Глава ХХХIV. Борьба магнатов и интриги королевы

Весной 1521 г. в Москве должны были возобновиться переговоры о мире с Великим княжеством Литовским, но к условленному сроку послы из Вильно не появились. Поставив на грань катастрофы Тевтонский орден, король Сигизмунд не спешил обсуждать условия мира с союзной крестоносцам Московией. Тем более, что развивавшиеся на востоке события не только заставили Василия III забыть о переговорах с Литвой, но и на время изгнали московского правителя из его столицы. Причиной столь неожиданных обстоятельств стала политика, проводимая Московией в отношении татарских государств Поволжья, а точнее самонадеянная попытка Василия посадить на казанский трон своего ставленника. По описаниям историков, присланный в 1519 г. из Москвы касимовский царевич Шах-Али отличался далеко не царственной внешностью. Огромный живот, короткие ноги, редкая борода и бабье лицо не только противоречили представлениям татар о мужественном и воинственном правителе, но и вызывали откровенные насмешки даже со стороны окружавших хана московитян. «Вдобавок к тому же, — отмечает С. Герберштейн, — он презрел и пренебрег расположением своих подданных, был более надлежащего предан государю Московскому и полагался на иноземцев более, чем на своих». Всеми делами ханства от имени Шах-Али заправлял боярин Карпов, по Казани разгуливали отряды вооруженных московитян, что походило на завоевание. Представители местной знати попытались втолковать хану, что не следует излишне доверять иноземцам, но в результате очутились в темнице, а кое-кто и на плахе. Неприязнь, которую внушал «московский» хан с первых дней своего появления переросла в ненависть и весной 1521 г. казанские посланцы объявились в Крыму.

Напомнив Мехмеду о древних правах Гиреев на казанский трон, послы просили крымского хана прислать им в правители младшего брата Сахиба. Мехмед-Гирей с предложением согласился и, снабдив Сахиба тремястами воинами, отправил брата в Казань. Объясняя малую численность сопровождавшего Сахиб-Гирея отряда, О. Гайворонский пишет, что «…речь шла не о захвате Казанского юрта крымскими войсками, а лишь о присылке правителя со свитой». Справиться же с ненавистным Шах-Али и его московитянами казанцы намеревались собственными силами. В апреле Сахиб и его отряд появились под стенами Казани. В городе немедленно началось восстание, московский гарнизон был истреблен, посол Василия III и московские купцы задержаны. В руки победителей попал и Шах-Али. Казанцы предлагали его казнить, но Сахиб-Гирей, принимая во внимание юный возраст пленника и его принадлежность к роду Чингизидов, запретил убивать бывшего хана. Сахиб, являвшийся полной противоположностью Шах-Али, приказал отпустить недавнего противника, а также его приближенных и слуг. Лишенные имущества и дорогих одежд изгнанники долгое время скитались по проселочным дорогам и лесам, питаясь падалью, ягодами и травой. Наконец в мае 1521 г. они достигли Москвы, где Василий III, уже не чаявший дождаться своего любимца устроил Шах-Али торжественную встречу.

Принимая решение о захвате казанского трона, хан Мехмед-Гирей и его брат Сахиб, безусловно, понимали, что смещение Шах-Али приведет к большой войне с Московией. Однако в Бахчисарае пришли к выводу, что время для такой войны пришло. Последствия бунта Ахмед-Гирея и нашествия казахов к тому времени были преодолены, и следовало принять меры по искоренению влияния Москвы на подконтрольных Чингизидам землях. Правда, намерение Гиреев покарать московского великого князя за его самоуправные действия вызвало негативную реакцию Стамбула, где произошла очередная смена правителя. 20 ноября 1520 г. грозный султан Селим I скончался, так и не успев отомстить Мехмеду за давнее намерение выдать его политическим противникам. На трон Османской империи взошел сын Селима Сулейман I, получивший впоследствии прозвание Великолепный[18]. Новый султан, находившийся вместе с отцом в Крыму в тот момент, когда Мехмед-Гирей неосмотрительно предлагал захватить Селима, относился к крымскому хану настороженно — в случае реализации предложения Мехмеда, ему тоже не удалось бы избежать гибели. Однако, как и его отец, Сулейман понимал силу повелителя Крыма и с местью не спешил. Внимание султана было приковано к Венгрии, проигнорировавшей его предложение о мире. Правившие от имени малолетнего венгерского короля Людовика бароны не только не ответили на обращение султана, но и посадили в темницу его посланника. Такого оскорбления честолюбивый Сулейман простить не мог и уже в 1521 г. его войска двинулись на Венгрию. Польша являлась союзницей Венгерского королевства, а потому Сулейман запретил Мехмед-Гирею нападать на воевавшую с королем Сигизмундом Московию. Однако трезво рассудив, что султан не сможет бросить войну в Европе для того, чтобы помешать их намерениям, Гиреи решили напасть на Московию объединенными силами Крымского и Казанского ханств. По достигнутому ранее соглашению с Ягеллоном участие в нападении должны были принять и войска Литовского государства.

Заняв казанский трон Сахиб-Гирей объявил Москве войну и условился со старшим братом о дальнейших действиях. В начале лета 1521 г. возглавляемая Мехмед-Гиреем объединенная армия крымчаков и ногайцев, общей численностью в 100 тысяч человек, выступила с полуострова. В рамках договоренности между Крымом и Литвой к татарским войскам присоединился и Остафий Дашкович со своими козаками. Направление литовской стороной в поход на Москву черкасского и каневского старосты с его иррегулярными отрядами было вполне объяснимо. В 1521 г. Вильно продолжало усиливать гарнизоны на южной границе. В частности в Киев прибыли дополнительно 300 наемников, а местный воевода Андрей Немирович обязался «содержать двести коней… местных людей Киевлян, Овручан». Но направлять наемные части для совместных с татарами действий против Московии, и тем самым оставить беззащитными южные рубежи, было крайне опасно. Ранее крымчаки уже не раз демонстрировали, что готовы брать добычу на землях союзников с таким же усердием как и на территориях противников. Понимая, что появление вблизи границы огромной армии татар может обернуться неожиданными бедствиями для русинских земель, литовское правительство предусмотрительно усиливало оборону пограничных со степью городов. В тоже время О. Дашкович и козаки, хорошо знавшие язык и повадки степняков подходили для совместных с татарами действий как нельзя лучше. Их участие в инициированном Бахчисараем походе позволяло Вильно выполнить свои союзные обязательства перед Крымом, не ослабляя при этом обороны южного и восточного пограничья. Для себя же отметим, что в войну с единоверной Московией втягивались уже не только русинская знать, защищавшая свою «литовскую» отчизну с самого начала противоборства Вильно и Москвы, но и другие сословия юго-западной Руси, из представителей которых состояло днепровское козачество.

* * *

В Москве знали о приближении противника и срочно выдвинули войска к южным границам. Московские воеводы, в числе которых был и отличившийся при подавлении восстания в Смоленске В. В. Шуйский, расположились со своими полками в Серпухове, Кашире, Тарусе, Коломне, Рязани и на реке Угре. С востока, прикрывая Москву от нападения со стороны Казани, московские войска сосредоточились возле Мещеры, в Муроме и Нижнем Новгороде. Но растянутые по огромной дуге и придерживавшиеся пассивной тактики войска Василия III не являлись непреодолимой преградой для маневренной армии крымчаков, ногайцев и козаков. Пройдя Муравским шляхом между верховьями рек Ворсклы и Северского Донца, Мехмед-Гирей повернул в обход Тулы к границам Рязанской земли. 28 июля 1521 г. в окрестностях Коломны войско хана вышло к Оке, и переправилось на другой берег. Не ожидавшие появления сил Мехмеда в этом районе главный московский воевода молодой князь Дмитрий Бельский и брат Василия III Андрей стали спешно перебрасывать войска к месту переправы противника. Но прибывавшие поодиночке и с большим опозданием полки были разгромлены без особого труда. Понеся тяжелые потери, в том числе и четырех воевод, московитяне, по выражению Карамзина, «малодушно бежали» и, укрывшись за стенами городов, не мешали врагам разорять окрестности Коломны.

После тревожных сообщений о результатах боев на Оке, Василий III «…ужаснулся, и еще гораздо более» когда узнал, что со стороны Казани приближается с войском Сахиб-Гирей. Двигаясь на соединение с крымчаками, казанцы разорили по пути Нижний Новгород и окрестности Владимира-на-Клязьме. Встретившись возле Коломны, ханы Мехмед и Сахиб объединили свои силы и «…опустошая все места, убивая, пленяя людей тысячами, оскверняя святыню храмов, злодействуя, как бывало в старину при Батые или Тохтамыше» подступили к Москве. Не ожидая подхода врагов, Василий III по традиции, заложенной Дмитрием Донским и поддержанной многими поколениями московских правителей, заранее покинул свою столицу и «удалился в Вологду собирать полки». Защита Москвы, куда из разгромленных крымчаками, ногайцами, казанцами и козаками окрестных сел сбежалось огромное количество крестьян с имуществом, была поручена крещеному татарскому царевичу Петру и боярам. Но оказалось, что город не готов к обороне, поскольку артиллерия не имела достаточного запаса пороха. К тому же, из-за большой скученности людей быстро нарастала угроза эпидемий. Татары меж тем не спешили начинать осаду. Сам Мехмед-Гирей расположился в 60 верстах от Москвы, подальше от пожаров и разрушений, а в непосредственной близости от города кочевниками руководил его сын Бахадыр. Татарские отряды широко разошлись по окрестным местам, захватили монастырь святого Николая на Угреше и, по словам летописца, «много сел и деревнь пожгли, и коширский посад пожгли. И людей много и скоту в полон поведошя безчисленно».

Не имея уверенности в успешной обороне И «предвидя худые следствия» осады Москвы царевич Петр и бояре направили хану дары с предложением начать мирные переговоры. В ответ, Мехмед-Гирей главной целью которого было не столько овладение Москвой, сколько подтверждение Василием III даннической зависимости от Крымского ханства выдвинул свои условия. Заявив, что готов покинуть земли Московии, если ее правитель признает верховенство Крыма по «уставу древних времен», то есть на условиях, на которых прежние московские князья признавали господство золотоордынских ханов, Мехмед потребовал выдать ему соответствующий документ. Такая грамота была подготовлена московскими властями, скреплена великокняжеской печатью и передана крымскому повелителю. 12 августа 1521 г. татары, ногайцы и козаки покинули окрестности Москвы, и отошли к Рязани, где предложили ее жителям выкупать захваченных во время похода пленников. По мнению Карамзина и других российских историков, такое предложение было уловкой, подсказанной хану О. Дашковичем с целью захвата города. Одновременно Мехмед-Гирей приказал рязанскому наместнику И. В. Хабару-Симскому, как слуге своего московского вассала, лично явиться в ханскую ставку с выражением покорности и обеспечить крымское войско провиантом. Однако Хабар отказался выйти из крепости и потребовал показать ему документ, подтверждающий даннические обязательства его государя. Выданная московскими властями грамота была передана рязанскому наместнику, после чего городская артиллерия обстреляла приблизившихся к стенам татар. Казалось, что штурм Рязани неизбежен, но неожиданно крымчаки поспешно ушли на юг, оставив в руках Хабара свой главный трофей — грамоту с подтверждением вассальной зависимости Московии от Крыма.

Выяснилось, что пока Мехмед-Гирей опустошал окрестности Москвы, на его собственные владения напал хаджи-тарханский хан Xусейн. Защищать Крым было некому, а потому сравнительно небольшое войско нападавших безнаказанно захватывало в плен женщин и детей, угоняло скот. Спасаясь от набега, многие местные жители бежали в Кафу под защиту турецкого гарнизона. Подгоняемая тревожными сообщениями армия крымчаков, стремительно ворвалась на полуостров, но перехватить налетчиков не успела: забрав добычу, хаджи-тарханцы успели скрыться в своих степях. Однако их вылазка стала последним доводом для подготовки Мехмед-Гиреем удара по Нижней Волге. Посадив на трон в Казани младшего брата, и показав Москве свою военную мощь, хан твердо решил уничтожить хаджи-тарханских правителей, издавна занимавших по отношению к Крыму враждебную позицию.

Для Московии описанное нами нападение объединенных сил Крыма, Казани и Литвы 1521 г. стало, по оценке Карамзина, «самым несчастнейшим случаем Василиева государствования». Разорению подверглись обширные территории от Нижнего Новгорода и Воронежа до Москвы, было угнано огромное число жителей и толпы захваченных татарами пленников появились на турецких невольничьих рынках. В самой же Москве славили «сверхъестественное спасение» столицы, и что «постыдная» грамота с подтверждением зависимости от Крыма не осталась у татар. В благодарность Хабару-Симскому был пожалован сан боярина, а его «знаменитая услуга» внесена в московские разрядные книги. Не забыл Василий III и о воеводах, допустивших прорыв неприятельских сил к Москве. Но наказывать князя Д. Бельского и делившего с ним ответственность брата московского государя Андрея не решились. Потому вся ответственность за разгром была возложена на воеводу И. М. Воротынского, чьи войска прикрывали Тарусу. Воротынского отправили в заточение, другие воеводы, в том числе и В. В. Шуйский подверглись опале. Но после позорного бегства из столицы и выдачи татарам унизительного документа вряд ли можно было рассчитывать на укрепление международного авторитета Василия III путем наказания указанных лиц.

* * *

Вначале 1520-х гг., пользуясь относительным затишьем на восточных и южных границах, князь Константин Острожский усилил оборонительные возможности своего родового замка в Остроге. По приказу гетмана замковая Богоявленская церковь была реконструирована и подобно большинству храмов и монастырей Волыни стала совмещать сакральную и оборонительную функции. По описанию В. Ульяновского, северная стена церкви вошла в состав оборонительной стены замка. Толщина стены при этом была увеличена почти вдвое, в ней устроили два яруса бойниц и верхний проход для воинов, имевший зубцы-мерлоны. В тоже время, как культовое сооружение Богоявленская церковь, судя по изображениям на родовой печати Острожских, была пятиглавым храмом и имела определенное сходство с черниговскими и волынскими церквями домонгольского периода. К сожалению, увидеть все результаты реконструкции Богоявленской церкви Константином Острожским в наше время нельзя — свой современный вид храм приобрел в ходе его восстановления из руин на рубеже 1890-х гг. Однако на наружных стенах церкви до сих пор видны остатки бойниц, подтверждающих, что некогда храм использовался не только для религиозных целей.

Помимо укрепления обороноспособности родового замка в Остроге, в те годы князю Острожскому приходилось уделять большое внимание делам Киевской митрополии. В 1521 г. после тяжелой болезни скончался Киевский митрополит Иосиф II Солтан. Незадолго до смерти митрополит обратился к королю Сигизмунду с письмом, в котором просил назначить на время до избрания нового архиерея опекуном над владениями и имуществом митрополии князя Острожского. Ходатайство митрополита поддержал киевский воевода Андрей Немирович и сам князь Константин. В письме Сигизмунду гетман обосновывал необходимость наделения его правами опекуна тем обстоятельством, что лица, которых монархи назначали после смерти архиереев для описи их имущества, как правило, расхищали это имущество и опустошали митрополичьи имения, причиняя великий ущерб православной церкви. Король согласился с просьбой Иосифа II и 26 сентября 1521 г. направил Константину Ивановичу письмо, которым предоставил гетману необходимые полномочия. Согласно королевскому поручению, князю Константину надлежало описать вещи, взять под опеку все имущество и имения Иосифа Солтана после его смерти, собирать и сохранять доходы митрополии, пока не будет назначен новый архиерей. Таким образом, православная традиция, называвшая К. Острожского опекуном и светским протектором православной церкви, имела в качестве своей основы не только его щедрые пожалования, но и вполне определенные пусть и временные административные полномочия князя по управлению имуществом Киевской митрополии. Помимо того, как отмечает митрополит Макарий, предоставление гетману указанных полномочий по ходатайству Иосифа II свидетельствовало о глубоком уважении и доверии, которое питали к Константину Ивановичу православные иерархи того периода.

Новый митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси Иосиф III Русин, ранее занимавший архиепископскую кафедру в Полоцке, был избран в начале 1522 г. Управление митрополичьим имуществом перешло к новому архиерею, но это не отразилось на авторитете К. Острожского в религиозных вопросах. Князь не только оставался надежной опорой церкви и ее духовенства, но и играл стабилизирующую роль в православном сообществе Великого княжества Литовского. Известно, что в том же году по инициативе гетмана король Сигизмунд издал привилей об избрании на киево-печерскую архимандрию достойных кандидатур при участии не только монахов обители, но и православной знати Киевской земли. Согласно привилею, после того, как «старцы того манастыря, и князи, и панове, и земляне» избирали архимандритом «чоловека годного» и шляхта вносила 50 золотых за «чоломбитье», Сигизмунд должен был «тому тую архимандритию дати, кого они оберут». Ранее, в 1511 г. Ягеллон предоставил аналогичные права шляхте Волынского воеводства при избрании кандидата на пост архимандрита Жидичинского монастыря. Великий гетман опекал данный монастырь, и новый порядок назначения тамошнего архимандрита, был, очевидно, введен не без его участия. По мнению историков, сам факт появления указанных документов свидетельствовал об усилении борьбы шляхты за участие в делах церкви, и авторитетное вмешательство Острожского в разрешение конфликтных ситуаций позволяло найти компромисс между интересами знати, православной иерархии и литовского государя.

Одновременно с изменением порядка назначения архимандрита Киево-Печерского монастыря Ягеллон принял меры для защиты обители от незаконных поборов местного воеводы. Как пишет П. Г. Клепатский, по существующему порядку наместники должны были проявлять заботу о православных церквях и монастырях, в которых литовский государь имел право «подавання». В частности, для улучшения их материального положения воеводы наделялись правом жаловать церквям и монастырям земли и некоторые статьи доходов, защищать от посторонних посягательств и понуждать должников к уплате дани в пользу духовенства. Кроме того, по словам Клепатского наместники «…отставляли от должности настоятелей, в случае совершения последними каких-либо вопиющих злоупотреблений, и издавали уставы касательно распорядка монастырской жизни, если сама община не в состоянии была его регламентировать и поддерживать». Такие взаимоотношения ставили церкви и монастыри в зависимость от воевод и те нередко использовали предоставленные им полномочия в собственных корыстных интересах. Тот же Киево-Печерский монастырь наместники обирали под самими различными предлогами. В частности, по словам Клепатского, «…до десяти раз в году они наезжали сюда и вынуждали братию «частовать» и дарить непрошенных гостей». Кроме того, после смерти архимандритов воеводы расхищали их вещи, пользовались монастырским имуществом и даже присваивали себе «зброй и церковные речи». Несомненно, вошедшие в обычай поборы с Киево-Печерской обители являлись только частью системы злоупотреблений, допускаемых наместниками и подчиненными им должностными лицами в отношении православных монастырей и церквей. При этом в стремлении поживиться за счет церкви воевод не останавливало даже то обстоятельство, что многие из них сами исповедовали православие. Для устранения нарушений с их стороны требовались какие-то дополнительные гарантии сохранности церковного имущества, как это было сделано в случае с Киевским митрополитом. Однако наделение князя Острожского полномочиями по охране вещей архиерея было все-таки явлением исключительным, а король Сигизмунд не имел возможности приставить гаранта к каждому приходу и обители. Позднее такую роль возьмут на себя церковные братства, а пока Ягеллон ограничился обычной в подобных случаях мерой — издал грамоту, предписывающую воеводе А. Немировичу прекратить поборы с Киево-Печерского монастыря.

* * *

Изучая события, произошедшие в личной жизни К. И. Острожского в начале 1520-х гг. мы сталкиваемся с очередной загадкой в биографии великого гетмана. Согласно общепринятым в историографии сведениям, 12 июля 1522 г. умерла жена князя Константина Татьяна Семеновна Гольшанская. Сообщая об этом трагическом событии в судьбе гетмана, Н. Яковенко пишет: «Уже через две недели после похорон, 26 июля 1522 г. князь Константин заключил новое брачное соглашение о бракосочетании с княгиней Александрой Слуцкой». Такая поспешность гетмана при заключении второго брака, противоречившая общепринятым нормам соблюдения траура, вызывает у историков множество вопросов. Пытаясь объяснить причины проявленной Острожским торопливости, ученые высказывают предположения, что князь стремился укрепить свой род еще одним наследником, что не хотел упустить выгодную партию, что среди военных невзгод дорожил семейной жизнью и т. д.

Однако автор монографии «Славний для всiх часiв чоловiк: князь Костянтин Iванович Острозький» В. Ульяновский выдвигает убедительную версию, что никакой спешки в деле вступления гетмана во второй брак не было. В литературе имеются сведения, что Т. С. Гольшанская умерла на год раньше, чем обычно принято считать. В частности, Л. Божаволя-Романовский указывает, что первая жена гетмана умерла 21 июля 1521 г. Обращая внимание на эти сведения, Ульяновский дополнительно ссылается на письмо Константина Ивановича, написанное в начале 1522 г. В данном письме гетман указывает в отношении Татьяны Семеновны «Бог душу ее из этого мира взял». Таким образом, пишет Ульяновский, вновь логично «возникает» 1521 г. как год смерти первой жены гетмана. Сделанное в 1522 г. Острожским от своего имени и от имени жены предоставление фундуша на виленский Пречистенский собор, которое используется для подтверждения смерти Гольшанской в 1522 г., по мнению историка, не может опровергнуть его версию, поскольку документ не имеет точного датирования, а церковные предоставления «постфактум» не были редкостью. Также не стоит забывать и о том, продолжает Ульяновский, что «Константин Иванович не принадлежал к лицам, которые легкомысленно относились к церковным предписаниям и устоявшимся традициям». Согласно общественной и религиозной традиции, сорок дней после чьей-либо кончины члены семьи умершего должны были находиться в трауре и отложить все праздничные и радостные акции, а новое бракосочетание считалось возможным (приличным) после годовщины смерти первой жены или мужа. В силу всех этих обстоятельств, делает вывод Ульяновский, он склонен принять 1521 г. как дату смерти первой жены Острожского. Похоронили Т. С. Гольшанскую в усыпальнице князей Острожских Успенского собора Киево-Печерского монастыря, где со временем будет похоронен и сам Константин Иванович, а также их сын Илья.

26 июля 1522 г. после завершения годового траура по первой жене (если исходить из версии В. Ульяновского), Константин Острожский заключил соглашение о бракосочетании с княгиней Александрой Семеновной Олелькович-Слуцкой. Невеста гетмана, являвшаяся правнучкой киевского князя Олелька Владимировича и двоюродной внучкой последнего киевского князя Семена Олельковича, происходила из одного из самых знатных родов Литвы, бравшего свое начало, как и Ягеллоны от великого князя Ольгерда. Как указано в сохранившемся договоре, дату венчания князя Константина и Александры должны были определить позднее, по возращению гетмана из Минска, куда он отправлялся «для службы господарской». Семью невесты представляли ее мать Анастасия и брат князь Юрий Слуцкий, с которыми Константин Иванович «у вечистую приязнь и в кровное ся звязанье зашол». В качестве приданого Острожский получал тысячу венгерских червонцев, «…а к тому у клеинотах, в золоте, у серебре, у перлах, у шатах, и в иншых речах, того всего внесенья ее милости к нему ошацовал его милость три тисячи коп грошей литовской монеты». В свою очередь Острожский обязывался записать Александре одну треть своих имений, как это было сделано в отношении первой жены. Кроме того, контракт предусматривал, что в случае рождения детей, отец должен их «миловать» наравне со своим первенцем Ильей. Все дети Острожского должны были иметь равные права и разделить после его смерти наследство отца поровну. За нарушение условий соглашения виновная сторона должна была уплатить штраф в размере восьми тысяч коп грошей, из которых половина шла противоположной стороне, а вторая половина — великому литовскому князю.

К моменту подписания брачного соглашения К. Острожский перевалил шестидесятилетний рубеж. Возраст его невесты — Александры Слуцкой неизвестен, поскольку источники, как и в случае с первой женой князя Константина, не сохранили сведений о дате ее рождения. Однако, исходя из обычаев того времени, согласно которым пожилой мужчина для продления своего рода должен был жениться на молоденькой девушке, можно предположить, что княжна Александра была выдана замуж в достаточно раннем возрасте. Вот и в данном случае почтенный возраст жениха благодаря его высокому общественному положению, общепризнанным заслугам и огромному богатству не стал препятствием для предстоящей свадьбы князя Константина с одной из самых родовитых невест Литовского государства.

Подписав соглашение о новом браке, гетман счел своевременным позаботиться о будущем двенадцатилетнего сына Ильи. Он подтвердил право своего первенца на владения его матери, так называемую «материзну», и добился от Сигизмунда привилея с признанием за Ильей права занять после смерти отца должности брацлавского и винницкого наместников. Позаботится князь Константин и о невесте для сына, заключив в 1523 г. устное соглашение с Юрием Радзивиллом о будущем бракосочетании Ильи с его старшей дочерью Анной. Поскольку речь шла о свадьбе между православным и католичкой, Радзивиллу даже пришлось обращаться в Рим для подтверждения заключенной с Острожским договоренности. Папа Климент II соглашение утвердил, но предостерег, что брак возможен лишь при получении согласия обоих молодых во взрослом возрасте. Участников договоренности предостережение понтифика не смутило. Династические браки в среде литовской знати XVI в. были широко распространены, дети редко нарушали волю отцов и оба магната могли считать будущее своих детей устроенным. Заметим, что такая забота Константина Ивановича о судьбе сына неудивительна, поскольку в то время Илья был надеждой и единственным наследником гетмана, и от него зависело дальнейшее существование рода князей Острожских.

Также сообщим, что, в соответствии с достигнутыми с князьями Слуцкими договоренностями, свадьба самого Константина Ивановича и его невесты Александры состоялась в том же 1523 г., после возвращения гетмана со «службы господарской». Источники не содержат сведений о пышных торжествах по данному случаю с участием большого числа можновладцев Великого княжества. Данное обстоятельство позволяет предположить, что свадьба была достаточно скромной, и ограничивалась церковным обрядом венчания. Также отметим, что почтенный возраст «молодого» не стал помехой для дальнейшего продления рода Острожских и в браке с княгиней Александрой у Константина Ивановича появится двое детей.

* * *

В политической карьере князя Острожского мирный 1522 г. был связан с новыми высшими назначениями и милостями короля, несвязанными непосредственно с военными победами гетмана. Несколькими месяцами ранее умер лидер одной из магнатских группировок Николай Радзивилл и литовские можновладцы, словно наверстывая упущенное за время боев с Московией и Крымом время, сошлись в ожесточенной схватке за его должности. В центре развернувшейся на мартовском сейме 1522 г. борьбы оказались Константин Острожский и Альберт Гаштольд, которые и претендовали на политическое наследие Радзивилла. Обладавший огромным влиянием Радзивилл в конце своей жизни занимал три ключевых должности Литовского государства: Виленского и тракайского воеводы, а также канцлера Великого княжества. Допустить повторно такую концентрацию власти в руках одного человека, особенно столь амбициозного как Гаштольд, Сигизмунд не хотел. По данной причине король настаивал на разделении полномочий Радзивилла между Острожским и Гаштольдом, при этом князь Константин должен был занять должность тракайского воеводы, а Гаштольд становился Виленским воеводой. Согласно литовской иерархии власти, высшей ступенью для светских лиц являлась должность Виленского воеводы, традиционно совмещаемая с постом канцлера Великого княжества. Получение этих двух должностей наделяло Гаштольда очень широкими полномочиями, а потому на период нахождения Острожского в должности тракайского воеводы он должен был получить статус первой особы среди светских должностных лиц.

Несомненно, реализация предложенного Сигизмундом компромисса позволяла уравновесить влияние противоборствующих магнатских группировок. Однако инициатива монарха вызвала недовольство возглавляемых А. Гаштольдом католических светских и религиозных кругов. Со ссылкой на акт Городельской унии 1413 г., предусматривавший предоставление высших государственных должностей исключительно католикам, они возражали против назначения Острожского тракайским воеводой. Как мы помним, в свое время К. Острожский ходатайствовал вместе с другими лицами об освобождении Гаштольда из заключения. Но блестящая карьера православного князя при дворе вызывала у влиятельного литовского вельможи открытую неприязнь, и он неоднократно пытался опорочить Острожского в глазах королевской четы. В своих обращениях к королеве Боне Гаштольд ссылался на «неясное происхождение» князя Константина, указывал на его благосклонность к русинам, а, следовательно, и к Москве. Как пишет Н. Яковенко, ослепленный враждебностью магнат даже пробовал обвинить великого гетмана в государственной измене, называл его в частных письмах «новым человеком», «русином подлой кондиции» и считал Острожского человеком хитрым, скрытным и вероломным «как все русины». Не исключено, продолжает далее Яковенко, что за желчными инвективами Гаштольда прятались и какие-то реальные черты характера Константина Острожского, которые невозможно разглядеть в панегирическом славословии других источников. Уже тот факт, что выходцу из далекой Волыни, то есть человеку действительно «новому» среди литовских магнатов, удалось удержаться на вершине власти при трех правителях (Казимире, Александре и Сигизмунде), по мнению Яковенко, «свидетельствует о незаурядных дипломатических талантах гетмана, а проще говоря — выдержке, осторожности и хитрости».

Однако наличие таких черт в характере князя Константина не подрывало доверия к нему короля Сигизмунда. Ни он, ни королева Бона, при дворе которой Острожский часто бывал, не стали подозревать гетмана в измене только на том основании, что он исповедует православие. Дав обещание, что должность тракайского воеводы и положение первого светского лица предоставляются Острожскому в порядке исключения и что требования Городельской унии более не будут нарушаться, Ягеллон сумел провести через сейм 1522 г. решение о распределении полномочий между гетманом и Гаштольдом. 25 марта того же года Сигизмунд издал соответствующий привилей, который засвидетельствовали высшие государственные сановники и католические иерархи Литвы. Свою подпись под привилеем поставил и Альберт Гаштольд. Но изменение традиционного первенства в пользу тракайского воеводы по-прежнему вызывало недовольство нового Виленского воеводы, и в результате противостояние двух магнатов, а соответственно и возглавляемых ими кланов только усилилось. Фактически повторялась прежняя ситуация противоборства двух группировок аристократов времен Н. Радзивилла и А. Гаштольда, только теперь к клану Радзивиллов присоединились К. Острожский и его приверженцы.

В июле 1522 г., выполняя достигнутые на сейме договоренности, Сигизмунд назначил Гаштольда канцлером Великого княжества Литовского. Следует отметить, что в первой четверти XVI в. литовские канцлеры обладали большой властью, благодаря которой они фактически становились вторыми после монарха лицами в государстве. В современной нам терминологии, канцлер не только руководил работой канцелярии великого князя, но и выполнял часть полномочий министра иностранных дел, министра юстиции, заведовал государственным архивом, возглавлял законодательную работу и т. д. Круг обязанностей канцлера, связанный с подготовкой проектов правовых актов особенно расширился после принятия Виленским сеймом 1514 г. решения о систематизации литовского законодательства. Под руководством прежнего канцлера Н. Радзивилла была проделана огромная работа по сбору по всем воеводствам, городам, замкам и местечкам великокняжеских, княжеских, наместнических привилеев и грамот, купчих, дарственных завещаний и прочих актов, регулирующих те или иные общественные отношения. Собранные документы были систематизированы и проанализированы специальной комиссией юристов, что позволило к 1522 г. подготовить первый вариант кодифицированного сборника законов, получившего впоследствии название Литовский статут. Но завершить работу над проектом Статута Николай Радзивилл не успел и ответственность за доработку и введению в действие столь важного для Литовского государства акта, была возложена на нового канцлера.

Справедливости ради заметим, что благодаря широкому кругозору и амбициозному характеру Альберт Гаштольд вполне соответствовал уровню стоявших перед ним задач. Новый канцлер Великого княжества был не только незаурядным политиком, что делало его лидером католических кругов Литвы, но и слыл высокообразованным человеком. Обладая чуть не самой большой частной библиотекой в Великом княжестве, Гаштольд неоднократно демонстрировал поэтические способности, посвящая свои произведения королю Сигизмунду и королеве Боне. По мнению исследователей, его противостояние с князем Острожским было обусловлено не только личными неприязненными отношениями двух магнатов но и отражало два различных подхода к внешней политике Литвы. Наученный опытом военных поражений великий гетман последовательно выступал за более тесный союз Великого княжества с Польским королевством. В тоже время А. Гаштольд представлял группу вельмож, ориентировавшихся на сохранение суверенитета Литвы и сокращение полномочий великого князя. Несомненно, столь различные взгляды на внутреннюю и внешнюю политику двух политических кланов снижали эффективность деятельности литовского государственного механизма и распыляли силы возглавлявших эти группировки магнатов. С другой стороны, наличие двух противоречивых точек зрения и упорное противоборство их сторонников позволяло Литовскому государству избегать опасных крайностей в отношениях с Короной и предохраняло от чрезмерной концентрации власти в руках монарха. Очевидно, политическим противоборством с Острожским объясняются и многие нелестные высказывания Гаштольда в адрес русинов. На самом же деле канцлер прекрасно ладил и с православными и с русинами, которых было немало в его окружении. Православными были ближайшие родственники вельможи по материнской линии и его жена София, в библиотеке Гаштольда были книги на церковнославянском языке, а сам он наряду с латынью и польским владел русинским языком, на котором и будет составлен Первый литовский статут.

* * *

17 августа 1522 г. продолжая свою линию балансирования между магнатскими группировками Литвы, король Сигизмунд подписал документ, способствовавший дальнейшему укреплению авторитета великого гетмана Острожского. Специальным письмом монарха князю Константину предоставлялось право запечатывать свои письма красным воском. Обращая внимание на данное обстоятельство, историки подчеркивают, что право пользоваться при переписке воском красного цвета обладали только члены королевской семьи. Обосновывая свое решение, Сигизмунд писал, что «…бачачы есьмо вьысокии послуги в знаменитых валках велможного князя Костеньтина Ивановича Острозского» дарует гетману привилегию «…воском черленым всякни листи свои печатовати до нас, господаря своего, або до кого колве будет в чомь писати». При этом «тым воском черленым маеть его милость княз Костянътин и его милости дети и потомкове его милости листы свои печатовати без кажъдого в том нагабанья вечно и навеки непорушно». Несомненно, со стороны короля это был эффектный жест, которым он очередной раз хотел подчеркнуть незаурядные заслуги великого гетмана перед престолами Литвы и Польши. В том же году Ягеллон отчасти по своей инициативе, отчасти по ходатайству Константина Ивановича предоставил князю новые пожалования в виде разрешения на сбор пошлин с купцов, освобождения подданных гетмана от уплаты пошлин и налога на белую соль, передачи Острожскому двора Смоляны в Оршанском повете и подтверждения сделанных князем приобретений. Все эти действия Сигизмунда вновь наглядно продемонстрировали неограниченное доверие короля к великому гетману.

Однако, перечисляя пожалования, предоставленные в то время Ягеллоном К. Острожскому или любому другому литовскому магнату, не следует забывать, что Сигизмунд преследовал при этом вполне определенные личные цели. На протяжении 1521–1522 гг. королевская чета прилагала усилия для подтверждения прав на литовский и польский престолы их малолетнего сына Сигизмунда-Августа. В момент рождения наследника королю Сигизмунду было 53 года. Монарх по-прежнему сохранял присущее ему здоровье и уверенно руководил своими странами. Однако солидный возраст короля не исключал возможности его ухода из жизни в обозримом будущем, после чего судьба Сигизмунда-Августа и королевы Боны оказалась бы в руках польского сейма. Ягеллоны занимали трон Польского королевства более ста тридцати лет, но никто не мог заранее гарантировать избрание Сигизмунда-Августа на трон и назначение его матери регентшей при малолетнем короле. Несколько лучше ситуация была в Литве, где за Ягеллонами признавались их наследственные права на трон, но и там монарх проходил через процедуру избрания сеймом. При этом согласно Мельницко-Петроковскому договору 1501 г. кандидатура великого князя должна была согласовываться с поляками, что могло внести коррективы в настроения литовцев. Все эти обстоятельства, ставившие под сомнение будущее Сигизмунда-Августа и его матери, совершенно не устраивали королеву Бону, привыкшую к наследственным правам на власть монархов Западной Европы.

Заручившись поддержкой короля Сигизмунда, также заинтересованного в сохранении за Ягеллонами обоих престолов, предприимчивая Бона начала долговременную акцию по подтверждению прав сына на управление Польшей и Литвой при жизни отца. Найти сторонников такой акции в Короне, магнаты и шляхта которой были постоянно нацелены на ограничение власти монарха, было крайне сложно. Поэтому королевская чета сосредоточила усилия на поиске своих сторонников среди литовских можновладцев. Как ни странно, но желание получить гарантии избрания Сигизмунда-Августа на литовский трон привело королеву Бону к союзу с противниками укрепления связей между Короной и Великим княжеством. Сторонники такой внешнеполитической линии Литвы рассматривали любые несогласованные с поляками действия как проявление самостоятельности Вильно, а потому в пику Кракову были готовы пойти навстречу желаниям королевской четы. Вступив в переписку с Гаштольдом и Радзивиллами и предложив им определенные преференции, Бона сумела заручиться поддержкой этих могучих родов. Усилия королевы по укреплению позиций династии Ягеллонов активно поддерживал виленский епископ Ян, сын короля Сигизмунда и Катаржины Тальничанки, с которым Бона имела наилучшие отношения. Заметим, что на активность действий королевы не повлияли ни ее очередная беременность, ни последовавшее в августе того же года рождение принцессы Софии. Она даже хотела сама отправиться в Вильно на переговоры с тамошними магнатами, но Сигизмунд воспротивился поездке королевы из-за маленьких детей.

22 апреля 1522 г. в рамках достигнутых с литовцами договоренностей Сигизмунд подтвердил общеземский привилей для Великого княжества. Сыну Альберта Гаштольда Станиславу был обещан пост новогрудского воеводы, а Юрию Радзивиллу — должность тракайского каштеляна. Казалось, что акт о признании за Сигизмундом-Августом права на трон в Вильно уже может быть подписан, но на пути к цели королевской четы стояли сторонники сближения Польши и Литвы во главе с великим гетманом К. Острожским. Необходимо было добиться смягчения их позиции и «водопад» королевских пожалований, обрушившийся на князя Константина в том году, очевидно в немалой степени был обусловлен данной причиной. Однако старый гетман твердо отстаивал необходимость тесного союза с поляками. Впервые в жизни князь Константин выступил против своего государя и неоднократно пытался убедить Сигизмунда не предпринимать действий, ухудшающих польско-литовские отношения. Рассказывали, пишет В. Ульяновский, что последний раз в ночном разговоре гетман даже умолял короля на коленях не делать ошибочного, по его мнению, шага. Но Ягеллон, для которого интересы династии имели первостепенное значение, был непреклонен, и князю Константину пришлось уступить государю. 4 декабря 1522 г. на Виленском сейме члены Рады панов, в том числе и К. Острожский принесли присягу, что следующим великим литовским князем будет избран Сигизмунд-Август.

Таким образом, первая ступень по подтверждению династических прав двухлетнего принца была преодолена. Очень скоро, буквально через несколько месяцев, королевская чета получила веское доказательство своевременности предпринятых супругами шагов по защите интересов своего сына. 5 мая 1523 г. во время пребывания Сигизмунда и Боны в Польше неустановленный человек выстрелил в короля из ружья. Покушение было неудачным, монарх не пострадал, но у Боны появился дополнительный повод задуматься о том, что произошло бы с ней и с ее детьми, если бы Сигизмунд погиб. Несомненно, драматические минуты, пережитые королевой во время покушения на мужа, убедили ее в необходимости дальнейших активных действий по подтверждению прав Сигизмунда-Августа на литовский и польский престолы. Необходимость шагов в этом направлении подтверждалась и тем обстоятельством, что малолетний принц по-прежнему оставался единственным наследником Сигизмунда. Надежды на появление второго сына, связанные с новой беременностью Боны не оправдались — 18 октября 1528 г. королева родила еще одну дочь, названную при крещении Анной.

Помимо интереса к династическим проблемам к описываемому нами периоду проявилось еще одна особенность личности королевы Боны. Она оказалась талантливым администратором, способным не только рачительно распоряжаться своим имуществом, но и изыскивать возможности для увеличения доходности пожалованных ей Сигизмундом имений.

Следует отметить, что в нарушение существующего порядка, Боне передавались немалые владения в Великом княжестве Литовском. Известно, что еще в 1519 г. Ягеллон пожаловал жене Кобринское и Пинское княжества, и Бона терпеливо ждала три года, пока не умерли их прежние владельцы. В следующем 1524 г. королева основала в Клецком старостве первый из построенных ею на территории Литвы городков, а Сигизмунд полуовал Боне прилегавшую к Жемайтии пущу, размером 200 на 50 километров. Свой дар монарх мотивировал любовью к жене, а также, «…ее расторопностью во всех поступках, лад да мудрое руководство». Со временем отмеченные мужем способности Бона сможет применить в больших масштабах, и внесет существенный вклад в развитие экономики Литовского государства.

* * *

Активные действия, предпринятые Сигизмундом и королевой Боной с целью защиты интересов династии Ягеллонов и даже неудачное покушение на короля, не избавляли Ягеллона от необходимости заниматься внешнеполитическими проблемами. После подписания перемирия с Тевтонским орденом на западе, Сигизмунду и его подданным был нужен мир на востоке. В прекращении войны нуждалась и Московия, пережившая год назад один из самых страшных в ее истории татарских нападений. К поискам мира Василия III подталкивали и дошедшие из Крыма сведения, что Мехмед-Гирей собирает войска для нового удара по Москве. Какие-то слухи о том, что хан «…мает волю тягнути со всими своими войски в землю непрiятеля своего» великого московского князя дошли и до Остафия Дашковича. Сообщая о планах татар, Дашкович советовал королю принять участие в этом походе. Тем временем Василий III, стремясь избежать повторения катастрофических последствий предыдущего нападения татар, стянул все свои войска на берега Оки. Перекрыв опасные Для прорыва крымчаков направления, московский правитель послал Мехмед-Гирею вызов на «честную битву в поле». Сообщая об этом эпизоде, российские историки пишут, что появление на берегах Оки большой армии Василия повлияло на планы крымского хана, и тот отказался от нападения на Московию. Однако, по мнению О. Гайворонского, получив от Москвы в предшествующем году подтверждение даннической зависимости, Мехмед собирал войска для совершенно иной цели: нанесения удара по Хаджи-Тарханскому ханству. Зная, что московитяне не отважатся преодолеть отделяющие их от Крыма степи, хан пренебрежительно ответил на вызов Василия, что ему известны пути в Московию, и что он привык начинать войны тогда, когда сам сочтет это нужным.

Простояв с войсками все лето на Оке, Василий III вернулся в Москву, где его ожидали послы Великого княжества Литовского полоцкий воевода П. Кишка, подскарбий Б. Боговитинович и писарь И. Горностай. Условия вечного мира вновь согласовать не удалось, а потому договорились о перемирии сроком на пять лет. Граница была установлена по верхнему течению Днепра и реке Меря, пленные не освобождались, купцы обеих сторон получали право свободной торговли. В тексте подписанного 14 сентября 1522 г. соглашения о перемирии Смоленск был указан в списке городов, остававшихся под властью Москвы. Это обстоятельство, отражавшее фактическое расположение сил противников на момент прекращения боевых действий, российские историки склонны истолковывать как крупный дипломатический успех Москвы, добившейся согласия Литвы на уступку Смоленска. Однако, как мы уже отмечали, правящие круги Великого княжества Литовского и его исторической преемницы Речи Посполитой никогда не смирялись с отторжением Московией данного города и спустя девяносто лет добьются возвращения Смоленска под свой контроль.

Тем не менее, несмотря на отсутствие договора о «вечном» мире, война 1512–1522 гг., показавшая примерное равенство сил Литовского и Московского государств, была завершена. Подводя ее итоги, следует отметить, что в ходе боевых действий Московия не смогла захватить такие огромные территории, как в войне 1500–1508 гг. и Смоленск с окрестностями явились ее единственным приобретением. Попытки Василия III выйти из затруднительного положения (в котором Московия оказалась в конце войны) с помощью Священной Римской империи, Тевтонского ордена, Ганзы и Крымского ханства потерпели неудачу. На Венском конгрессе 1515 г. император Максимилиан пришел к соглашению с Ягеллонами, Тевтонский орден оказался на краю гибели, а войска Мехмед-Гирея нанесли сокрушительный удар по самой Московии. Внутри Литвы окончательно определилась позиция православного городского населения и козачества, сражавшихся с единоверной Московией наравне с представителями других сословий и конфессий своей страны. Но результаты десятилетнего конфликта не создали предпосылок для длительного мира между Литовским и Московским государствами. В будущем перемирие 1522 г. будет дважды продлеваться, однако новая война начнется менее чем через двенадцать лет.

Впрочем, отсутствие «большой» войны еще не гарантировало полного мира на литовско-московском рубеже в ближайшие годы. Как отмечает И. В. Турчинович, «…перемирие не помешало наместникам Московским в Усвятах, Великих Луках и Стародубе жестоко опустошать окрестности Кричева, Чечерска и прочих мест пограничных». Из-за систематических мелких стычек и набегов московитян гарнизоны пограничных замков на северо-востоке Литвы находились в постоянной боевой готовности. В аналогичном положении находились и защитники южных рубежей Великого княжества Литовского. Несмотря на соглашение с ханом, набегов действовавших по своей инициативе татарских «загонов» можно было ожидать в любой момент. Отряды наблюдателей по-прежнему отправлялись в глубину степи, где следили за перемещениями крымчаков. Нередко пограничные воеводы лично возглавляли своих разведчиков, и по преданию, во время одного из таких рейдов О. Дашкович даже попал в плен к татарам. Однако хорошо владевший языком степняков староста сумел воспользоваться раздором в их стане, и благополучно вернулся к своим.

Сохранение постоянной угрозы нападения накладывало свой отпечаток на повседневную жизнь в пограничных городах юго-западной Руси. Местные воеводы, под предлогом обеспечения всем необходимым пограничной стражи, продолжали вмешиваться в дела городского самоуправления. Так, из повторной жалобы киевских мещан в 1522 г. известно, что воевода А. Немирович, в распоряжении которого находился гарнизон из «почт» панов и шляхтичей с 337 лошадьми, во время походов в степь незаконно отбирал у горожан коней для своих «слуг». Конечно, подобные действия воевод далеко не всегда объяснялись их личными интересами. Как отмечает П. Г. Клепатский, иногда они просто вынуждались к таким поборам силой обстоятельств. В том же Киеве при введении магдебургского права мещане действительно были освобождены от предоставления наместнику подвод. Но киевский воевода, на ком лежала ответственность за обеспечение послов и гонцов лошадьми и подводами, не получил распоряжения о выполнении данной обязанности за казенный счет. «Воеводам, таким образом, — пишет Клепатский, — не оставалось ничего другого, как грабить мещан или расплачиваться из собственных средств; но так как никто себе не враг, то всегда избиралось первое».

Очевидно, таким же способом решались и многие проблемы, непосредственно связанные с боеготовностью пограничных гарнизонов. Подчиненные наместникам воины несли каждодневную охрану замка, патрулировали в поле, совершали разведывательные рейды, сопровождали воевод в военных и дипломатических миссиях, что требовало немалых средств даже в мирное время. Но в условиях затяжной войны с Московией и частых нападений татар государственная казна Литвы было хронически пуста, что и создавало условия для вынужденных поборов, а заодно и для откровенных злоупотреблений со стороны наместников. В связи с такими незаконными действиями воеводы А. Немировича киевские мещане и обратились в 1522 г. с жалобой к королю Сигизмунду. Рассмотрев обращение киевлян, монарх распорядился выделять подводы для послов и гонцов за казенный счет, а воеводе прекратить вызывавшие недовольство горожан «кривды» и «драпежства». Но как справедливо отмечает Клепатский «…сомнительно, чтобы они так сразу и прекратились», поскольку с аналогичными жалобами на своих воевод киевляне будут обращаться в Вильно еще не раз.

А относительно внешнеполитического положения Великого княжества Литовского и Польского королевства вначале 1520-х гг. отметим, что после заключения перемирия на западе с Тевтонским орденом и на востоке — с Московией можно было предположить, что обе страны вступят в период длительного, устойчивого мира. В пользу такого прогноза свидетельствовала и обстановка на юге, где благодаря усилиям дипломатов короля Сигизмунда удалось склонить могучее Крымское ханство к союзу с Литвой и Польшей. Показательно, что в апреле 1523 г. лучший полководец короля Сигизмунда князь Константин Острожский получил от государя сугубо мирное поручение. По приказу короля гетман должен был выехать, «с паны Коруны Полскою на поправене границ мужи земли Волынское и Коруны Полскою, и теж о кгвалтах и кривды с обу сторон подданных наших… о всяки кривды подданных наших досмотрети и справедливости чинити, как бы на обе сторони подданным нашим кривды не было». Доверяя Острожскому столь важное государственное дело, как разграничение границы между Литвой и Польшей в районе Волыни и Подолья, Ягеллон, несомненно, хотел подчеркнуть, что гетман по-прежнему пользуется его расположением. О результатах работы указанной комиссии ничего неизвестно, вероятно по той причине, что все прогнозы о длительном мире для Польши и Литвы окажутся неверными. Уже через два года после подписания перемирий с Тевтонским орденом и Московией подвластные Ягеллону страны войдут в прямую конфронтацию с Османской империей. В отличие от предшествующего периода в качестве активного пособника Турции выступит Крым, ранее предпочитавший уклоняться от непосредственного участия в военных компаниях османов на европейском направлении. Чтобы понять причины изменения курса Крымского ханства и выяснить, почему его правители превратились в покорных исполнителей воли турецкого султана, нам следует обратиться к бурным событиям, развернувшимся на полуострове вскоре после успешного похода Мехмед-Гирея против Московского государства.