Глава XXVII. Борьба с Крымом

Еще во время переговоров о мире в 1508 г., когда стало очевидным, что обе стороны не намерены возобновлять масштабные боевые действия, литовская армия отошла от Смоленска вглубь страны. Однако великому гетману К. Острожскому не пришлось отдохнуть от трудностей походной жизни. По сообщению Густынской летописи крымские татары, воспользовавшись концентрацией войск короля на московском направлении, вторглись на территорию Литвы. Нападавшим удалось безнаказанно разорить Волынь и Подолье, после чего, осмелев, они дошли до Слуцка. Здесь главные силы татар настиг великий литовский гетман во главе восьми тысяч всадников и, по словам летописца «порази их и полон увесь отьят». Участие в разгроме охваченных паникой и побросавших добычу степняков, приняли и защитники Слуцка, атаковавшие татар из своего замка. Отдельные отряды крымчаков были разбиты объединившимися под началом Семена Полозовича козаками, а также небольшим формированием поляков, уничтожившим до 500 татарских воинов. В том же году за победы, одержанные под Оршей и Слуцком, Константин Острожский получил от Сигизмунда бывшую резиденцию Михаила Глинского — г. Туров с поветом и селами Сторожовцы и Данилевичи, дом Глинского в Вильно на улице Замковой, замок Поворское с округом на Волыни, а также ряд сел. Кроме того, королевским привилеем от 20 октября 1508 г. подданные князя Константина в городах Остроге, Полонном и Дубно освобождались от уплаты воловщизны — налога на продажу крупнорогатого скота. В следующем году по просьбе гетмана король дополнительно освободил от воловщизны звягельских, чудновских, туровских и здительских бояр Острожского, а самому князю пожаловал Глуске, Ольшанку, Романово, Сирникивцы и Степань.

Нападение крымчаков на земли союзной Литвы в 1508 г., за отражение которого К. Острожский получил от государя обширные владения, может вызвать у непосвященного читателя недоумение. Казалось бы, заключенный два года назад королем Сигизмундом и ханом Менгли-Гиреем договор должен был гарантировать юго-западную Русь от вторжений татар. На деле же нападения степняков на литовские и польские земли имели место и в 1507 и в 1508 гг. и будут регулярно совершаться в последующие годы. Такие действия татар, мало соответствовавшие понятию «союзные отношения» объяснялись тем обстоятельством, что расклад политических сил в Крыму был достаточно сложным и далеко не все его составляющие контролировались ханом и его ближайшим окружением. На полуострове, особенно — в приграничных районах, существовала довольно широкая прослойка крымской знати и их подданных, для которых военная добыча являлась основным источником средств существования. Добыча могла быть получена как в военных походах, организованных ханом, так и в результате набегов, которые приграничные беи предпринимали вопреки воле Бахчисарая по собственной инициативе. В Крыму даже существовали особые обозначения для различного рода военных акций: сефер (боевые походы) и чапул или бешбаш (набеги в собственном смысле слова). Объясняя различия между этими понятиями, О. Гайворонский пишет: «Поход всегда организован с участием или с санкции хана, и хотя для массы его участников основным мотивом зачастущ является материальная заинтересованность (особенно в неурожайные голодные годы), поход всегда имеет определенную стратегическую цель, служит интересам общеполитического курса хана. Набег же прямой политической цели не имеет; он может быть организован частным порядком любой группой лиц (от калги с беями до кучки простолюдинов), и интересы его участников сугубо экономические». Но на практике, отмечает тот же Гайворонский, различия между походом и набегом не были такими четкими. Не желая портить официальные отношения с соседями, ханы зачастую стремились достичь своих внешнеполитических целей с помощью негласно поощряемых набегов. Это позволяло Бахчисараю не только на время удовлетворить постоянно жаждавших добычи собственных подданных, но и избежать большой войны, поскольку от совершенного якобы самовольно набега всегда можно было отказаться.

Давая оценку татарским нападениям на юго-западную Русь в первые десятилетия XVI в. следует упомянуть о стереотипах таких оценок, которые украинская историография унаследовала от историков и писателей царского и советского периодов. Согласно выводам исследователей в течение двух предшествующих столетий под воздействием политической конъюнктуры интерпретация социальных причин набегов и тональность их оценок неоднократно изменялись. К примеру, российская историография первой половиной XIX в. характеризовалась сильными антитатарскими акцентами, что привело к возникновению идеи извечного славяно-татарского конфликта, одним из проявлений которого и были нападения крымчаков. В дальнейшем, под воздействием либеральных реформ 1860-х гг. и отмены крепостного права, были предприняты попытки интеграции крымских татар в российское сообщество. При этом основная часть ответственности за набеги крымчаков была возложена на Османскую империю. Такую интерпретацию событий XV–XVI вв. в целом восприняла и советская историческая наука. Однако после депортации крымских татар в 1944 г., повлекшей всплеск инспирированных властями татарофобских настроений, советские историки «стерли» разницу между татарами и турками, объявив и тех, и других извечными врагами славянских народов. В тезисах ЦК КПСС «О 300-летии воссоединения Украины с Россией» турки и татары объявлялись разбойниками, поработителями, иностранными захватчиками, а борьба с ними названа исторической необходимостью национального бытия русского и украинского народов.

Во исполнение провозглашенных коммунистической партией постулатов, пишет О. Галенко, советские историки и писатели принялись «…выжимать из читателей слезы, считая, что таким способом они лучше служат «своей» нации. Украинские думы и исторические песни, которые содержат немало упоминаний о бедах, причиненных татарскими набегами, казались надежным подтверждением «нового» подхода. При этом правда забывалась идеализация турок с татарами в некоторых козацких песнях и летописях, чей отзвук еще было явно слышно в «Истории Русов». Но эти произведения не переиздавались в советское время», за их исследование могли обвинить в «буржуазном национализме», а потому советская историография в вопросе о татарских набегах, по словам Галенко, «…оперировала, по существу, лишь одним установленным фактом, а именно: набеги были». При этом нередко на турок списывалась ответственность за совершенные крымчаками нападения.

После разрешения крымским татарам вернуться на полуостров и провозглашения независимости Украины возникла острая необходимость в пересмотре господствовавших ранее негативных стереотипов в отношении данного народа. История Крымского ханства, являвшегося национальным государством крымских татар, стала частью общеукраинской истории, что обострило проблему оценки набегов их предков на юго-западную Русь. [8] К сожалению, изучение данной проблемы, требующей особо тщательного подхода и взвешенных оценок, крайне затруднено отсутствием надежных источников. Ситуация осложняется еще и тем обстоятельством, что, по оценке того же Галенко отечественные историки продолжают произвольно использовать различные модели оценок — от привычно татарофобских до безоговорочно оправдывающих совершение крымчаками нападений на территорию Литовского и Польского государств. Нередко научное исследование данного вопроса по-прежнему подменяется в украинской историографии аргументами преимущественно политического характера. В результате, за время независимости Украины значительного прогресса в выработке целостной оценки периода набегов крымских татар на будущие украинские территории добиться так и не удалось.

В силу указанных причин при описании внешней политики Крымского ханства в первой четверти ХVI ст. мы ограничимся изложением отдельных высказываний, которые удалось найти в трудах отечественных историков при изучении данной темы. Прежде всего, обратим внимание на выводы о том, что набеги татар нередко предопределялись не столько их «хищнической природой», сколько уровнем развития экономики Крыма, основу которой составляли кочевое скотоводство и примитивное земледелие. Как отмечает О. Русина, в профессиональной литературе не раз подчеркивалось, что походами на соседние с татарскими владениями территории компенсировались губительные последствия вспыхивавших на полуострове засух и эпидемий. Дипломатические документы тех времен пестреют упоминаниями о том, что Орда «голодная добре», «охудала», стала «бесконна», а татары «истомны». Чтобы прокормиться, кочевники отправлялись опустошать любые — польские, литовские, молдавские или московские окраины, и большинство их набегов, по мнению Л. Колянковского были «…не политическими акциями, не искусством ради искусства, проявлением кровожадности или варварства, а следствием голода и бедности». По этим причинам для подавляющего числа степняков, единственной целью участия в очередном походе был захват пленных, которых затем использовали в Крыму, или продавали в Османской империи. Известно, что невольники-русины пользовались большим спросом на Востоке, и ловля людей превратилась у татар в организованный промысел. Та же Русина пишет, что в отдельные годы объем добычи работоргового промысла крымчаков достигал нескольких сотен тысяч человек, а для татарина было позором привести с собой меньше 10 пленников. В результате население пограничных литовских и польских воеводств и без того не отличавшееся высокой плотностью, несло огромные потери, а набеги крымчаков в описываемый период стали главной угрозой для нормальной жизнедеятельности будущих украинских земель.

Экономическая основа набегов татар на соседние земли была крайне важна и для правящей верхушки Крымского юрта. По оценкам зарубежных исследователей финансовая независимость ханства от Стамбула, позволявшая первым Гиреям вести самостоятельную внешнюю политику, опиралась в значительной мере на доходы от работорговли. Показательно, что даже в османском Крыму, не принимавшем, как правило, участия в нападениях, работорговля приносила, по меньшей мере, четвертую часть прибыли. Правда, для самого Крымского ханства возможность получения легкой наживы сыграла в длительной исторической перспективе негативную роль. Позволяя решать какие-то краткосрочные задачи, доходы от работорговли лишали крымчаков стимулов к совершенствованию собственного хозяйства и, следовательно, консервировали его архаичные формы.

Помимо экономических проблем определенную роль в подталкивании правителей Крымского ханства к нападениям на Польское королевство и Великое княжество Литовское, несомненно, играла и Османская империя. Вынужденный держать большую часть своих войск на Ближнем Востоке, Балканах и в Средиземноморье Стамбул нуждался в дополнительных силах для противодействия Кракову и Вильно, поддерживавших Венгерское королевство. Крымское ханство и стало тем орудием османов, которое не только могло угрожать Польше и Литве, но и наносить им чувствительные удары. Однако преувеличивать значение этого фактора и объяснять чуть ли не все нападения крымчаков на сопредельные территории покорным следованием Бахчисарая в русле политических интересов Стамбула нельзя. При всей зависимости Крымского юрта от Османской империи, первые правители из династии Гиреев ревностно отстаивали свое право на самостоятельную внешнюю политику. А потому татарские воины появлялись на польских и литовских землях по инициативе султана значительно реже, чем по приказу собственного хана или бея и зачастую их набеги наносили вред политике Стамбула.

Конечно, населению юго-западной Руси, в наибольшей мере страдавшему от татарских вторжений, было безразлично по чьей инициативе совершено очередное нападение крымчаков и как именно — сефер или бешбаш — оно называлось. Независимо от того, санкционировали крымский хан и турецкий султан появление татарских воинов на украинских территориях или нет, степняки одинаково безжалостно разрушали жилища, грабили имущество, убивали и угоняли в плен мирных жителей. Не имело особого значения наличие или отсутствие стратегической цели у очередного нападения татар и для гетмана К. Острожского и пограничных старост Литовского и Польского государств. Возглавлял ли армию противника сам повелитель Крымского юрта или во главе орды нищих татарских простолюдинов стоял пограничный бей, задача защитников литовского и польского пограничья оставалась неизменной — отразить нападение и по возможности вернуть пленных и награбленное крымчаками имущество.

В тоже время нельзя не согласиться с высказанным Гайворонским мнением о том, что для историков разделение военных операций Крымского ханства на разные категории (походы и набеги) является исключительно важным, так как позволяет правильно понимать такое явление, как нападения крымских войск на соседние государства. Не выяснив степени причастность ханов к тем или иным вторжениям татар в юго-западную Русь легко оказаться на позиции отдельных авторов, огульно обвиняющих непосредственно бахчисарайских правителей во всех бедах, пережитых русинами по вине крымчаков. Думается, что такая упрощенная оценка отношений между Крымом с одной стороны и Литовским и Польским государствами с другой, не может быть приемлемой для историографии современной Украины, объединившей в рамках единого государства исторические судьбы украинского и крымско-татарского народов. Поверхностный подход, равно как и излишняя политизация при освещении взаимоотношений между украинцами и татарами в минувшие времена на наш взгляд недопустимы.

Возвращаясь же к проблеме ответственности за такие нападения крымских правителей, заметим, что источники, которыми оперирует современная историческая наука, в некоторых случаях фиксируют руководство походами крымских войск непосредственно ханом или его ближайшими родственниками. Казалось бы, участие членов семьи Гиреев в нападении можно расценивать в качестве бесспорного доказательства реализации стратегических целей крымского правителя по ослаблению Литвы или Польши. Однако как мы увидим далее, считать ту или иную военную акцию Крыма походом — в соответствии с приведенной Гайворонским классификацией — можно только в том случае, если хан непосредственно руководил войсками, или остались письменные свидетельства, что армия действовала по его приказу. А акции, возглавляемые ближайшими родственниками повелителя Крыма, нередко оказывались по той же классификации набегами, поскольку даже его братья и сыновья могли действовать самоуправно и совершать нападения на соседние государства вопреки воле хана.

Вот и в отношении нападений, совершенных крымчаками в конце 1510-х гг. нельзя однозначно сделать вывод о причастности к ним крымского двора. С одной стороны хан действительно мог добросовестно исполнять союзнические обязательства в отношении Литвы и вторжения совершали неподконтрольные ему отряды степняков. К примеру, известно, что в 1507 г. Менгли-Гирей предупредил черкасского наместника о том, что 1 500 татар вышли без его ведома «разбивать киевский и черкасский шляхи» и просил контролировать положение на дорогах. С другой стороны, узнав о переговорах между Вильно и Москвой по поводу подписания мирного договора, крымский хан не замедлил восстановить добрые отношения с Василием III и верный своей тактике вполне мог негласно поощрять нападения своих подданных на юго-западную Русь. «Вообще, — отмечает Н. И. Костомаров, повторяя высказанную Соловьевым мысль, — в это время Крым усваивал ту хищническую политику, которой следовал постоянно впоследствии: стравливать между собой Литву и Москву, манить ту и другую своим союзом и разорять волости обоих государств».

* * *

Так или иначе, но нападения татар на русинские земли продолжались с прежней регулярностью и заставляли военное руководство приграничных областей Литвы и Польши вырабатывать особую тактику борьбы с ордами степняков. Характеризуя особенности этой тактики, многие украинские авторы склонны считать, что главным недостатком применяемых Литовским и Польским государствами мер по защите своих территорий от набегов крымчаков была ориентация на пассивную оборону. По мнению разделяющего такую точку зрения Б. Черкаса, «в условиях огромной степной границы и высокой подвижности татарского войска это автоматически обрекало украинские земли на разрушения и разорение». Следует отметить, что в такой позиции нет ничего нового. Еще историки царской и советской школы, воспитанные на уверенности в превосходстве самодержавно-авторитарной формы государственного правления, с завидным постоянством обвиняли литовско-польских правителей в нежелании заботиться о защите территорий и населения юго-западной Руси. В качестве доказательства пренебрежительного отношения властей Короны и Великого княжества к обороне подвластных им земель многие авторы ссылаются именно на «пассивную» тактику борьбы против крымчаков. По их мнению, такая тактика сводилась к построению немногочисленных, разбросанных по территории укреплений, которые «не могли остановить движения татарско-турецкой конницы вглубь страны».

Цель такого рода обвинений историков прежних поколений вполне очевидна — очередной раз показать чужеродность, и даже враждебность, которую постоянно демонстрировали литовско-польские монархи по отношению к предкам украинского и белорусского народов. Следуя этой, прочно укоренившейся за последние два столетия привычке, украинские историки также прибегают в вопросе защиты русинских земель к обвинительной лексике в отношении правителей Польши и Литвы. Зачастую в качестве образца обороны от татарских нападений рассматриваются меры, которые применялись властями Московии. Так еще в «Очерках по истории земли Киевской» П. Г. Клепатский утверждал, что зная, в общем, направления, по которым двигались крымчаки, «…не трудно было бы заградить их более или менее сильными сторожевыми постами или «засеками», как это водилось в Московском государстве». Следуя его примеру, Черкас пишет, что «ахиллесовой пятой в обороне приграничья было отсутствие сплошной линии укреплений из засек, рвов и валов (какими защищало свои владения на юге Московское государство)». При этом как-то упускается из виду, что построение «сплошной линии укреплений» тоже относится к пассивным средствам борьбы с кочевниками, которые в свою очередь не раз доказывали невысокую эффективность такой обороны, доходя в своих набегах до окрестностей Москвы.

Еще один упрек в вопросе организации защиты юго-западной Руси от кочевников отечественные историки адресуют литовско-польскими монархам в связи с выплатами «поминок» крымским ханам. Так, по мнению М. Грушевского «литовское правительство вместо того, чтобы позаботиться о защите, предпочитало откупаться подарками… уговаривало татар опустошать московские земли вместо литовских». Правда сам Грушевский тут же подтверждает, что эти средства не были потрачены напрасно, поскольку Вильно «…в конце концов, добилось только того, что орда одинаково начала опустошать и московские земли и литовские». Казалось бы, меры по направлению хотя бы части набегов крымчаков на территорию враждебной Московии должны заслуживать справедливую оценку украинских исследователей. Однако вслед за мэтром исторической науки многие современные нам авторы продолжают давать исключительно негативные оценки тем усилиям, которые предпринимались Вильно и Краковом для обороны юго-западной Руси.

Со своей стороны мы полагаем, что пессимистические выводы, сделанные некоторыми историкам при рассмотрении данной проблемы, являются излишне категоричными. Конечно, отсутствие сплошной линии обороны (кстати, крайне затратной в условиях степной зоны), равно как и распыление денег на «подарки» Крыму имели свои отрицательные стороны. Но для оценки мер, принимавшихся Литвой и Польшей для защиты своих границ, очевидно, следует более детально рассмотреть, в чем собственно состояли указанные меры и соответствовали ли они тем ресурсам, которыми располагали эти государства? В поисках ответа на данные вопросы, обратим для начала внимание на то обстоятельство, что в отличие от Московии с ее предельной концентрацией всех ресурсов в руках самодержавного повелителя, правительства в Вильно и Кракове располагали только теми средствами, которые им дозволяли собрать шляхта и магнаты. Исходя из собственных эгоистических интересов, благородное сословие пресекало любые попытки усиления центральной власти, в том числе и получение монархами необходимых средств на строительство оборонительных сооружений и содержание войск. Очевидно, при таком подходе шляхта должна была самостоятельно решать вопросы защиты своих регионов непосредственно на местах. Однако, как мы увидим далее на конкретных примерах, знать нередко не только не заботилась о собственной безопасности, но и подобно современным историкам предпочитала возложить всю ответственность за разрушающиеся пограничные замки и недостаток войск на монарха. Более того, подталкиваемые неистребимой жаждой наживы, шляхта, государственные чиновники и даже магнаты зачастую попросту разворовывали то немногое, что удавалось собрать на военные нужды центральной власти. Неудивительно, что по мере разрушения оборонительного потенциала, созданного в прежние времена, едва ли не основным средством защиты юго-западной Руси от нападений татар, станет козацкая сабля.

А в описываемый нами период отмеченные Черкасом обстоятельства — огромная степная граница и высокая подвижность татарского войска — способствовали выработке предками украинцев особой тактики борьбы со степняками, основанной на учете реальных условий театра военных действий и имеющихся возможностей. Так называемая «пассивная оборона» подразумевала не безучастное ожидание очередного набега, а активное строительство оборонительных сооружений на всех подвергавшихся нападениям территориях. Известно, что высокая подвижность крымского войска объяснялась тем обстоятельством, что татары не обременяли себя в походе тяжелыми осадными орудиями, а их тактика не предусматривала подготовленного штурма укреплений. Поэтому наиболее эффективной формой защиты населения от нападений кочевников были крепостные стены. В этой связи украинский архитектор Ю. Вербовецкий отмечает: «В последние годы историко-строительная наука Украины сформировала новое видение и осмысление великого наследия оборонной и замковой архитектуры, чем открыла и установила новое мировое значение системы замков, крепостей, оборонных монастырей, городов-твердынь, которые создавались на протяжении столетий и были размещены на огромной территории. В Украине был создан уникальный «заслон против степи», который приравнивается к Великой китайской стене».

Согласно подсчетам специалистов в одной только Тернопольской области Украины существует 128 населенных пунктов, в которых сохранились или когда-то существовали замки, крепости, укрепленные города, оборонительные дворы. По сведениям М. Тучемского во владениях того же князя Константина Острожского находился 61 укрепленный замок, которые дали начало многим современным украинским городам: Ровно, Дубно, Дорогобуж, Острог, Полонное, Романов, Звягель (нынешний Новоград Волынский) и др. В свою очередь Н. Любецкая отмечает, что замки великого гетмана располагались на условной прямой от Дубно до Бердичева и, уже в первой половине ХVI ст. обеспечивали высокую обороноспособность от татарских набегов. Неслучайным является и тот факт, что несколько наибольших городов Правобережья Украины были основаны вдоль линии, что протянулась от Запорожья через Кировоград, Умань, Винницу, Хмельницкий и Тернополь до Львова. В свое время эти города возникли в качестве оборонительных форпостов на кратчайшем пути татар вглубь литовских и польских территорий и обладали достаточно сильными защитными сооружениями.

Широкое распространение в описываемый нами период получило приспособление для оборонительных целей монастырей и каменных храмов. По описанию Б. Колоска во всех храмах оборонного типа совмещались сакральная и оборонная функции. Этого совмещения, как правило, не было во внутренних помещениях. Основные объемы нижнего яруса храмов отводились для потребностей культа, а помещения фортификационного назначения устраивали над ним, на перекрытиях нав, бабинцев, алтарей. Внешние стены храмов на уровне второго яруса по большей части имели два ряда бойниц (для дальнего и ближнего боя). Бойницы устраивали также в галереях, коридорах или башнях. Яркими примерами такого совмещения сакральных и оборонных функций являются костел Святой Троицы, костел иезуитов, Братская церковь Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня в Луцке, а также церковь Иоанна Милостивого в селе Малые Загайцы Шумского района Тернопольской области, Троицкая церковь в селе Тростянец Киверцивского района Волынской области, Успенская церковь Зимненского монастыря и ряд других. По оценке Колоска есть основания считать, что на Волыни в период с середины ХV ст., когда участились татарские набеги, до половины XVII ст. почти все храмы были приспособлены к обороне. Как мы увидим из дальнейшего описания, благодаря заботам князя Константина Острожского оборонную и сакральную функцию совмещала и Богоявленская церковь Острожского замка.

Безусловно, лишь небольшая часть из числа укреплений, которыми располагала юго-западная Русь, соответствовала тем представлениям, которые связаны у современного читателя с классическим понятием «средневековый замок». Мощными каменными стенами с башнями, рвами и крепостной артиллерией, которые мы встречали, к примеру, при описании осады Мальборка или Смоленска, располагали только богатые города и родовые замки крупных вельмож. По оценке Л. Войтовича в целом фортификация на украинских землях в тот период развивалась медленно, значительно отставая от европейского уровня. В Европе с XV — начала ХVI ст. старые стены везде прикрывались бастионными фронтами, ронделями и равелинами. А в большинстве украинских земель, особенно на востоке, продолжали ставить укрепления с башнями и стенами-городнями, построенными по технологии времен Киевской Руси. Застой в фортификации удастся частично преодолеть только к концу XVI в., когда с помощью иностранных инженеров, преимущественно французов, начнется строительство крепостей бастионного типа. А в первые десятилетия того же века, большая часть защитных сооружений на территории будущей Украины представляли собой по сведениям Клепатского «…небольшие укрепления, воздвигаемые в более или менее недоступной местности, из дерева… «городнями, совитыми стенами рубленными», т. е. из брусьев, положенных в замки». Стены обычно делались двойными, с промежутком, заполняемым песком или глиной и обмазывались снаружи той же глиной. Над стенами возвышались башни — «башты», «вежи» — различной величины и формы, из которых одна «вежа воротная» ставилась над воротами. Как правило башни были «…с стрельбами земными, середними и верхними», внутри их помещались военные и продовольственные запасы. Площадь, окруженная защитными стенами, была невелика, так как рассчитывалась только на случай осады, а в мирное время большая часть населения проживала в расположенных возле замков острогах.

Кроме того, пишет изучавший оборонительные укрепления Галичины в период позднего средневековья В. Параций, свою роль в защите населения от татарских набегов играли «замчища» — защитные сооружения, фортификационной основой которых являлись удобный рельеф местности и земляные валы. По мнению украинского историка, строительство замчищ носило преимущественно частный и нередко спонтанный характер, а само сооружение обладало ограниченными оборонными свойствами и задачами. Конечно, для армий, способных вести правильную осаду и обладавших соответствующим инженерным и тактическим опытом, ни деревянные замки, ни замчища не могли представлять серьезного препятствия. Однако при набегах легкой татарской конницы подобные укрепления предоставляли городским и сельским жителям если не гарантированную защиту, то, во всяком случае, достаточно серьезную надежду на спасение.

* * *

Переходя к характеристике воинских контингентов, которые привлекались в Литовском государстве для отражения набегов крымчаков, необходимо напомнить, что на Волыни основную военную силу составляла шляхта, а на Подолье и Киевщине — мещане и недавно выделившиеся в отдельную группу населения козаки. Данные слои населения и выполняли главную роль в защите своих воеводств от нападений татар. Находившиеся на русинских землях наемные войска были малочисленны и использовались для несения гарнизонной службы в Киеве и некоторых других городах. По имеющимся сведениям в 1507–1509 гг. в Киеве стояли роты наемников, а киевский воевода в те годы располагал определенными денежными средствами, позволявшими содержать в подчиненных ему замках немногочисленную обслугу. В менее значимых городах гарнизоны состояли из местных ополченцев, которые ремонтировали фортификации и участвовали в походах против татар.

Для разведки и своевременного оповещения о приближении крымчаков города содержали так называемую «польную» стражу, первые упоминая о которой относятся к 1520-м гг. По словам Клепатского такая «…сторожевая служба состояла в том, что каждый город, или замок обязывался высылать в поле «уставичне» или «ведлуг потребы», обыкновенно на время полевых работ — известные контингенты, которые, располагаясь на местах урочистых — на курганах, по течению реки, в городищах и проч., — наблюдали за степью и, чуть только замечали появление неприятеля, извещали окрестное население о приближении опасности. Последнему, таким образом, представлялась возможность заблаговременно укрыться под защиту замка или в естественных каких-нибудь убежищах — лесах, оврагах, болотах и т. п. — и тем спастись от плена и разграбления. Польную стражу содержали не только украинные замки в собственном смысле, как Черкасский, Каневский, Остерский, но и те, которые на значительное расстояние были удалены от степи, напр., Чернобыль и Овруч». Цепь таких стражников, продолжает Клепатский расставлялась на всем протяжении Киевского воеводства, и каждый предыдущий пикет должен был «…предупреждать последующий, так что при известной бдительности весть о движении неприятеля могла в один день из степных окраин достигнуть в глубину Полесья». Однако многочисленные примеры неожиданных нападений крымчаков на удаленные от границы регионы, с которыми мы не раз столкнемся в своем повествовании, показывали, что бдительность «польной» стражи и ее численность была недостаточной.

Судя по имеющимся в литературе сведениям помимо «польной» стражи содержались еще и боярские заслоны, которые несли службу «на путях и переправах татарских». Основной задачей указанных заслонов было отражение нападений небольших грабительских отрядов крымчаков и ногайцев. Если же разведка докладывала о приближении многотысячного войска под руководством кого-либо из Гиреев или приближенных хана, навстречу противнику выступали конные отряды под руководством гетмана К. Острожского. Однако предусмотреть время и направления даже крупных татарских нападений было очень сложно. Известно, что существовали определенные пути, называемые «шляхами» по которым крымчаки следовали от Перекопа вглубь польско-литовских земель или проходили «транзитом» через Киевское воеводство при нападениях на Московию. Один из шляхов — Черный, шел на северо-запад по водоразделу Днепра и Буга и неоднократно раздваиваясь, достигал Полесья. Другой — Муравский пролегал по левобережью нынешней Украины, шел по водоразделам рек Молочной и Конки, а затем Донца и левых притоков Днепра в направлении Тулы и Москвы. По обоим шляхам на будущие земли Украины могла прийти нежданная беда, но проследить передвижение по ним крымских войск было не просто. Как отмечает Клепатский указанные пути «…не представляли из себя совершенного подобия, хотя бы наших, так называемых, больших трактов: это скорее не дороги, а направления, в которых обыкновенно двигались татары, руководствуясь указанием курганов, дубрав, речек, всевозможных урочищ, чтобы не заблудиться в степи».

Кроме того, перейдя границу и условившись о встрече в условленном месте, крымчаки рассыпались на множество мелких отрядов. В войне со степняками крайне важным было учитывать их мобильность и умение быстро приспосабливаться к ситуации. За короткое время татары могли атаковать с разных сторон, а потом внезапно отойти, изображая отступление, заманивая при этом в ловушку. В силу указанных обстоятельств, противостоять татарским вторжениям с помощью большого регулярного войска не представлялось возможным даже при постоянном содержании на кордоне разведывательных отрядов. Поэтому наиболее действенной тактикой борьбы с ордой оказалось установление местонахождения «коша» степняков и нападение на них после того, как татары соберутся там с награбленным имуществом и невольниками. Именно так была одержана блестящая победа над крымчаками под Клерком. Такой же тактики борьбы с татарами придерживался гетман Константин Острожский, а в более поздние времена и украинские козаки.

Помимо общих приемов противодействия крымчакам, применявшихся на всем пограничье юго-западной Руси, собственной стратегией и тактикой действий по защите своей территории располагали и отдельные регионы Литовской державы. Выработка указанных особенностей предопределялись характером местности и теми воинскими формированиями, которыми располагали местные воеводства. К примеру, волынские военачальники, по сведениям Черкаса, «…ориентировались в основном на оборону, что объясняется как удаленностью от Крыма, так и специфическим ландшафтом (большие массивы лесов, болот, малые реки)». В связи с этим наиболее правильным решением для защиты Волыни было строительство пограничных крепостей и формирование на их основе линии обороны. Именно поэтому после своего возращения из плена Константин Острожский настойчиво возводил новые и укреплял старые волынские замки и оборонительные храмы. Со своей стороны король, освобождая владения великого гетмана от налогов, не только вознаграждал князя Константина за одержанные победы, но и оказывал ему тем самым существенную помощь в укреплении обороноспособности Волыни.

Для незащищенной природными преградами от нападений с юга Киевщины наиболее приемлемой стратегией было активное использование Днепра. Протекая с севера на юг, река являлась прекрасной транспортной артерией, позволявшей проникать вглубь причерноморских степей и нападать на противника на его территории. Именно такую стратегию борьбы с татарами будет активно использовать в более поздние времена украинское козачество. Но в начале ХVI ст. Литва не располагала достаточными силами для организации таких рейдов, а козачество придерживалось в основном оборонительной тактики, устраивая засады и атакуя приближавшиеся к границам Киевщины отряды кочевников. Тем не менее, в тот период козаки уже становились одной из составляющих обороны южных рубежей Литовского государства и их упоминание в боях с татарами в 1508 г. под руководством Семена Полозовича уже нельзя считать случайным эпизодом. Характерным был и произошедший годом раньше инцидент в Черкассах, когда козаки взяли под свою защиту сбежавшего из Крыма ханского слугу Шади Чекгимя. Несмотря на подписанный Вильно и Бахчисараем союзный договор козаки отказались удовлетворить требование крымских послов о выдаче беглеца, а затем переправили его в Канев. Так с первых шагов на политической арене козачество начинало демонстрировать собственную позицию по многим проблемам взаимоотношений с Крымом, и не всегда эта позиция совпадала с мнением великокняжеского двора.

* * *

Подписав мирный договор с Московией, литовское правительство не оставляло попыток предотвратить продолжавшиеся нападения татар дипломатическим путем. Проходивший в конце 1508 — начале 1509 гг. в Вильно сейм согласился на совместные с поляками денежные выплаты своему крымскому «союзнику». Кроме того, сейм принял несколько новых законов, в том числе о внесении изменений в условия прохождения военной службы. Однако самым болезненным из обсуждавшихся на сейме вопросов оказалась не выплата «поминок» Менгли-Гирею, обрекавшая подданных Литвы на новые денежные поборы, а отношение к мятежу М. Глинского. Пользуясь удобным предлогом, одержавшая верх группировка Радзивиллов решила расправиться со своими политическими оппонентами, обвинив их в пособничестве мятежникам. Конфликт между Николаем Радзивиллом Младшим и Альбертом Гаштольдом, открыто проявившийся в лагере под Смоленском, получил дальнейшее развитие, и сейм стал ареной межклановых распрей. Прежние связи Глинского с литовской верхушкой были общеизвестны, что и создавало благоприятную почву для обвинения в измене тех вельмож, которые раньше поддерживали хорошие отношения с князем Михаилом. Дополнительную остроту разбирательству придали выступления бывших сторонников Глинского Федора Коллонтая, князя Лукомского и других, которые в целях самооправдания оговорили многих знатных особ. В результате попытка покарать реальных пособников князя Глинского превратилась в расправу над политическими противниками Радзивиллов. Были схвачены спасший столицу от мятежников Альберт Гаштольд, маршалок дворный Александр Ходкевич, земский подскарбий Федор Хребтович, его брат великокняжеский конюший Мартин, князь Полубенский. Автор Евреиновской летописи отмечает в связи с этими событиями: «И была в Литв? посл? Глинскаго замятия велми великая, панов имали, которые за Глинским в дружб? жили». Сведений о прямом или косвенном участии указанных аристократов в мятеже источники не приводят, но это не помешало литовским властям держать их в заточении в течение следующих двух лет.

Очевидно, острота возникшего на сейме конфликта обусловила изменение позиции короля Сигизмунда в отношении настоящих изменников. Признав при заключении мирного договора с Московией право свободного выезда из Литвы Михаила Глинского и его сторонников, Ягеллон неожиданно обратился к Василию III с предложением выдать мятежного князя «…вместе с братьями и помощниками или бы у себя казнил его перед нашими послами». При этом, пишет С. М. Соловьев, король ссылался на ранее направленные в Москву сообщения княгини Елены о том, что Глинский «позабывши ласки и жалованье… господаря своего Александра, который из смерда сделал его паном, посягнул на его здоровье, своими чарами свел его в могилу». В случае выполнения просьбы Сигизмунд обещал Василию, что будет «поступать точно таким же образом с твоими подданными, которые, нагрубивши тебе, уйдут к нам». На предложение Ягеллона московский повелитель ответил отказом. Казалось, инцидент был исчерпан, но в ситуацию вмешался сам Глинский. Неудача, постигшая князя Михаила в реализации его замыслов, и вынужденная эмиграция из родной страны не повлияли на характер этого энергичного, бывалого человека. Привыкнув участвовать в «большой» политике и понимая, что от прекращения войны между Москвой и Вильно ему нет никакой выгоды, Глинский вновь решил сыграть самостоятельную роль в международных отношениях. По сообщению Соловьева он начал переписку с королем Дании и Норвегии Иоганном, который несколькими годами ранее вел переговоры с Московией о союзе, направленном против Польши и Литвы. Зная о прежнем враждебном отношении короля Иоганна к Ягеллонам, Глинский постарался «вооружить его против Сигизмунда». Но позиция Иоганна к тому времени уже изменилась, он переслал письмо князя Михаила Сигизмунду, что дало возможность литовско-польскому монарху упрекнуть Василия III в том, что «изменник наш, слуга твой, живя в твоей земле, шлет к братьям нашим, королям христианским, такие грамоты с несправедливыми словами». Ягеллон вновь потребовал от великого московского князя казнить «…этого злодея, чтоб он вперед так не делал». Василий III оставил обращение Сигизмунда без ответа, и переписка между монархами прервалась.

В событиях начала 1509 г., связанных с арестом вельмож, которые «за Глинским в дружбе жили» неясной остается степень участия в борьбе придворных группировок князя К. Острожского. Несомненно, в силу занимаемого в Литовском государстве положения, влиятельности и авторитета, которым пользовался Константин Иванович у короля, великий гетман не мог остаться в стороне от тех драматических событий. Однако нам не удалось найти в литературе каких-либо сведений об участии Острожского в работе сейма 1509 г. и его причастности к одному из враждовавших кланов сановников. Уверенно можно утверждать только то, что поскольку князя Константина не было в числе арестованных, и он не утратил в дальнейшем доверия короля, Острожский не входил в круг противников Радзивиллов.

В целом, по сравнению с деятельностью К. Острожского в качестве военачальника, политический ракурс его биографии, равно как и факты обыденной жизни Константина Ивановича изучены значительно хуже. К счастью это не относится к столь важному в жизни князя событию, как вступление в брак. Большинство авторов, изучающих жизненный путь Острожского, уверенно заявляют, что в 1509 г. князь Константин женился на Татьяне Гольшанской — дочери новогрудского воеводы князя Семена Гольшанского, занимавшего должность великого гетмана после того, как Константин Иванович попал в плен. В литературе можно найти и точную дату свадьбы К. И. Острожского и Т. С. Гольшанской — 8 апреля, но сведений о месте венчания, возрасте невесты, отношениях между молодоженами и других подробностях источники не сообщают.

Для самого князя Константина, которому к моменту вступления в брак было около 50 лет, женитьба была крайне необходима. Как мы помним, после пленения гетмана в битве на Ведроши и смерти его брата Михаила будущее рода Острожских было поставлено под сомнение. Из-за отсутствия у братьев законных наследников собранное упорными трудами их предков достояние могло отойти в чужие руки, а один из самых знатных родов юго-западной Руси прекратить свое существование. Поэтому после благополучного возращения на родину продление рода стало для гетмана Острожского одной из самых неотложных задач. Необходимость безотлагательного вступления князя Константина в брак подтверждалась и той должностью, которую он занимал. В качестве главнокомандующего вооруженных сил страны и организатора обороны южного пограничья Литовского государства Острожскому приходилось постоянно участвовать в боях и подвергать свою жизнь опасности. Все эти обстоятельства подталкивали гетмана к скорейшей женитьбе, но, судя по происхождению невесты, свой выбор князь Константин сделал без излишней поспешности. В результате брака с княжной Гольшанской Острожскому удалось породниться с одним из самых древних литовских родов и через родственников жены упрочить свои связи с литовской аристократией. Правда, приданое невесты было сравнительно невелико, но Татьяна являлась наследницей своей бабушки княгини Марии Ровенской и в дальнейшем могла рассчитывать на получение ее огромных земельных владений.

Отметим также, что даже такое знаменательное в жизни каждого человека событие как вступление в брак не стало поводом для временного освобождения князя Константина от обязанностей главнокомандующего. Под тем же 1509 г. источники приводят сообщения о вторжении крымской орды в Галичину и проникновении отдельных отрядов татар вглубь территории Литвы. По сведениям летописцев великий литовский гетман Константин Острожский и великий коронный гетман Николай Каменецкий успешно сражались против татарских «загонов». Эти победы дали князю Константину большое количество пленных, которых он «на предместье своем Острожском осадил». В будущем потомки поселенных гетманом татар составляли значительную часть надворного войска князей Острожских.

Вероятнее всего, в нападениях степняков на юго-западную Русь в 1509 г. не принимали участие основные силы Крымского ханства. Известно, что летом того года Менгли-Гирей, поставив своего сына Мехмед-Гирея во главе огромной армии, отправил его на Волгу. Целью похода был разгром ногайцев, которые совместно с хаджи-тарханским ханом Аб-дуль-Керимом стали нападать на крымские земли. Дальнейшее усиление этого союза могло привести к фактическому возрождению Большой Орды под началом хаджи-тарханских ханов, что поставило бы под сомнение право Менгли-Гирея именоваться «великим ханом». Опасное для Крыма развитие событий следовало пресечь на корню и Менгли-Гирей, подняв все подвластные ему силы, сумел сформировать войско, невероятной по тем временам численностью в 250 тысяч воинов[9]. При подготовке волжского похода крымский хан попросил Василия III прислать к Хаджи-Тархану несколько судов с пушками, но получил вежливый отказ. В Москве внимательно следили за внешнеполитическими успехами Крымского юрта и всерьез опасались, что восстановление прежней мощи ордынцев вернет и прежние отношения с их недавними московскими данниками. «Поэтому, — пишет Гайворонский, — между Москвою, Хаджи-Тарханом и ставкой ногайских беев все чаще стали курсировать неприметные в степных пустошах гонцы. Московские придворные писари составляли послания мастерски — так, чтобы ни один крымский шпион, случайно прочтя грамоту, не смог доказать, что князь призывает ногайцев неустанно громить Крым. Зато мирзы выражались в ответ прямо и были готовы воевать вместе с Василием против Крыма — «лишь дай нам знать, хотя бы птичьим свистом». Просьбы князя подкреплялись подарками и не оставались без ответа: так, первая ногайская атака на Крым 1507 года была устроена с прямого одобрения Москвы».

Отказ Василия III предоставить помощь в войне с ногайцами в Крыму заметили, но это не оказало влияния на замыслы Менгли-Гирея. Войско Мехмеда достигло Волги, успешно разгромило ногайцев и захватило такое количество пленных, что их шествие через Перекоп заняло более 20 дней.

Нависавшая над Крымским ханством угроза была устранена. Воины Менгли-Гирея получили богатую добычу, что давало возможность предполагать, что интенсивность татарских нападений на юго-западную Русь несколько уменьшится. Но как показали дальнейшие события, этого не произошло.

* * *

Пока крымский повелитель был занят ликвидацией возникшей не без участия Московии ногайской угрозы, его «брат» Василий III задумал, по словам Соловьева «порешить со Псковом». Время для ликвидации последнего очага самоуправления на подконтрольной Москве территории было выбрано ее правящими кругами весьма удачно. Обезопасив себя со стороны Литвы, Крыма и Казани, весной 1509 г. Василий III урегулировал отношения еще с одним недавним противником — Ливонским орденом. Не проявлявшее активности на всем протяжении литовско-московской войны и явно выжидавшее руководство Орденского государства прислало в Москву послов с просьбой о продлении срока перемирия. Ссылаясь на прежние порядки, Василий отправил посланцев в Новгород Великий и Псков подписывать договор с тамошними наместниками. Перемирие было продлено на 14 лет, пленные освобождены, возобновлены действовавшие ранее условия торговли и передвижения по территориям обоих государств. Безусловной победой московской дипломатии стало включение в текст договора обязательства ливонцев отказаться от союза с Великим княжеством Литовским. В тоже время, вопреки ходатайству императора Максимилиана, Василий не стал рассматривать вопрос о возврате товаров, захваченных его отцом Иваном III у ганзейских купцов при разгроме Новгорода Великого.

Конечно, подписание договора о перемирии с Ливонией новгородским и псковским наместниками не означало признание Москвой за этими городами самостоятельности во внешних отношениях. Разрешая наместникам Новгорода и Пскова заключить соглашение на выработанных Москвой условиях, Василий III просто использовал существовавшие прежде порядки для сохранения «свободы рук» в дальнейших отношениях с Орденом. Сколь мало его заботило поддержание видимости самостоятельности некогда вольных городов, красноречиво говорит то обстоятельство, что вскоре после подписания договора с Ливонией, а отчасти и благодаря ему, Василий III безжалостно уничтожил остатки самоуправления Псковской республики. Вновь, как и в вопросе «защиты православия» в соседних странах, московский правитель не стал утруждаться подготовкой оригинального плана действий, а воспользовался сценарием, отработанным Иваном III при ликвидации самоуправления Новгорода. Отмечая это обстоятельство, С. Герберштейн пишет, что Василий, подражая во многом своему отцу, «присоединил к своим владениям многие области не столько войною, в которой был весьма несчастлив, сколько хитростью. Как отец привел в зависимость от себя Новгород, так он покорил прежде дружественный ему Псков».

Известно, что с момента отделения от Новгорода и обретения независимости в 1348 г. Псковская республика или Псковская земля приглашала на свой княжеский стол лиц, угодных московскому великому князю. Однако к началу ХVI ст. процедура «приглашения» псковичами князя-наместника, превратилась, по мнению Василия III в пустую формальность, и он решил ее упразднить. Как и в Новгороде Великом поводом для ликвидации самоуправления Пскова стал конфликт между местными жителями и назначенным Москвой наместником. По описанию Соловьева, с 1508 или 1509 г. наместником в городе был князь И. М. Репня-Оболенский, которого псковичи прозвали «…Найденом, потому что, говорит их летописец, приехал он в Псков не по обычаю не будучи прошен и объявлен, нашли его псковичи на загородном дворе, потому священники навстречу к нему со крестами не ходили; и был этот князь лют до людей». С первых же дней наместник стал судить и распоряжаться без учета мнения городского веча, рассылал по волостям своих людей, которые грабили и притесняли жителей.

Осенью 1509 г. великий князь Василий во главе многочисленного войска отправился в Великий Новгород. Об истинной цели этой поездки знал только узкий круг приближенных к московскому повелителю лиц. В Новгороде, который после московского завоевания Карамзин называет «унылым», Василий получил от Оболенского жалобу, что «псковичи держат его нечестно не так, как держали прежних наместников, и дела государские делают не по-прежнему, в суды и доходы великокняжеские вступаются и людям наместничьим от них бесчестие и насилие большое». В свою очередь послы Пскова молили великого князя сменить Оболенского. В ответ Василий, заявив, что нельзя отозвать наместника без установления его вины, предложил всем обиженным Оболенским горожанам явиться в Новгород, и государь сам разберет их жалобы. Кроме того, московский повелитель потребовал к себе посадников для очной ставки с Оболенским, велев сообщить городскому вече, что если они не явятся, то «вся земля» будет виновата. Послы сообщили о решении Василия III в Псков и вслед за посадниками и купеческими старостами в Новгород потянулись «черные люди» и другие жалобщики. Среди знатных челобитчиков оказалось немало тех, кто жаловался друг на друга, что собственно и требовалось московскому великому князю и его окружению. Объявив, что все жалобы будут рассматриваться на Крещение, Василий велел псковичам готовиться к суду с наместником.

В назначенный день из собравшихся на государевом дворе жалобщиков выделили «лучших людей», пригласили их в палаты, где думные бояре великого князя объявили: «Вы пойманы Богом и Государем Василием Иоанновичем». Знатных людей Пскова подвергли заточению в доме архиепископа. Прочих псковичей переписали и передали под охрану московским помещикам, владевших новгородскими дворами после погрома конца 1480-х гг. Узнав о произошедших в Новгороде событиях жители Пскова заволновались, собрали вече и «начата думати, ставить ли щит против государя, запиратися ли во граде». Псков издавна обладал мощными укреплениями и мог выдержать длительную осаду московских войск. Но для организации защиты города требовались решения местных властей, а все лица, входившие в состав выборных органов Пскова, находились под стражей в Новгороде. Там же оставалось и множество псковичей всех сословий, которых московитяне могли в случае необходимости использовать в качестве заложников. Обсудив сложившуюся ситуацию, вече разошлось, так и не приняв никакого решения. Тем временем Василий III приказал начать переговоры с арестованными псковскими посадниками. Бояре великого князя уведомили посадников, что государь намерен упразднить в Пскове вечевые порядки и ввести наместничье управление. Что ожидало псковичей в результате таких изменений, посадникам нетрудно было догадаться по опыту Новгорода, но они находились под стражей, и им пришлось подчиниться. К тому же, в случае принятия требований Москвы, представители Василия III гарантировали псковским боярам неприкосновенность их имущества. Очевидно, такие гарантии сумели повлиять на настрой «лучших людей» Пскова и они уступили требованиям московитян. Показательно, что псковские источники ничего не сообщают о данном эпизоде, а сведения о переговорах с посадниками и их о капитуляции имеются только в московской летописи. По мнению Р. Г. Скрынникова это обстоятельство подтверждает, что переговоры с арестованными посадниками носили, видимо, неофициальный характер и не были преданы широкой огласке. Как оказалось в дальнейшем, конфиденциальный характер предоставления посадникам гарантий сохранения имущества был неслучайным — московский государь и его окружение не имели намерения их выполнять.

* * *

Заручившись согласием «лучших людей» на изменение системы управления Псковской земли, Василий III отправил в город дьяка Долматова. Явившись в собрание псковских граждан, посланец великого московского князя, потребовал, по словам Карамзина, от имени Василия, «…чтобы они, если хотят жить по старине, исполнили две воли Государевы: отменили Вече, сняли колокол оного и во все города свои приняли Великокняжеских Наместников. Посол заключил речь свою тем, что или сам Государь будет у них, добрых подданных, мирным гостем, или пришлет к ним воинство смирить мятежников». При этом он ни словом не упомянул о гарантиях, полученных псковскими посадниками в Новгороде. Поставленные перед выбором покориться воле Москвы или подвергнуться нападению ее войск, псковичи попросили дать им время на раздумья до следующего утра. По описанию Карамзина, «сей день и сия ночь были ужасны для Пскова. Одни грудные младенцы, по словам летописи, не плакали тогда от горести. На улицах, в домах раздавалось стенание: все обнимали друг друга как в последний час жизни. Столь велика любовь граждан к древним уставам свободы!» Отведенное им время жители Пскова не столько советовались, сколько сетовали на свою судьбу. На рассвете 13 января 1510 г., ударив последний раз в вечевой колокол, псковичи объявили Долматову о полной покорности воле великого князя. Под плачь жителей «по своей старине и по своей воли» вечевой колокол Пскова был сброшен на землю и дьяк Долматов отвез его московскому повелителю в Новгород.

Узнав о решении горожан, Василий III отправил боярина П. Я. Кошкина поздравить Москву «со взятием Пскова», а сам в сопровождении войск и придворных, в числе которых находился и Михаил Глинский прибыл в «гости» к псковичам. 27 января собрав жителей на своем дворе московский государь повторил использованный в Новгороде прием: остававшихся в городе «лучших людей» выкликали по списку в большую судебную избу, а простых горожан оставили на дворе. Изолированным от своих земляков псковским боярам, старостам, купцам было объявлено, что в связи с поступлением жалоб на их «неправды и обиды» жить в Пскове они не могут и им следует немедленно выехать с семьями в Москву. «Их всех, — пишет Карамзин, — изумленных горестию, отдали на руки детям Боярским; и в ту же ночь увезли в Москву 300 семейств, в числе коих находились и жены бывших под стражею в Новегороде Псковитян. Они могли взять с собою только малую часть своего достояния, но жалели единственно отчизны. Других средних и младших граждан отпустили в домы с уверением, что им не будет развода, но ужас господствовал и плач не умолкал во Пскове. Многие, не веря обещанию и боясь ссылки, постриглись, мужья и жены, чтобы умереть на своей родине».

Тем временем Василий III послал своих наместников по псковским пригородам и велел привести тамошних жителей к крестному целованию. Псковичам была выдана уставная грамота, подтверждавшая их права, но, как оказалось, этот документ не защищал горожан от произвола новых властей. Вопреки обещанию московского правителя не конфисковать имущество псковичей, вотчины выселенных семейств были розданы в качестве поместий московским служилым людям. Псковичей изгнали из насчитывавшего более 1 500 дворов Среднего города в Окольный город и на посад, а в их домах поселилась тысяча новгородских, точнее бывших московских помещиков. Печатание собственной псковской монеты было отменено. Устроив все в течение месяца, великий князь Василий с торжеством отбыл в Москву. Туда же отправили и вечевой колокол Пскова. В городе и его волостях остались назначенные московским правителем двое наместников, 12 городничих, 12 старост из числа московитян и 12 старост-псковичей. Опиралась великокняжеская администрация на расквартированные в Пскове войска в составе 1 000 детей боярских и 500 новгородских пищальников. Оплотом московского владычества стала опоясанная мощной крепостной стеной городская цитадель.

По описанию Н. И. Костомарова, «московское управление казалось невыносимым для псковичей, пока они с ним не свыклись. Наместники и дьяки судили их несправедливо, обирали их без зазрения совести, а кто осмеливался жаловаться и ссылаться на уставную великокняжескую грамоту, того убивали… На обиду от москвича негде было псковичу найти управы: «При московских судьях, — говорит летописец, — правда улетела на небо, а кривда осталась на суде». Оставшийся без жилья и средств к существованию ремесленный и торговый люд Пскова разбегался по другим городам и окрестным деревням. Покинули город и напуганные введением великокняжеского правления иностранцы. В результате объемы местной торговли и промыслов резко сократились. Не улучшили положение и приехавшие из Москвы купцы, присланные Василием III взамен выселенных псковских негоциантов. Также как и в Новгороде не зная местных условий и не обладая необходимыми навыками и связями, московитяне не смогли восстановить прежний торговый потенциал Пскова. Цветущий прежде город быстро обнищал и только переселенцы из Московии, которым покровительствовали наместники и дьяки, казались на общем фоне несколько зажиточными. «Так, — пишет псковский летописец, — исчезла слава Пскова, плененного не иноверными, но своими братьями Христианами».

Объясняя причины ликвидации Василием III псковского самоуправления, московские летописи отмечали: «понеже бо тогда во Пскове быша мятежи и обида и насилие велико черным, мелким людем от посадников псковских и бояр». Однако согласно псковским источникам, волнения в городе начались после ареста городских посадников и жалобщиков, то есть были спровоцированы самим московским правительством. Не выдерживают критики и претензии московских летописцев на необходимость защиты Василием III «черных» и «мелких» людей Пскова от «обиды и насилия» посадников и бояр. Насилие в городе, несомненно, имело место, как и в любом сообществе, разделенном на «лучших» и «черных» людей. Но из-за этих «обид» местная экономика не приходила в упадок, а простые псковичи не покидали массово свой город, как это произошло в результате «заступничества» московского великого князя. Истинная причина ликвидации выборной власти в Пскове, равно как и в Великом Новгороде крылась не в «смутах» присущих каждому свободному обществу, а в тех порядках, которые окрепли во времена Ивана III в самой Московии.

Переняв у золотоордынских ханов азиатскую форму правления, при которой все подданные независимо от знатности их происхождения, материального или общественного положения являлись «холопами» правителя, московское самодержавие больше не намерено было терпеть на подвластных ему землях никаких других систем управления. Отныне право на существование в Московии будет иметь только одна форма правления, в которой все властные полномочия в стране сосредотачивались в руках одного человека — великого московского князя, а затем царя. Иные системы управления, особенно те, которые способствовали появлению свободных, самостоятельно мыслящих людей, обоснованно рассматривались в Московии в качестве реальной угрозы ее государственному устройству. Именно поэтому, московские повелители не только отвергали такую общеевропейскую систему местного самоуправления как магдебургское право, но и будут последовательно уничтожать магдебургию в тех городах, которые войдут в состав России в будущем. По этим же причинам, даже призрачная самостоятельность Пскова, которую Карамзин называл «тенью свободы», подлежала с точки зрения московских правителей безусловному уничтожению и никакие наивные надежды псковичей на то, что «Иоанн пощадил нас: может пощадить и Василий» не могли остановить этот процесс. Оказав в свое время помощь Ивану III в разгроме республиканских порядков Новгорода Великого, Псковская республика прекратила свое существование и стала вотчиной московских государей.