

Кроме того, возвращаясь к вопросу о том, насколько пропагандистские соображения могли повлиять на искажение распространенных Ягеллоном сведений, не следует забывать и о том, что многократное необоснованное увеличение размеров сражавшихся под Оршей войск, имело бы негативные последствия для самого Сигизмунда. Наивным было бы полагать, что в XVI в. руководители европейских государств узнавали о размерах армий других стран только по результатам завершившихся сражений. Тот же император Максимилиан, находившийся в стадии заключения договора с Московией, несомненно, располагал сведениями о примерном военном потенциале, как своего будущего союзника, так и Польши и Литвы. Определенными данными об армии Василия III располагал недавно воевавший с Москвой Ливонский орден, а готовившийся к войне с Польшей Тевтонский орден, несомненно, интересовался количеством войск в Короне и Литве. Наличие неплохо поставленной разведки у того и другого ордена подтверждает тот же Лобин, цитируя донесения их агентов в Московии. Поэтому всякие попытки резкого завышения численности разбитых под Оршей войск Московии было бы опровергнуто адресатами короля Сигизмунда и привело бы к результату, противоположному целям развернутой им пропагандисткой кампании. Конечно, европейские дворы не могли сразу получить точные сведения о размерах понесенных московитянами под Оршей потерь и в этом вопросе у победителей имелись широкие возможности для преувеличения своего успеха. Но сообщив первоначально о тридцати (явно определенных на глаз) тысячах убитых воинов врага, сам Сигизмунд в последующих сообщениях снижает эти данные, чуть ли не вдвое, чем опровергает приписываемое ему некоторыми авторами стремление непременно преувеличить размеры и без того выдающейся победы.

Безусловно, польского короля и его канцеляристов можно упрекать в том, что первые официальные известия начатой Сигизмундом пропагандисткой кампании были распространены до того, как победители произвели окончательный подсчет потерь противника. Однако не следует забывать, что основной целью распространения сведений о победе под Оршей было не столько популяризация результатов «Великой битвы», сколько достижение успеха в сложной дипломатической игре, которую вел польско-литовский монарх с императором Максимилианом. Дипломатия Сигизмунда отслеживала ход переговоров между Московией и Священной Римской империей и прилагала усилия для разрушения складывавшегося между этими странами союза. Правда и сам император Максимилиан не был настроен идти на слишком тесное сближение с Москвой. Состоявшийся в начале августа 1514 г., то есть еще до битвы под Оршей императорский совет признал, что подписывая в марте того года договор с Василием III посол Г. Шнитценпаумер превысил предоставленные ему полномочия. В текст соглашения вместо пунктов о совместной войне против Ягеллонов были внесены изменения, предусматривавшие применение мер мирного характера с целью склонить польского короля к удовлетворению требований будущих союзников и только в случае его отказа прибегнуть к военным действиям. Как покажут дальнейшие события из-за отказа Василия III признать такие поправки, союз между Московией и Священной Римской империей фактически не состоится, но в сентябре 1514 г. Сигизмунд не мог ничего знать о разногласиях, возникших в лагере его противников. А потому, спешно отправляя сообщения о полном разгроме армии Москвы под Оршей императору Максимилиану, Ягеллон, стремился показать, что расчеты Вены на военную мощь Московии не оправдались.

Несколько позднее, в ноябре того же года король Сигизмунд проинформировал об одержанной победе и своих восточных союзников. В письмах, адресованных наследнику крымского престола Мехмед-Гирею и казанскому хану Мухаммед-Эмину Ягеллон сообщал, что с армией Василия III «велики ступны бой мели, и з Божеию помощью войско его все на голову есмо поразили», что взяты в плен «и воеводы и князи и пановие его радныи», и что литовские войска под Смоленском «весь тот край пустошили». Кроме того, в послании в Крым король извещая, что «…войско нашо жолънерское чужоземцов конных и пеших положили есмо на замъках наших украинъных у Полоцку и в Витебску» предлагал татарам после того как «реки и болота померзнут» предпринять совместные действия против Московии. С литовской стороны участвовать в нападении должны были отряды Киевского воеводства. В соответствии с предложением короля, уже до конца года черкасский и каневский староста Остафий Дашкович вместе с крымчаками разорил южные московские земли, что стало одной из первых известных совместных военных акций козаков и татар. Союзные отношения двух стран продолжали развиваться, и в 1514 г. Менгли-Гирей в очередной раз подтвердил давний ярлык хана Тохтамыша о праве литовских государей владеть землями Руси, о котором мы неоднократно ранее упоминали.

* * *

Вернувшись в Вильно в конце сентября, король Сигизмунд начал готовить достойное чествование героев битвы под Оршей, и особенно великого гетмана Острожского. Уже 30 ноября 1514 г., когда князь Константин еще был на пути к Вильно, монарх удовлетворил его просьбу исполнить данный перед битвой под Оршей обет. В преамбуле привилея, разрешавшего гетману построить в Вильно каменные храмы Пресвятой Троицы и святого Николая, король указал, что «…мы (король Сигизмунд — А. Р.) научены Святым Законом и Евангелием давать обещания Богу и выполнять их». Встреча победоносных союзных войск была назначена на 3 декабря, и к этому событию Ягеллон приказал соорудить при въезде в Вильно триумфальную арку. В назначенный день князь Константин подобно древнеримским героям торжественно вступил во главе своих хоругвей в ликующую столицу Литовского государства. Проходивших под триумфальной аркой «литовских и рускых вдатных витязем» и их главнокомандующего приветствовали польский король и великий литовский князь Сигизмунд с королевой Барбарой, многочисленные приезжие гости и толпы горожан. Следом за рыцарскими колоннами вели множество знатных пленников и везли богатые военные трофеи, включая двенадцать знамен разгромленных московских полков. В дальнейшем эти знамена были помещены в Виленский кафедральный собор и хранились вместе с хоругвями Тевтонского ордена, захваченными в Грюнвальдском сражении 1410 г. [15]

Нам не удалось найти сведений о том, каким образом польско-литовский монарх отблагодарил отличившихся в битве под Оршей рядовых ее участников и командиров отдельных подразделений. Но все исследователи отмечают, что на великого гетмана К. Острожского милости короля сыпались как из рога изобилия. Помимо вызвавших широкий резонанс торжеств в Вильно, только в один день 20 декабря 1514 г. государь подписал сразу три привилея, которыми Острожскому передавался Дорогобуж с монастырем Девы Марии, окружающими большими земельными наделами, селами и имениями. При этом гетману разрешалось отстроить сожженный московитянами замок и основать город на магдебургском или холмском праве с проведением еженедельных торгов и ежегодной ярмарки. Правда, такой подарок вновь увеличил заботы Константина Острожского об охране государственных рубежей Великого княжества Литовского. Расположенный на границе с Московией Дорогобуж имел в своем тылу Смоленск с его мощными укреплениями и сильным московским гарнизоном, что требовало от владельца этих земель и местных жителей постоянной бдительности. Тем не менее, новые пожалования существенно увеличили размер владений рода князей Острожских и распространили его влияние на смоленские земли. После завершения торжеств в столице, Сигизмунд, по словам Хроники Литовской и Жмойтской князя Константина «до Острога, ударовавши, отпустил».

Отметим также, что материальное состояние гетмана немало укрепили и богатые трофеи, доставшиеся Константину Ивановичу после победы под Оршей. Историки сообщают, что согласно «Реестру сокровищ Дубненского замка 1616 г.» эти трофеи в виде драгоценностей, позолоченной булавы «царя московского» (вероятно, главного воеводы Ивана Челяднина), именного оружия, доспехов, посуды, мехов, ковров, тканей, икон и прочего, помещались в 49 сундуках. Одновременно, как мы уже отмечали, в хранилищах считавшегося неприступным замка в Дубно появились пушки с московскими гербами и инициалами московского правителя. В дальнейшем, захваченное у московитян оружие и драгоценные вещи положили начало богатой коллекции, которую князья Острожские пополняли на протяжении двух последующих веков. Сам же Константин Иванович по праву стал считаться одним из влиятельнейших и богатейших магнатов Великого княжества Литовского. Добытые его усилиями слава и благосостояние князей Острожских достигли размеров, обеспечивавших православному князю и его потомкам прочное место в элите Литовского государства, а затем и Речи Посполитой. В силу данного обстоятельства впредь мы не будем подробно сообщать об очередных «рядовых» приобретениях и благодеяниях великого гетмана. Отметим только, что в том же году Константин Иванович, остававшийся единственным полноправным хозяином собранных им богатств и владений, начал строительство на месте прежней деревянной церкви каменного храма Пресвятой Троицы в Вильно. Со временем гетман перестроил и каменную церковь святого Николая, основанную, по преданию, женой великого литовского князя Ольгерда Ульяной.

Весело отпраздновав Рождество в столице Литвы, Сигизмунд и королева Барбара выехали в Краков. Там 4 февраля 1515 г., то есть через год и девять месяцев после ее рождения, король наконец-то увидел свою дочь Ядвигу, остававшуюся на попечении принцессы Елизаветы. По прибытии в столицу Польского королевства монарх устроил победителям в битве под Оршей еще одну триумфальную встречу. На князя Константина обрушился новый шквал восторженных отзывов и похвал. В честь полководца-русина и одержанной им победы слагались расходившиеся по всей Европе многочисленные оды и панегирики, в которых Острожский именовался «вторым Аннибалом», «литовским Гераклом» и т. д. Несомненно, тон высказываниям, в которых князь Константин сравнивался с героями античной и священной истории, задал сам Сигизмунд, устроив гетману триумфы в Вильно и Кракове и назвав его «Руским Сципионом». Вслед за королем римский легат в Польше Я. Пизони писал Папе в том же 1514 г., что «князь Константин может быть назван лучшим военачальником нашего времени…. а отвагой не уступит Ромулу». В многочисленных описаниях битвы под Оршей польские и литовские хронисты считали обязательным не только рассказать о ходе сражения, но и дать восторженные оценки князю Константину. К примеру, хорошо знакомый нам Мацей Стрыйковский поместил в свою хронику оду во славу Острожского, напомнив при этом, что князь «…род свой древний от великих монархов Руси выводит». В короткий срок художником, имя которого не сохранилось, была создана монументальная картина, отражавшая столкновение многотысячных армий на Кропивенском поле. На полотне, ставшем своеобразной энциклопедией различных видов вооружений той эпохи, гетман Острожский изображен возле прославившей его имя артиллерийской засады на правом фланге союзного войска. От картины такого масштаба трудно ожидать портретного сходства, но из описаний современников известно, что князь Константин был смугловатым брюнетом невысокого роста и, как подтверждено «официальными» портретами гетмана, носил седоватую окладистую бороду. Свою лепту в чествовании великого земляка внес и автор Волынской короткой летописи, поместивший целую повесть об Оршанском сражении. Приводя обширные ссылки на Священное Писание, летописец именует Острожского вторым Антиохом. По мнению автора летописи, за спасение «многыи замкы столечныи и м?ста славный Великого княжства Литовского и Руского… ты, великославныи гетмане, от господаря твоего великое и высокое чести достоин еси».

Не забыла Волынская короткая летопись отметить и заслуги «великославного господаря короля Жикгимонта Казимировича», который за победу над великой московской силой «буди честь и слава на в?кы». Еще дальше пошли авторы появившихся в 1515 г. многочисленных поэтических сочинений, прославлявших заслуги Сигизмунда в победе под Оршей. Следом за поэтами многие хронисты, в том числе и королевский секретарь Йодок Деций опубликовавший в 1521 г. «Книгу о времени короля Сигизмунда», посвящали свои произведения польско-литовскому монарху и возвеличиванию его вклада в разгром московитян. Но, несмотря на изрядную долю лести, высказанной в адрес монарха некоторыми историками и летописцами (не говоря уже о поэтах), мы не стали бы утверждать, что прославлявшие Ягеллона сочинения были продиктованы исключительно желанием угодить своему государю. Материальная основа победы под Оршей была создана благодаря плодотворной деятельности Сигизмунда по налаживанию военного и политического сотрудничества Польши и Литвы. Сконцентрировав необходимые силы и средства для отпора врагу, Ягеллон, по словам Гудавичюса не только «разумно и с блеском» использовал объективные предпосылки, созданные сословной интеграцией Литовского государства, но и «…проявил себя как правитель, способный направить литовский и польский оборонительный потенциал во благо обеим странам». Польская финансовая и военная помощь, позволившая союзным войскам в качественном отношении превзойти армию Московии, была использована эффективно и в сочетании с мужеством литовско-русинских рыцарей и полководческим талантом Константина Острожского стала одной из составляющих победы на Кропивенском поле. Ключевая роль в объединении усилий двух стран принадлежала, несомненно, литовско-польскому монарху, а потому слова летописца о «чести и славе на вЪкы» были адресованы королю Сигизмунду вполне заслуженно.

Свою долю народной любви и поэтических восхвалений получила и королева Барбара. Польский автор Е. Бэсаля пишет: «Все верили в то, что она необыкновенным умерщвлением плоти, постами, подаянием, молитвами испросила у Господа Бога победу над превосходящими силами Москвы под Оршей». Надежды на заступничество и помощь страждущим, которые простые люди Литвы и Польши традиционно связывали с ведущими благочестивый образ жизни супругами своих государей, нашли опору в лице молодой королевы, и она разделяла благодарность подданных наравне с Сигизмундом. Отражая эти настроения, придворный поэт Анджей Кшицкий, появившийся в окружении Барбары еще во времена сватовства Ягеллона, посвятил ей очередной панегирик. В написанном на латыни стихотворении наравне с победителями прославлялось и великое сердце Пенелопы — королевы Барбары, ждущей своего Одиссея — короля Сигизмунда.

* * *

В зимние месяцы 1514–1515 гг. Ягеллон продолжал прилагать усилия для закрепления итогов Оршанского сражения в сфере дипломатии. Первые благоприятные для Литвы и Польши последствия одержанной победы появились еще прошедшей осенью. Император Максимилиан через своего поверенного в Венгрии доктора Куспиниана передал Ягеллонам согласие на начало переговоров с Сигизмундом при участии короля Владислава. В декабре прояснилась ситуация и с проектом союзного договора между Священной Римской империей и Московией. Как мы уже упоминали, Василий III категорически отверг изменения, внесенные в договор императором, и переговоры о совместных наступательных действиях против Сигизмунда зашли в тупик. Своеобразно московский повелитель отреагировал и на предложение Максимилиана решить все споры с польским королем на мирном конгрессе в Любеке. По словам Г. Г. Писаревского, московский великий князь согласился принять участие в предлагаемом конгрессе, но не для того, чтобы «…заключить на нем мир с Польшей при помощи посредников, а затем лишь, чтоб открыто пред всеми засвидетельствовать свою правоту в столкновении с нею». Вместе с тем, понимая, что из-за неопределенного в отношениях с Веной и отказа от мирных переговоров с Краковом и Вильно Москва может оказаться в полной изоляции, Василий III незамедлительно приступил к поиску новых союзников. Уже в начале января 1515 г. через своего посланника, выехавшего в Вену вместе с возвращавшимися послами Максимилиана, московский правитель передал письмо великому магистру Тевтонского ордена Альбрехту. Зная, что руководство Ордена длительное время уклоняется от присяги Сигизмунду и ведет подготовку к войне с Польским королевством, Василий решил привлечь тевтонов в качестве союзников. Конечно сам Орден, являвшийся бледной тенью некогда могучей военной организации рыцарей-монахов, вряд ли всерьез интересовал московского повелителя. Но по «замороженному» договору с Максимилианом Тевтонский орден числился в вассалах Священной Римской империи, а, следовательно, у Василия сохранялся шанс втянуть императора в войну с Сигизмундом на своей стороне. Не отвергал возможности союза с Московией и великий магистр Альбрехт. Предполагается, что по его указанию были отбиты и переправлены в Москву взятые под Оршей пленники, отосланные Сигизмундом Папе Льву X.

В тот же период, желая показать потенциальным союзникам и реальным врагам, что Оршанское поражение не нанесло непоправимого урона ее военной мощи, Московия возобновила боевые действия на западном направлении. В конце января псковский наместник А. В. Сабуров, выдав себя за перебежчика из Московии, захватил обманом Рославль. Разграбив город и взяв большой «полон» среди мирного населения Сабуров вернулся на московскую территорию. Но этот мелкий успех, и последовавшие затем безрезультатные нападения московитян на Мстиславль, Оршу, Кричев, Витебск и Полоцк не могли изменить впечатления, произведенного на европейские дворы победой князя Острожского под Оршей. Не устрашили они и польско-литовского государя. Располагая информацией об отказе Василия от мирных переговоров с Литвой и его попытках установить контакты с Тевтонским орденом, Ягеллон готовился к конгрессу с участием императора Максимилиана и своего брата короля Владислава, назначенному на лето 1515 г. в Вене. Именно там должна была определиться новая расстановка сил, и заложены основы политики в Центральной и Восточной Европе на ближайшие десятилетия. Понимая всю важность предстоящего события, король Сигизмунд загодя собрался в дорогу. В начале марта оставив беременную жену в Кракове, Ягеллон в сопровождении многочисленной свиты выехал в Вену. По сведениям М. Стрыйковского, возглавлявшие литовскую часть делегации Н. Радзивилл и А. Гаштольд взяли с собой в столицу империи сто музыкантов.

Новая беременность королевы Барбары давала Сигизмунду надежду на появление наследника, но, как и их первая дочь, второй ребенок королевской четы должен был появиться на свет в отсутствие отца. Королева Барбара была обеспокоена разлукой с мужем и уже через два дня после его отъезда сообщала в письме, что очень страшится «…дабы Ваше Королевское Величество, как и телом, так и душой меня не изволили покинуть». Сигизмунд не замедлил с ответом и письмом от 11 марта заверил супругу, что «не так уж немощна основа нашей взаимной любви, чтобы ослабить ее могло хоть какое-то расстояние». Действительно, если судить по содержанию двух десятков писем, направленных Ягеллоном жене за время поездки, опасения молодой королевы были напрасными, и Сигизмундом с нетерпением ждал, когда сможет вернуться к своей Барбаре.

* * *

Летом 1515 г. на встрече трех монархов — императора Максимилиана I, короля Владислава II и короля Сигизмунда I — решалась судьба Центральной и Восточной Европы на ближайшие годы. Великий московский князь Василий III, не пожелавший заниматься поисками мира с Литвой, на конгресс не прибыл, а соответственно не имел возможности повлиять на принимаемые в Вене решения. После длительных переговоров высокие договаривающиеся стороны пришли к полному согласию в вопросе раздела сфер влияния с учетом интересов обеих могущественных династий. Были подтверждены прежние договоренности о браках детей короля Владислава с внуками императора Максимилиана, а Сигизмунд заявил об отказе от претензий на Чехию и Моравию. В дальнейшем это соглашение должно было обеспечить переход указанных стран под контроль Габсбургов. Кроме того, было решено, что Максимилиан отказывается от коалиции с Москвой и окажет Сигизмунду помощь в примирении с Василием. Отказался германский император и от поддержки Тевтонского ордена в его конфликте с Польским королевством, а Ливония была отнесена к зоне интересов Великого княжества Литовского. Таким образом, опасные для Литвы и Польши союзы были устранены. Дальнейшие события в Центральной и Восточной Европе должны были развиваться под флагом сотрудничества Габсбургов и Ягеллонов, объединявших свои усилия в глобальном противостоянии с Османской империей.

Характеризуя итоги конгресса в Вене пятитомное издание «Украина — Европа: хронология развития» указывает, что частью достигнутых тогда соглашений было обязательство Сигизмунда жениться на внучке Максимилиана Воне Сфорца. Это утверждение, к сожалению, было некритично воспринято некоторыми украинскими историками и стало распространяться в их трудах. Однако в момент, когда такое соглашение было якобы достигнуто, король Сигизмунд состоял в законном браке с Барбарой Заполья. Более того, польско-литовский монарх любил свою королеву и ожидал, что в ближайшее время она подарит ему наследника. Поэтому какая-либо договоренность о новой женитьбе Сигизмунда являлась совершенно невероятной, что подтверждается и его поведением во время конгресса. В ходе длительных переговоров, сопровождавшихся официальными приемами, пирами, турнирами, а также выступлениями привезенных литовцами музыкантов, удивлявших гостей конгресса необычными татарскими, козачьими и московскими нарядами, Ягеллон находил время для писем своей юной королеве. Срок беременности Барбары походил к концу и король, зная, какую опасность представляли роды для женщин в те века, постоянно выражал беспокойство о здоровье жены. Он даже напоминал о необходимости заранее доставить кормилицу в Вавельский замок и требовал от лекаря Барбары со вниманием отнестись к родам, обещая ему королевскую милость. В ответ королева выражала беспокойство по поводу долгого отсутствия мужа и заявляла, что с каждым днем все более жаждет увидеть его Королевское Величество. 1 июля 1515 г. Барбара разрешилась от бремени, но к ее огорчению это вновь оказалась дочь, получившая при крещении имя Анна. Отсутствие наследника престола всерьез беспокоило королеву, и она стала опасаться, не отразится ли данное обстоятельство на судьбе ее брака с Ягеллоном. Однако в своем письме от 6 июля Сигизмунд настойчиво просил супругу «не допускать ни малейшего подозрения» в том, что она может лишиться его любви из-за рождения дочери и добавлял, что для него нет «…ничего более ценного, чем здоровье Вашего Королевского Величества».

6 августа после успешного завершения конгресса польский король выехал в Польшу. Он стремился как можно быстрее вернуться к жене, но его продвижение задерживали разлившиеся после сильных дождей реки. По прибытии в Краков Сигизмунда ждал удар: королева тяжело болела, вероятно, с момента рождения дочери Анны. К тому же шли проливные дожди, и «тягостные испарения земли» породили в столице заразные болезни. В конце сентября Барбара смогла встать с постели, однако болезненные припадки продолжались. 1 октября наступило некоторое улучшение, судороги прекратились, казалось, что появилась надежда на выздоровление. Но на следующий день двадцатилетняя королева Барбара, оставив Сигизмунду двух дочерей — двухлетнюю Ядвигу и трехмесячную Анну — скончалась. По воспоминаниям секретаря Барбары, смерть молодой государыни наступила так тихо, «…что и не заметили мы ее ухода, покуда душа не покинула тела». Потеря любимой жены глубоко потрясла короля Сигизмунда, и он долго не мог прийти в себя. Известно, что неожиданно овдовевший Ягеллон «плакал навзрыд», его мучили сильные головные боли. Но в отличие от своего брата короля Владислава, тоже перенесшего смерть жены, Сигизмунд не позволил себе впасть в глубокую депрессию и искал забвения в охоте в своих многочисленных пущах. Следует также отметить, что свалившееся на него несчастье не сделали Ягеллона глухим к судьбе близких ему людей. Давняя привязанность короля Катаржина Тельничанка, выданная им замуж перед свадьбой с Барбарой за подскарбия Анджея Костелецкого, в том же 1515 г. овдовела и родила дочь Беату. Монарх не оставил в беде мать своих незаконнорожденных детей и в ноябре Катаржина получила от него новые щедрые пожалования.

Время шло, боль, вызванная потерей Барбары, постепенно притуплялась, и Ягеллон смог выйти из траура. Как монарх, заботившийся о стабильности династии и своих государств, Сигизмунд должен был позаботиться о наследнике, и примерно через год после смерти Барбары Краков начнет поиски новой супруги для короля. Известно, что одной из возможных кандидатур, продвигаемой примасом Польши Ласким была вдовствующая мазовецкая княгиня Анна, урожденная Радзивилл. По словам Э. Рудзки, «своим поведением она приобрела славу развратной женщины», но возможность присоединить земли удельной Мазовии к Короне путем брака Анны и Сигизмунда, в глазах католического иерарха, очевидно, имели более существенное значение. Сам же Ягеллон еще долгое время помнил о своей первой жене и, как свидетельствовали очевидцы, даже спустя много лет после ее смерти, если кто-то вспоминал о Барбаре в его присутствии, не мог сдержать слез. Добрая память о безвременно умершей молодой королеве сохранилась и среди населения Польши и Литвы.

* * *

После завершения Венского конгресса 1515 г. окончательно прояснились последствия одержанной литовскими и польскими войсками победы под Оршей. Главным результатом разгрома московитян на Кропивенском поле стал, несомненно, развал враждебной для Вильно и Кракова коалиции. Отныне две могущественнейшие династии Центральной и Восточной Европы Габсбурги и Ягеллоны должны были действовать сообща, чтобы исключить крупные войны в данном регионе. Правда, из-за отказа Василия III от мирных переговоров, достигнутые в Вене договоренности не привели к немедленному прекращению войны между Литовским и Московским государствами. Но потеряв под Оршей свои лучшие войска и лишившись помощи Священной Римской империи, Московия не имела возможности быстро восстановить свой военный потенциал. Война, в форме вялотекущего конфликта будет продолжаться вплоть до 1522 г., однако новых стратегических успехов, подобных взятию Смоленска Москва добиться не сможет. В этой связи Э. Гудавичюс пишет, что «победа под Оршей изменила ход войны. Ее моральное воздействие было огромно. Прочно утвердилось общее мнение, что в открытом бою русские не способны противостоять литовцам». Угроза новых территориальных потерь Великого княжества Литовского была ликвидирована. В стратегическом плане наметилось определенное равновесие сил, а в Европе стало складываться негативное отношение к Московии. Сама же битва на Кропивенском поле вошла в историю военного дела как образец удачной тактики борьбы с превосходящими силами врага и пример решающего влияния таланта и мастерства полководца на исход сражения.

Стараясь принизить значимость Оршанской битвы и степень ее влияния на общеевропейские политические процессы, многие российские историки, как правило, не упоминают о Венском конгрессе в контексте происходивших после сражения событий. По их мнению, сформулированному еще Карамзиным, «сия блестящая победа не имела никаких важных следствий». Другая группа авторов, понимая уязвимость позиции замалчивания итогов конгресса в Вене, утверждают подобно А. Н. Лобину, что, «…даже если бы битва под Оршей не состоялась, подписание русско-австрийского договора в «гмунденовской» редакции августа 1514 г. вряд ли произошло бы. Тем не менее, при дворе Ягеллонов искренне считали, что результаты битвы прямым образом повлияли на разрыв габсбургско-московского союза». Более того, увлекшись разоблачением «преувеличений», допущенных канцелярией короля Сигизмунда в сообщениях о результатах Оршанского сражения, такие авторы уверяют читателей, что серьезный внешнеполитический эффект имели, «…не столько последствия самой битвы, сколько пропагандистская деятельность ягеллонской дипломатии». Не будем останавливаться на «высочайшей» эффективности, которой, по мнению отдельных российских историков, обладала польская пропаганда и мнимой неосведомленности европейских дворов о происходящих в Восточной Европе событиях, которая якобы не позволяла им отличать правду от вымысла. Однако нежелание императора Максимилиана вступить в боевые действия против Литвы и Польши, продемонстрированное при внесении изменений в подписанный Василием III договор в августе 1514 г., еще не означал разрыва Вены с Москвой. Поворот во внешней политике Максимилиана I и его решимость заключить союз со своими давними противниками Ягеллонами в ущерб интересам Московии стали очевидными только после Оршанского сражения. Именно победа гетмана Острожского на Кропивенском поле стала основой для достижения соглашения трех европейских монархов в Вене и обеспечила стабильность границ Литовского государства на длительный период.

На фоне коренных изменений в расстановке сил в Центральной и Восточной Европе, остался в тени вопрос о судьбе московитян, попавших в плен в ходе битвы под Оршей. Долгие годы и даже десятилетия они находились в литовской неволе, и по общепринятой в те века практике, обращение с ними не отличалось гуманностью. По свидетельству С. Герберштейна, встречавшегося с пленниками по разрешению короля Сигизмунда, даже наиболее знатные из них, такие как воевода И. Челяднин, «с двумя другими главными вождями», содержались в Вильно в кандалах и испытывали материальные лишения. Длительное пребывание московитян в плену было обусловлено не столько отсутствием мирного договора между Литвой и Московией, сколько позицией великого московского князя Василия. Предвосхищая поведение московских правителей середины XX ст. в отношении своих военнопленных, Василий III заявил, что считает пленников умершими и отказался выкупать их из неволи. Многие из забытых своим государем московитян так и умерли в плену, другие освобождались по решению литовских властей вплоть до начала 1560-х гг. Бывшие руководители московского войска разделили тяготы неволи со своими соотечественниками в полной мере. Иван Челяднин умер в плену после 1517 г. когда с ним встречался Герберштейн. Воевода Михаил Булгаков-Патрикеев (Голица) вместе с князем Иваном Селеховским получили свободу, по сообщению М. М. Крома, только в 1552 г., когда король Сигизмунд II Август, демонстрируя добрую волю, отпустил их на родину.

Возвращаясь же к событиям 1515 г. следует отметить, что в тот год великий московский князь Василий уничтожил один из последних остатков какой-либо независимости на подконтрольных ему землях. Выросший к тому времени наследник рязанского престола князь Иван решил вспомнить, что Рязанское княжество, покорно следовавшее в русле политики Московии, формально является самостоятельным. Для укрепления своего положения он решил жениться на дочери нового крымского хана Мехмед-Гирея и, опираясь на авторитет и силу будущего тестя, проводить независимую от Москвы политику. Узнав о планах Ивана, Василий III вызвал его в Москву и взял под стражу; мать рязанского князя была отправлена в монастырь. Население Рязани постигла участь жителей городов, попадавших под власть Москвы. По словам Н. И. Костомарова, «…оттуда было выселено множество жителей, а вместо них переведены были в Рязань на жительство московские люди». Рязань окончательно была присоединена к Московии, а потерявший свой престол князь Иван через несколько лет сумел бежать в Литву. Там он получил от короля Сигизмунда удел и благополучно провел остаток своих дней, занимаясь охотой и другими, обычными для литовской знати делами.

Завершающие меры по ликвидации в Московии удельной системы Василий III предпримет через несколько лет, и эти меры будут касаться знакомых нам северских князей. В 1518 г. после смерти не оставившего наследников Василия Стародубского его земли перейдут к великому московскому князю. А в 1523 г. после подписания очередного перемирия с Великим княжеством Литовским в Москву будет вызван северский князь В. Шемячич. Ранее, неоднократно сражавшийся с литовскими войсками князь Василий подозревался в тайных отношениях с королем Сигизмундом, но неизменно подтверждал свою невиновность. Для того чтобы Шемячич не опасался за свою безопасность Василий III и митрополит Даниил, поставленный вместо изгнанного московским правителем митрополита Варлаама, послали северскому князю «опасные грамоты». По прибытии в Москву Василий Шемячич был принят «с честию», но через некоторое время его схватили, как якобы уличенного в измене и отправили в темницу. Там в 1529 г. последний удельный князь Московии и закончил свои дни. Жена и дети Шемячича были отправлены в монастырь, а владения перешли к московскому повелителю. Со смертью В. И. Шемячича завершилась и давняя история измены северских князей, некогда перешедших на службу к Ивану III вместе с пожалованными им в Великом княжестве Литовском землями. Полученные князями-изменниками при переходе на сторону Московии гарантии не спасли последнего из них от позорной смерти в темнице.