Глава XXXVII. В поисках стабильного мира

В начале 1527 г. вблизи Киева произошло событие, которому было суждено стать заключительным аккордом в полководческой карьере князя Константина Острожского, и этот аккорд оказался победным. Еще летом предыдущего года отряды татарской конницы возобновили нападения на пограничные земли Великого княжества Литовского. В конце 1526 г. большое крымско-турецкое войско вторглось на Волынь и в Полесье, в район Пинска и по сообщению А. Гаштольда действовало даже возле Бобруйска и Речицы. Сильные морозы, сковавшие льдом реки и болота, позволяли татарам проникать в самые недоступные места. Из Хроники Литовской и Жмойтской известно, что возглавлял крымчаков и турок сын Саадет-Гирея царевич Малай. Было ли данное нападение по предложенной О. Гайворонским классификации «сефером» и какую оно преследовало стратегическую цель сказать трудно. Зато вторую, а возможно и главную задачу своего похода — получение добычи — татары решили вполне успешно. Автор указанной Хроники оценивает количество освобожденных впоследствии пленников в 80 тысяч человек. Королевский секретарь Й. Деций, хронисты М. Бельский и А. Гваньини склонны уменьшать число пленных до 40 тысяч человек, но и в этом случае размер захваченного «ясыря» был огромным. Собрав пленных, среди которых находилось много детей и другую добычу, захватчики выступили в направлении Крыма.

В ответ на действия врага, пишет летописец «…панове литовские и руские зобралися против им охотне з рицерством своим, литовским, руским, Волынским, а найперв?й Константин Острозский». Под знаменем великого гетмана, который тоже понес материальный ущерб от нападения крымчаков, собрались отряды тракайского каштеляна Юрия Радзивилла, князей Юрия Слуцкого, Федора Сангушко, Ивана и Александра Вишневецких, Александра Чорторыйского, киевского воеводы Андрея Немировича, старосты черкасского и каневского Остафия Дашковича, «и инших княжат и панят много». По сведениям Деция, общая численность сформированного в основном из русинской шляхты войска составляла порядка пяти тысяч человек. Выйдя на след отступавших крымчаков, Острожский большими дневными переходами двинулся на перехват врага. Из-за глубокого снега и большой добычи татаро-турецкая армия двигалась медленно и чтобы отрезать ей путь, Острожский послал отряд численностью около полутора тысяч человек под командованием О. Дашковича и князя Ю. Слуцкого в обход противника. Оставшиеся силы, порядка трех с половиной тысяч человек под руководством самого гетмана «гонили татар за Киев миль 40, аж на Олшаницу».

Когда литовское войско нагнало противника на реке Ольшанице под Каневом (ныне Черкасская область Украины) под командой царевича Малая по свидетельству Хроники Литовской и Жмойтской было порядка 24 000 воинов. Но огромное численное преимущество врага не испугало верного своей наступательной тактике литовского главнокомандующего. На рассвете 5 февраля 1527 г., не дав татарам и туркам оседлать коней, воины Острожского атаковали противника. Застигнутые врасплох, спешенные и увязавшие в снегу кочевники не смогли оказать активного сопротивления. После того, как с тыла на них дополнительно напали пленные, основные силы крымчаков рассыпались, и началось их уничтожение. Характеризуя результаты сражения, Хроника Литовская и Жмойтская отмечает: «За помочию божиего литва и русь з волынцами сщасливе наголову ве?х поразили, а полону звязаного христианского обоих станов з Руси, Подоля и Подгоря 80 000 отгромили, и добытки и здобычи отняли, а татар на пляцу положили и побили вс?х 24 000, мижи которыми было и турков 10 000». По сведениям хрониста, погиб и царевич Малай, «которого Константин, гетман литовский, казал об?сити на гол? едной и стрелами нашпиковати».

В свою очередь современные нам историки полагают, что сведения летописца о потерях татар и турок непосредственно на поле боя на Ольшанице значительно преувеличены. Снижая общий размер участвовавших в битве крымско-турецких воинов до 20 000, ученые указывают, что достаточно большая их часть попала в плен. Еще часть была уничтожена отрядом Дашковича и Слуцкого, встретившего отступавшего врага между Каневом и Черкассами, а многие просто замерзли в степи во время бегства. Но, несмотря на разницу в подсчетах потерь Крымского ханства хронистами и учеными несомненной является крупная победа войска Константина Острожского над многократно превосходившим по численности противником. Кроме того, как справедливо отмечает В. Ульяновский, «…едва ли не важнейшим в этой акции было освобождение большого количества пленников». Вместе с взрослыми было спасено множество детей, и для того, чтобы они не замерзли на обратном пути, многим панам пришлось спешиться. Детей везли и на взятых у шляхты и татар повозках, которые из-за нехватки корма для коней толкали вручную. В открытой степи на сильном морозе не хватало пищи и для людей и гетману Острожскому пришлось пойти на жестокий шаг: большинство пленных было убито.

С оставленными в живых 700 татарами князь Константин прибыл в том же месяце в Краков, где находилась королевская чета. В благодарность за одержанную победу Ягеллон увенчал своего полководца новым триумфом в столице Польского королевства. Во время торжественного въезда князя Константина в Краков, перед гетманом вели колонну пленных, а Сигизмунд и Бона приветствовали его как героя. Кроме того, 7 августа того же года Ягеллон издал привилей, которым предоставил Острожскому льготы на торги в его отчинных городах (Острог, Дубно, Ровно, Полонное, Дорогичин, Сатиев) и освободил князя от уплаты пошлины за коломыйскую соль. Обосновывая свое решение, монарх не только напоминал, что великий гетман «в руках неприятельских тяжелую неволю московскую вытерпел, страдая за отчизну, и… безчисленные победы над Москвой, татарами и Другими неприятелями нашими одержал», но и утверждал, что Константин Острожский «…справедливо может и должен быть сравнен не только с вождями нашего времени, но и со всеми древними военачальниками». Не осталась в стороне от прославления русинского полководца и королева Бона, которая лично проинформировала о результатах битвы на Ольшанице папу Римского и князя Феррары Альфонсо. Сообщение о победе Острожского над татарами и туркам опубликовал в «летучем листке» в Нюрнберге и Кракове королевский секретарь И. Дециус. По мнению Дециуса Константин Иванович «всех военачальников в свое время превосходит» и «считается за наиболее достойное лицо из своего великого народа», за что «светлой, благодарной и вечной памяти достоин». По общему мнению сформулированному А. Гваньини, разгромом на Ольшанице Острожский полностью отомстил татарам за сокальское поражение и неслучайно похвалу за эту победу гетману воздал даже его политический противник А. Гаштольд. Напомним, что в год сражения на Ольшанице князю Константину было около 67 лет, но, несмотря на столь серьезный возраст, он не только стойко перенес все тяготы зимнего похода, но и непосредственно руководил войсками в ходе битвы. В последующие годы источники не сообщают об участии великого гетмана в военных действиях, а потому победа на реке Олыпанице считается историками славным завершением его военной карьеры.

Как мы уже отмечали, почтенный возраст князя Острожского не стал помехой и для дальнейшего увеличения его семейства. В конце 1526 — начале 1527 г. (точная дата остается неизвестной) в Турове жена Константина Ивановича Александра родила сына, получившего при крещении имя Василий. Именно этому продолжателю рода великого гетмана была уготована судьба, возвеличившая и без того громкую славу династии князей Острожских. Сам Константин Иванович не доживет до тех дней, когда его второй сын получит всеобщее признание, но обязательство, которое гетман принял в отношении матери Василия при вступлении в брак, он выполнил в полной мере. 28 июня того же года на имя Александры Семеновны «бачачы ее милость к собе цнотъливое захованье» князь записал вено[21] в 6 тысяч коп литовских грошей с Сатиево, Турово и других имений, составлявших едва ли не треть его владений. Как пишет Ульяновский, княгиня получила право владеть записанными мужем имениями «до живота своего» и могла отписать свое вено «кому будет воля», согласно обычаю и праву. В этом же документе Константин Острожский оговаривал и вопросы имущественного обеспечения всех своих детей. Общих с Александрой детей — Василия и Софию (дата рождения которой не установлена) мать должна была содержать до их совершеннолетия. После исполнения Василию 15 лет они с Ильей должны были поровну разделить отцовскую отчину, выслуги и купленную землю. Софии же братья должны были дать в приданое по одной части, а княгиня Александра — третью часть от своих владений. Давая подробные распоряжения о содержании детей, Константин Иванович, очевидно, хотел не только выразить отцовскую заботу об их будущем, но и пытался обеспечить мир между сыновьями при разделе огромного наследства после своей смерти. 23 декабря 1528 г. решение князя Константина было подтверждено по его просьбе королем Сигизмундом. Но, как покажут дальнейшие события, воля отца не стала основой для взаимопонимания между новыми представителями Дома Острожских.

* * *

После появления на свет принца Сигизмунда-Августа польская королевская чета не оставляла надежд укрепить династию Ягеллонов рождением еще одного, а возможно и нескольких сыновей. В 1527 г. королева Бона вновь была в положении, но продолжала вести активный образ жизни. В августе на последних месяцах беременности королева не устояла перед искушением принять участие в охоте, которую страстно любила. Охота была организована неподалеку от Кракова в Непаламицах, куда из Литвы специально привезли огромного медведя. Зверь, показавшийся вначале неповоротливым, задрал много собак, а затем бросился на группу охотников, среди которых была и Бона. Королева попыталась бежать, но ее конь споткнулся и выбросил наездницу из седла. Опасности со стороны медведя удалось избежать, но падение с лошади не прошло бесследно. 20 августа Бона преждевременно родила сына, крещеного Войцехом-Альбрехтом, который умер в тот же день. После этого трагического случая 33-летняя королева больше не беременела.

Таким образом, волей судьбы Сигизмунд-Август стал единственным продолжателем династии Ягеллонов. По сведениям польских историков, Бона очень любила сына, не отпускала принца от себя и ни в чем ему не отказывала. Заботясь об интеллектуальном развитии Сигизмунда-Августа, королева приставила к нему штат воспитателей. По отзывам, один из главных наставников принца итальянец Иоанн Амато Сицилийский был человеком большой образованности и интеллекта но не слишком высокой морали, что наложит определенный отпечаток на воспитание принца. Сама королева, несмотря на безоглядную любовь к сыну хорошо понимала, что у Сигизмунда-Августа излишне мягкий характер и заявляла, что ему следовало бы родиться девочкой, а его сестре Изабелле — мальчиком. Старшую Изабеллу, которая, как все дочери Сигизмунда и Боны получила прозвание Ягеллонка, мать выделяла особо и, заботясь о будущем принцессы, обеспечила ей лучшее, чем у младших сестер образование. Но политические амбиции королевы и ее надежды на достойное положение после смерти мужа были связаны с Сигизмундом-Августом. Для гарантированного достижения этой цели одного провозглашения маленького Ягеллона наследником литовского трона, по мнению Боны, было недостаточно. В связи с этим предприимчивая королева задумала и стала последовательно осуществлять невероятный, казалось бы, план: провозгласить Сигизмунда-Августа великим литовским князем и королем Польши еще при жизни отца. Начинать реализацию этого замысла следовало с наиболее слабого звена — Великого княжества Литовского, и вскоре после трагической охоты в Непаламицах вся королевская семья отправилась в Вильно.

После прибытия в столицу Литвы в начале марта 1528 г. Бона с помощью своего пасынка Виленского епископа Яна начала поиски сторонников провозглашения Сигизмунда-Августа великим князем. По сообщению Э. Рудзки, честолюбивые замыслы Боны поддерживали «…в основном сепаратисты, но она умела также нейтрализовать сопротивление сторонников близких связей с Короной». Под словами «сепаратисты» и «сторонники близких связей с Короной» польский автор, несомненно, понимает группировки литовской знати, возглавляемые соответственно канцлером Гаштольдом и гетманом Острожским. Однако каких-либо деталей поддержки «сепаратистами» планов Боны, равно как сопротивления этим планам со стороны сторонников сближения Литвы и Польши Рудзки не приводит.

Конечно, с учетом противоположных точек зрения, которые занимали Гаштольд и Острожский в 1522 г. при провозглашении принца наследником литовского престола, можно предположить, что и шесть лет спустя великий гетман придерживался отличной от канцлера позиции по вопросу коронации Сигизмунда-Августа. В пользу данной версии говорит и сохранявшаяся между канцлером Гаштольдом и великим гетманом Острожским враждебность, которая за последние годы достигла высшего предела. В начале 1524 г. дело доходило до того, что главы группировок А. Гаштольд и К. Острожский стали порознь назначать проведение сейма и заседания Рады панов. Король по инициативе Гаштольда объявил о проведении сейма в Вильно, а Острожский отказался прибыть в столицу и стал созывать Раду панов в Тракае. По сообщению уязвленного сопротивлением гетмана А. Гаштольда, Острожский «…разбил свой военный лагерь на полпути между Троками и Вильно, там закрепился и хотел созвать сейм. Кроме того, хотел, чтобы мы туда прибыли. Этот слабоумный человек 3 дня спорил о месте для сейма, утверждая, что издавна существовал обычай виленских и Троцких князей собираться на встречу именно там». Оказавшемуся в сложной ситуации Сигизмунду пришлось через своего наместника в Киеве уговаривать князя Константина приехать на сейм. В итоге гетман прибыл в Вильно, но заседания сейма начались с трехнедельным опозданием. Понимая всю пагубность продолжавшегося противостояния магнатов, король Сигизмунд даже прибегал к таким мерам, как наложение штрафа на его зачинщиков в размере 30 тысяч коп литовских грошей, но примирить противников так и не смог. Изнурительная борьба, отнимавшая у ее участников время, средства, силы и здоровье продолжалась с прежним ожесточением.

Изложенные обстоятельства видимо и дают основание Рудзкому утверждать, что королеве пришлось «нейтрализовать сопротивление сторонников близких связей с Короной» при подготовке коронации своего сына. Однако украинский историк Ульяновский отмечая, что события, связанные с возведением Сигизмунда-Августа на литовский и польский престолы не обошли стороной и К. И. Острожского, указывает, что «…его реальное участие в них не зафиксировано источниками». А потому нам остается только констатировать, что если противодействие некоторых литовских аристократов намерению Боны возвести Сигизмунда-Августа на трон при жизни старшего Ягеллона, действительно имело место, то под Давлением королевы оно было преодолено. Добавим, что успешному достижению Боной ее цели, в немалой степени, несомненно, способствовала и болезнь Сигизмунда, настигшая монарха осенью 1528 г. Вероятность скорой смерти монарха заставила всех задуматься о кандидатуре его преемника, и сопротивление противников Боны, если такое действительно имело место, было сломлено.

Более того, как мы увидим из дальнейшего повествования, существовал ряд обстоятельств, которые вообще ставят под сомнение возможность сопротивления К. Острожского планам Боны возвести сына на литовский трон. Дело в том, что по некоторым важнейшим политическим проблемам, в том числе по вопросу поддержки участников внутривенгерского конфликта, королева и великий литовский гетман выступали в качестве союзников. Как известно король Сигизмунд не проявлял, по крайне мере внешне, заметной активности в отношениях с боровшимися за власть в Венгерском королевстве сторонами. После победы при Мохаче турецкие войска вышли к границам Польши, и портить отношения с противостоящими османам Габсбургами Ягеллон не хотел. В тоже время, утверждение Фердинанда на троне сохранившей независимость части Венгрии, вряд ли соответствовало династическим интересам Сигизмунда. Поэтому Ягеллон и избрал наиболее выгодную в такой ситуации позицию невмешательства.

Кроме того, одной из дополнительных причин пассивного поведения короля в венгерских делах могла стать упомянутая болезнь монарха. Этим же обстоятельством, кстати, могло объясняться и отсутствие Сигизмунда на похоронах матери его внебрачных детей Катаржины Тельничанки. Женщина, столь много значившая для Ягеллона в дни его молодости и о судьбе которой он постоянно заботился, умерла в Вильно в начале осени 1528 г. Тело ее было доставлено в Польшу и торжественно предано земле в одном из краковских костелов. Принимая во внимание, что в момент смерти Катаржины Сигизмунд находился в Вильно, можно предположить, что он попрощался со своей давней подругой там, где она умерла, а отправка ее тела в далекий Краков была осуществлена не без желания короля.

Пассивность Сигизмунда в венгерском вопросе отчасти возмещалась активностью королевы Боны, политические амбиции которой не ограничивались проблемами литовского и польского престолонаследия. Итальянка продолжала оказывать поддержку Яну Заполья и его приверженцам, несмотря на то, что положение венгерской «национальной партии» постоянно ухудшалось. После разграбления в 1527 г. Рима Габсбурги смогли перебросить из Италии в Венгрию формирования хорошо обученных немецких наемников. Отряды Заполья были вытеснены наемниками из центральных районов страны, а в конце сентября того же года разгромлены. После поражения многие из сторонников Заполья переметнулись к Габсбургу. На состоявшемся в ноябре в Секешфехерваре заседании государственного собрания большинство присутствовавшей знати поддержало Фердинанда. Заполья был изгнан в Трансильванию, а оттуда в Польшу, где поселился в качестве гостя коронного гетмана Яна Тарновского. Казалось бы, венгерская «национальная партия» потерпела окончательное поражение, но Бона не желала с этим смириться и помогала Заполье в вербовке новых войск. Более того, рассчитывая, что изгнанник вернется в Венгрию и займет высокое положение, Бона вынашивала планы о браке своей любимицы девятилетней Изабеллы с пожилым Заполья. По ее инициативе в феврале 1528 г. примас Польши Лаский прибыл в Стамбул, где заручился обещанием Сулеймана помочь Заполье и, не имея полномочий, заключил перемирие между Польским королевством и Османской империей на 10 лет. После возвращения Лаского на родину король Сигизмунд отказался от подписанного им договора, но Бона продолжала свою политику по сближению с османами.

Сам Заполья ради трона был согласен пойти на любые союзы и тоже активно сотрудничал с турками. «По договору, заключенному в Стамбуле в январе 1528 г., — пишет Л. Контлер, — он был признан единственным законным правителем земли, силой захваченной султаном, и ему была обещана всемерная поддержка. Дворянство, приведшее Заполью на трон, легко можно было успокоить внушением представления о турках как всего лишь союзниках, что подготовило бы последнюю фазу захвата части или даже всей территории страны с включением ее в состав Османской империи, или, по меньшей мере, превратило бы ее в полностью зависимое буферное государство». Фердинанд, военных ресурсов которого было явно мало для борьбы с огромной армией султана, попытался избежать конфликта дипломатическим путем. Весной 1528 г. его посланцы прибыли в Стамбул с предложением подписать мирный договор, но получили отказ. В конце октября того же года Заполья объявился на территории Венгрии, а в мае 1529 г. началось новое вторжение турецких войск. Основной целью похода османов была Вена, но по пути они выбили войска Габсбурга со значительной части венгерских земель и вновь заняли Буду. Заполья принес вассальную присягу Сулейману и был признан султаном в качестве законного короля Венгрии. Габсбурги с трудом сдерживали турецкий натиск, флот султана полностью контролировал восточное Средиземноморье и Черное море. Однако под стенами отказавшейся от капитуляции столицы Священной Римской империи турецкую армию постигла неудача. После двухнедельной безуспешной осады Вены османы были вынуждены отступить. Оставили турецкие войска и Буду. Папа Римским отлучил Заполью от церкви, но королева Бона продолжала ему помогать.

Противоречивое поведение монаршей четы относительно боровшихся за власть в Венгрии сил находила свое отражение в позиции враждовавших группировок литовской знати. Канцлер Гаштольд отстаивал интересы Габсбургов, а князь Острожский разделял симпатии королевы Боны к Яну Заполья. Известно, что в мае 1528 г. великий гетман встречался с посланцем Запольи Ф. Франгепаном и французским послом А. Ринкони. В ходе встречи иноземные дипломаты просили Острожского помочь с отправкой в Венгрию отряда находившихся на литовской службе татар под командованием О. Дашковича. Поддержка Константином Ивановичем Запольи спровоцировала политических противников гетмана на действия по дискредитации князя и его сторонников. Камянецкий епископ В. Менджилеский обвинил в оскорблении королевского величия и государственной измене витебского воеводу Я. Сапегу, являвшегося наряду с Юрием и Яном Радзивиллами, Григорием Остиковичем и Юрием Олельковичем одним из наиболее известных приверженцев гетмана. Обвинения Менджилеского поддержал Альберт Гаштольд. Но представить серьезные доказательства вины витебского воеводы в совершении столь тяжких преступлений, им не удалось. На сейме в Вильно группировке Острожского удалось снять обвинения со своего сторонника.

К серии действий, направленных на дискредитацию Константина Ивановича, Ульяновский относит и выдвинутые в том же году Я. Довойничем обвинения великого гетмана в мошенническом способе завладения Сатиевом. По заявлению Довойнича, Острожский «…не вем деи которым обычаем держить имене мое отчызное Сатыев, и с приселки того именья». В ответ князь Константин предъявил купчую о продаже ему указанного имения Довойничем за 320 коп грошей. Однако его обвинитель, вероятно поддерживаемый А. Гаштольдом, продолжал утверждать, что «…того именья его милости не продавал, так и пенезей тых в его милости не брал, так теж и к тому запису своему ся не знаю, бом тогды был немоцон». Безусловно, Острожский не был бессребреником и, по мнению ученых, ряд сел в процессе «закругления» своих владений выкупил у мелких бояр не без принуждения их прежних хозяев. Но в случае подтверждения обвинений, выдвинутых Довойничем великий гетман превращался в глазах общества в мироеда, способного обобрать немощного человека. Острожскому ничего не оставалось, как сослаться на свидетелей покупки, которые подписались под документом и поставили свои печати. Довойнич же «слатися на них не хотел», а потому Сигизмунд присудил Сатиев с приселками князьям Острожским навечно без права Довойничам судиться за данное имение.

Возвращаясь же к вопросу о том, мог ли князь Острожский противодействовать в 1528–1529 гг. планам королевы возвести Сигизмунда-Августа на литовский трон, заметим, что представляется маловероятным, чтобы гетман, активно поддерживая Бону в венгерском вопросе, одновременно боролся с ее намерениями укрепить положение династии Ягеллонов. Об отсутствии проблем у Константина Ивановича в отношениях с королевской четой, несомненно, свидетельствуют и результаты рассмотрения выдвинутых в адрес Острожского и Я. Сапеги обвинений, подтверждающие, что великий гетман по-прежнему пользовался доверием и милостью как короля Сигизмунда, так и королевы Боны.

* * *

В отличие от выжидательной тактики, занятой литовско-польским монархом в отношении венгерских событий, на южном направлении Сигизмунд действовал более решительно. Мятеж Ислам-Гирея и победа литовцев на Ольшанице ослабили давление со стороны Крымского ханства, и король решился на освобождение бывшего хана Большой Орды Ших-Ахмата. Сообщая об этом событии, Евреиновская летопись приводит подробности передачи хана заволжским татарам: «Тое ж весны (1527 г. — А. Р.) по Белице дни царя заводского пущено из Литвы на царство Заводское к сыну его, и проводили его много пов?тов до Киева, а ис Киева пенезные люди на пол? уже стр?тили его, которые противу его посланы были от сына его». Условием освобождения томившегося четверть века в плену Ших-Ахмата стал антикрымский союз Вильно с Заволжьем и активные военные действия тамошних татар и ногайцев против Саадет-Гирея.

Получивший свободу старец был с почетом доставлен земляками на берега Волги. Вести об освобождении Ших-Ахмата быстро достигли Бахчисарая и в совокупности с разгромом крымчаков на Ольшанице на полгода избавили пограничные области Литвы и Польши от татарских набегов. Затем в Крымском ханстве произошла новая вспышка внутреннего противостояния, и Саадет-Гирею пришлось на время забыть о нападениях на юго-западную Русь. Причиной очередного этапа гражданской войны на полуострове стали самовольные действия калги Ислам-Гирея. Осенью 1527 г. по приказу хана Ислам выступил с войском в поход на Северный Кавказ, но неожиданно изменил маршрут и напал на земли Московии. Поворачивая своих воинов на север, калга не преследовал каких-либо политических целей — ему нужна была добыча для взяток в Стамбуле. Набег не удался: московские войска своевременно заняли позиции на Оке, и татары, не имея сил для прорыва, повернули обратно. В отместку за неожиданное нападение Василий III приказал казнить находившихся в Москве крымских послов.

Описанные события вызвали бурную реакцию со стороны хана Саадета. Следуя продиктованным ему из Стамбула внешнеполитическим курсом, крымский правитель заключил невыгодный для него союз с Василием III и стремился сохранять мир с Московией. Нападение Ислам-Гирея и казнь крымских послов, расценивавшаяся в те времена как личное оскорбление правителя, поставили отношения между Бахчисараем и Москвой на грань войны. Однако разорвать договор с Василием вопреки воле султана Саадет-Гирей не осмелился, а потому его гнев обрушился на нарушителей мира с Московией. После возвращения войска Ислама на полуостров хан приказал схватить и казнить беев из окружения племянника, посоветовавших ему напасть на московитян. Затем Саадет-Гирей лично возглавил погоню за бежавшим Исламом, настиг и разгромил его отряды, но схватить племянника не смог. С двумя десятками слуг Ислам-Гирей в очередной раз сумел скрыться и ушел на зимовку к Днепру.

Казалось, что после решительного разгрома мятежников, Саадет-Гирей может рассчитывать на длительный мир в своем государстве. Однако ситуация вновь стала меняться в пользу Ислама. Возмущенная казнью влиятельных беев крымская знать роптала, многие были готовы выступить против хана. Тем временем король Сигизмунд, внимательно следивший за развитием событий в Крыму, велел отыскать изгнанника и пообещал Ислам-Гирею прислать ему весной суда с пушками и большой пеший отряд с огнестрельным оружием. Заручившись поддержкой Ягеллона, Ислам договорился о совместном наступлении на Крым с Ших-Ахматом и стоявшими за ним хаджи-тарханцами и ногайцами. Весной 1528 г., как только на Днепре сошел лед, Ислам-Гирей двинулся к Перекопу. Предполагалось, что несколько позже к нему присоединятся войска Ших-Ахмата — наученный горьким опытом старый хан не желал снова угодить за решетку, а потому соблюдал осторожность. Быстро оценив степень надвигавшей извне угрозы, и понимая, что у племянника найдется много сторонников внутри ханства, Саадет-Гирей обратился к Исламу с письмом, в котором, по словам Гайворонского, просил «не губить наше государство». В ходе переговоров дядя и племянник сумели договориться, и Ислам снова принял титул калги. Разочарованный Ших-Ахмат немедленно прервал поход и вернулся на берега Волги. Некоторое время спустя, по сообщению Евреиновской летописи, входившие в окружение Ших-Ахмата люди «его сами ж зарезали». Со смертью старого хана навсегда завершилось и давнее противоборство Большой Орды и Крымского юрта, последнему этапу которого так и не суждено было состояться.

Уладив мирным путем опасный для Крыма конфликт, Саадет-Гирей надеялся, что его власти более ничего не угрожает. Однако узел противоречий между ханом и его приближенными, с одной стороны и недовольной крымской знатью — с другой, был затянут так туго, что показное примирение с Ислам-Гиреем не могло его развязать. Очень скоро события стали развиваться по обычной схеме: Ислам вновь вызвал чем-то гнев хана и бежал с полуострова в сопровождении большого количества знати, мечтавшей о свержении Саадет-Гирея. В Стамбул поступило множество писем от крымских вельмож с жалобами на хана и просьбами сместить его с престола. Таким образом, прецедент пятилетней давности, когда ради призвания Саадета на трон, беи отказались от своего права самостоятельно избирать повелителя Крыма, получил дальнейшее развитие. Однако султан Сулейман, детально осведомленный о событиях в Бахчисарае не спешил с принятием каких-либо мер. В ответ на прошения беев, пишет Гайворонский, Сулейман I заявил: «Мы не вправе смещать крымского хана, если только он сам не откажется от трона». Сулейман видел, что Саадет зашел в глухой тупик в отношениях со своими подданными, и словами «если только он сам не откажется от трона» деликатно подсказывал своему ставленнику достойный путь к отступлению.

Возобновившейся сумятицей в Крымском юрте воспользовались старосты литовско-польского пограничья. Остафий Дашкович совместно с Предславом Лянцкоронским организовали совместный поход на восстановленный Очаков и вновь разрушили эту татарскую крепость. Но главной отличительной особенностью политики Литвы и Польши в отношении Крыма в тот период было не вооруженное приграничное противостояние, а манипулирование различными татарскими группировками с целью защиты собственных рубежей. Фактически Вильно и Краков использовали опыт Киевской державы и великих литовских князей Ольгерда и Витовта, использовавших различные орды кочевников для борьбы с их соплеменниками. Вот и в ходе очередного витка гражданской войны в Крымском ханстве литовцы поддержали Ислам-Гирея и его сторонников с целью ослабления центральной власти в Бахчисарае. Осенью 1528 г. возглавляемая Исламом орда, численность которой историки оценивают в 70 тысяч человек, появилась в окрестностях Черкасс. Вопреки обыкновению татары не проявляли враждебных намерений, а их предводитель обратился к О. Дашковичу за советом, «которою бы мерою онь мел с королем у згоду прiйти». В ответ Дашкович порекомендовал ему послать к Ягеллону послов и отправил с ними своего доверенного человека.

В октябре того же года на имя Дашковича пришел ответ, в котором Сигизмунд приказал старосте черкасскому и каневскому, чтобы он «на границах наших» отвел Ислам-Гирею и его людям пастбища там, «…где бы от него паньству нашому шкоды не было, а было бы с пожитком нашим и земским». В письме предводителю крымчаков Ягеллон вспоминал, что Литовское государство издавна оказывало гостеприимство всем правителям Крыма, которые искали пристанища в его землях, от Тохтамыша до Хаджи-Гирея. Сигизмунд прислал Ислам-Гирею и его свите овчинные тулупы, а в течение зимы через Дашковича татары получали от литовских властей одежду и провизию. Позднее, за успешное выполнение приказа короля заботиться «…о поганстве татарех, и о всякой справе их пильное выведанье чинити» Дашкович получил от Сигизмунда похвальный отзыв, «иж он в господарских делех пильность и чуйность мает и за посполитое добро земское стоит». В следующем 1529 г. по указанию короля войско киевского воеводства под руководством О. Дашковича и М. Григорьевича, вооруженное рушницами и гаковницами сопровождало на лодках поход Ислам-Гирея в Крым, попутно выбив его врагов из Очакова. Ощутимых результатов поход не принес, в Бахчисарае продолжал править Саадет-Гирей, а гражданское противостояние в Крыму затихло на несколько лет.

* * *

Отношения, складывавшиеся между Литовским и Московским государствами после подписания перемирия в 1526 г. в литературе оцениваются по-разному. Одна группа исследователей оценивает их как достаточно стабильные, позволившие переключить дипломатическую и военную активность обеих сторон на другие направления. Однако, по мнению М. Крома такого рода оценки только затушевывают существовавшие между Вильно и Москвой противоречия. Состоявшийся вскоре после продления перемирия порубежный съезд не удовлетворил литовцев, и их представитель в Москве высказывал протесты в связи с территориальными захватами на границе между Пропойском, Чичерском и Горволем. В свою очередь московитяне высказывали аналогичные претензии о положении на территориях между Стародубом и Гомелем. Более того, согласно обнаруженным Кромом архивным документам летом 1528 г. Москва сосредоточила на границе с Литвой большую группировку войск под командованием воеводы М. В. Горбатого-Кислого. Из сообщения, поступившего от полоцкого православного епископа, стало известно, что «…до Витебска идет Кислица а с ним сорок тысеч людей а дел (пушек — А. Р.) сорок а мают Витебска достоват». Судя по московским разрядным книгам, войско во главе с Горбатым-Кислым стояло в Торопце, а в Вязьме были сосредоточены еще более крупные силы. Поход в Литву, пишет далее Кром, тогда так и не состоялся, но само сосредоточение московских войск вызвало тревогу в пограничных литовских городах — Полоцке и Витебске. Вероятно, в связи с этим не состоявшимся вторжением из великокняжеской канцелярии в Вильно были разосланы «листы» «до мест пограничных московских»: Браславля, Полоцка, Витебска, Орши, Дубровны, Могилева и других, содержавшие инструкции на случай нападения.

Сохранявшееся на границе с самым опасным противником напряжение требовало от литовской власти определения ресурсов, на которые она могла рассчитывать в случае возобновления войны. Однако высокий боевой дух и желание служить своему государю, отличавшие рыцарство Великого княжества Литовского во времена Ольгерда и Витовта, заметно угас. Все чаще руководство страны фиксировало факты прямого уклонения шляхты от воинской повинности и нежелания землевладельцев выставлять воинов по установленной в Литовском государстве норме. Проверить же обоснованность количества представленных тем или иным паном солдат не представлялось возможным, поскольку общегосударственной описи земельных наделов и их владельцев не существовало. В результате великий князь и Рада панов не обладали сведениями о том, на какое количество воинов они могут рассчитывать в следующей кампании и с кого следует спросить за неисполнение или ненадлежащее исполнение законов, регламентирующих призыв на военную службу. Необходимость проведения всеобщей переписи землевладельцев в Литве осознавалась давно и, наконец, в 1528 г. был составлен «Попис зем?ского Великого Княз?ства Литовського». Подготовлен он был специальной группой переписчиков, которая объезжала воеводства и собирала сведения относительно каждого землевладельца.

В украинской историографии рассказ об этом документе чаще всего можно встретить в работах, посвященных К. Острожскому, но не потому, что князь принимал участие в его подготовке, а потому, что благодаря «попису» ученые имеют возможность установить размер землевладений, а, следовательно, и богатства Константина Ивановича. Как правило, сообщается, что Острожский был четвертым по зажиточности человеком в стране, так как мог выставить 426 всадников. По расчету Н. Яковенко, исходя из нормы один всадник от 8 служб (земельных участков) князю Константину принадлежало не менее В 408 служб, или до 60 тысяч подданных. Большим количеством служб и подданных обладали только Гаштольды, Радзивиллы и Кезгайлы, которые обязаны были выставлять соответственно 466, 621 и 768 всадников. При этом указанное количество всадников, выставляемых тремя самыми богатыми семействами Литвы, представляли собой сумму воинов, которых были обязаны представить несколько взрослых членов указанных родов, тогда как князь Константин, из-за малолетства его детей должен был выполнить такую повинность единолично. В тоже время даже для князей родной для Константина Ивановича Волыни такой уровень состоятельности был, конечно, исключением. Сыновей в княжеских семьях рождалось много, фамильные земли в ходе очередных разделов наследства постоянно измельчались и неудивительно, что, к примеру, князь И. М. Вишневецкий по переписи 1528 г. должен был выставлять всего 14 всадников.

Приведенные сведения о богатстве князя Константина Острожского сами по себе, безусловно, представляют большой интерес. Но для нашего повествования, не являющегося жизнеописанием великого гетмана, не менее важны данные о военном потенциале Великого княжества Литовского, полученные в ходе «пописа». Отметим, что сообщая о столь важном для Литовского государства событии, автор Евреиновской летописи писал: «Л?та божия нарождения 1528-го году. Всю землю Литовскую пописали». Однако к словам летописца о том, что переписи подверглась вся «Литовская земля» следует относиться с определенной осторожностью. Так, в Киевской и Брацлавской земле перепись вообще не проводилась, а некоторые регионы, в том числе и русинские из-за их отдаленности выставили на «попис» не все воинские контингенты. Тем не менее, перепись дала возможность определить примерные мобилизационные возможности всего Великого княжества Литовского, а также отдельных его воеводств, земель и социальных групп. В частности было установлено, что наибольшее количество воинов могут выставить Виленское (3 605) и Тракайское (2 861) воеводства, Подляшье (1 747), а также Жмудская земля (до 1 839 всадников). При этом общая численность воинов, выставляемых такой незначительной по размерам социальной группой как члены Рады панов, составляла 3 947 человек, что превышало возможности самых богатых воеводств. Указанный результат объяснялся тем обстоятельством, что наряду с политической властью паны радные сосредотачивали в своих руках и наибольший в Литовском государстве экономический потенциал. Составляя всего 2,8 % от общего числа землевладельцев, эта элитарная группа владела 39,6 % частного земельного фонда. Неудивительно, что более многочисленная в сравнении с Радой панов группа литовских служивых татар выставила всего 673 всадника.

В целом же «попис» 1528 г. перечисляет до 19 800 человек. Приводя эти сведения, А. Н. Лобин замечает, что в реальности численность литовской армии была меньше списочной численности за счет не явившихся по разным причинам, уклонившихся от службы и т. д. Но очевидно, что реальный размер армии Великого княжества Литовского мог быть и больше указанной цифры, поскольку, как мы уже отмечали, далеко не все воинские контингенты были учтены в ходе переписи, а в двух воеводствах она не проводилась вообще. Кроме того, каждый землевладелец имел право добровольно, «на милость государеву», выводить на войну количество воинов, превышавшее установленную норму. Не следует забывать и о том, что в «пописе» были учтены только воины, входившие в состав «посполитого рушения», а наемные войска, численность которых была хорошо известна и без переписи, в общее количество не включались. Очевидно, ближе к истине находятся расчеты польских историков, по мнению которых, максимальная численность литовского войска в конце 1520-х гг. могла достичь порядка 25 000 человек. Но это был предельный теоретический размер, поскольку на деле, как резонно замечает Лобин, из-за болезней, неявок на сборные пункты по уважительным причинам и откровенного дезертирства Литва никогда не могла собрать указанное количество воинов. Тем не менее, оценивая результаты «полиса» 1528 г. следует, видимо прийти к выводу, что благодаря проделанной переписчиками работе литовские власти получили достаточные сведения о тех мобилизационных ресурсах, которыми они обладали.

Параллельно с наведением порядка в вопросах формирования земского ополчения, литовские власти продолжали привлекать на военную службу иностранных наемников. В 1529 г. из Кракова в Вильно было отправлено 11 конных и 10 пеших рот общей численностью 4 064 солдат. Однако наем жолнеров в Польше и передислокация их в Великое княжество требовали много времени и больших расходов. Иноземные наемники нередко грабили местных жителей, отбирали у них продукты питания, и правительству Литвы приходилось устанавливать специальные, сниженные цены для продажи жолнерам продовольствия. Для устранения указанных негативных обстоятельств в Вильно было решено нанимать местных шляхтичей, что позволяло одновременно сократить расходы, поскольку услуги иностранных солдат стоили значительно дороже. Другая сложность в привлечении профессиональных воинских контингентов состояла в том, что средств на их содержание не хватало ни в государственной казне, ни на местах. В зависимости от размеров городов в их гарнизонах состояло от 25–80 до 100–200 человек. Для эффективной защиты от нападений крымчаков и московитян имеющихся воинов было недостаточно и местным урядникам приходилось решать эту проблему путем усиления эксплуатации населения. По описанию Черкаса красноречивым примером «…могут служить действия Остафия Дашковича, который ради увеличения своей военной силы подчинил себе часть населения Черкасского повета, ввел новые налоги и отобрал у мещан часть их прибылей». При этом, вопреки общему порядку люди Дашковича не выполняли никаких «городских» служб, хотя и пользовались местными «пожитками».

Кроме повышенных поборов со стороны своего старосты жителям Черкасс, наравне с обитателями других расположенных на Днепре городов приходилось нести дополнительную повинность по строительству и обслуживанию лодочных флотилий. Как мы уже упоминали, большинство нападений на татар с киевских земель совершалось по реке. О том, как проводилась подготовка необходимых для таких походов флотилий, свидетельствует письмо короля Сигизмунда от 1529 г., в котором монарх предлагал со всех городов и поветов украинных «собрать людей лодочных». В Великом княжестве Литовском в то время даже появились проекты относительно принятия днепровской лодочной флотилии на государственное содержание, но эти планы так и остались на бумаге.