Глава LVI. Люблинский сейм, год 1569

В конце 1568 г. в расположенный неподалеку от нынешней польско-украинской границы город Люблин съезжались участники совместного сейма Польского королевства и Великого княжества Литовского. По обыкновению прибытие многочисленных делегатов и иностранных гостей заняло больше времени, чем рассчитывали организаторы, и открытие сейма задерживалось. Собираясь на исторический для судеб своих стран и всей Восточной Европы сейм, польские и литовские делегаты надеялись найти решение объединявшей их проблемы: создание единого мощного государства, способного противостоять всем вызовам своего времени. При этом обе стороны имели собственные приоритеты, обусловившие их стремление к объединению. Для поляков главной целью новой унии было получение доступа к обширным территориям Великого княжества Литовского, особенно его южным, русинским воеводствам с их огромными массивами необрабатываемой земли. В середине XVI в. экономика Польского королевства переживала бурный подъем. Экономический упадок в разоренной религиозными войнами Европе выводил Польшу на роль основного экспортера зерна, сельскохозяйственного сырья и лесных товаров. Главной артерией ее балтийской торговли стала Висла, связывавшая внутренние регионы страны с портом в Гданьске. «Торговая лихорадка охватила широчайшие круги польского купечества и шляхты, — пишет Н. Яковенко, — а это, в свою очередь, активизировало шляхетскую колонизацию, стимулируя погоню за нераспаханными полями и нетронутыми лесными массивами».

Но свободных земель в самой Короне уже не оставалось и взоры польских магнатов все чаще обращались к степным просторам Киевщины и Восточного Подолья, идеально отвечавшим, по их мнению, представлению о землях, ждущих энергичного хозяина. Благодаря неоднократно переиздававшемуся «Трактату о двух Сарматиях, Азиатской и Европейской» М. Меховского и аналогичным трудам других авторов, образ бесконечной плодородной украинской равнины, текущей молоком и медом, где пшеница родит без посева, а рыба появляется «из божьей росы», крепко укоренился в сознании многих поляков. Этот образ был настолько притягателен, отмечает Яковенко, что можно согласиться с мнением одного из известнейших польских историков XX ст. Оскара Халецкого: «Братия шляхетская, увидев перед собой плодородные украинские просторы, думала, прежде всего, не о Москве, не о козаках и татарах, а о «новой добыче польского плуга».

Однако представляется, что нарисованная Халецким картина всеобщего пренебрежения польской знатью теми опасностями, которые были сопряжены с получением плодородных степных земель, не совсем точна. Татарские набеги, довольно часто опустошавшие южные территории Короны, сами по себе, видимо, не слишком пугали уверенную в своей силе польскую шляхту. Что же касается неизбежного, после объединения с Литвой, столкновения с Московией, то такая война была заранее предопределена экономическими интересами Польского королевства. Неудачи Великого княжества в Ливонской войне могли обернуться утверждением Московии на берегах Балтики, и тогда вывоз московитянами своей продукции составил бы серьезную конкуренцию польскому экспорту. Ликвидировать эту опасность можно было путем военного разгрома Московии, что в случае объединения с Литвой становилось вполне посильной задачей. Таким образом, для правящих кругов Польского королевства уния с Великим княжеством Литовским была обусловлена, прежде всего, экономическими потребностями, а ликвидация связанных с ними военных угроз занимала второстепенное значение.

Кроме того, по мнению историков, одним из основополагающих факторов, обусловивших стремление польских властей к объединению с Литвой, были их великодержавные амбиции, в силу которых «просвещенные колонизаторы» полагали себя вправе распоряжаться судьбой «отсталых» литовцев и русинов. Объединенная этими общими для всей польской знати целями, делегация Короны действовала сплоченно и целенаправленно. По словам И. Малышевского, если поляки не отличались согласием на своих сеймах, то в деле борьбы с литовцами и русинами «…они способны были достигать полной солидарности, несмотря на различие сословных интересов, религиозных мнений и т. п., так что в этом деле умели сходиться магнат с шляхтичем, латинский епископ с социнианином». В отличие от подданных Литвы польские делегаты «…не были затруднены и устрашены войной извне и потому могли действовать с большей свободой и уверенностью». Еще одним, крайне важным преимуществом поляков было то, что на их стороне был король Сигизмунд-Август, стремившийся как и они к заключению унии и умевший при необходимости ломать сопротивление литовских можновладцев.

Ситуация в делегации Великого княжества Литовского была совершенно иной. Среди причин, обусловивших стремление литовцев и русинов к объединению с Польшей, на первом месте стояла война с Московией, угрожавшая потерей значительных территорий и финансовым истощением страны. Однако, несмотря на реальную опасность, представители Литвы не отличались такой же сплоченностью как поляки, а их интересы имели значительные различия в зависимости от социальной или территориальной принадлежности делегата. Мы уже отмечали, что если высшая аристократия Великого княжества сопротивлялась унии, опасаясь потери своего политического влияния и привилегий, то шляхта воспринимала перспективу объединения с Короной с энтузиазмом, поскольку надеялась улучшить собственное положение по польскому образцу. Реформы 1565–1566 гг. внесли определенные коррективы в отношения между магнатами и простой шляхтой, но все-таки до настоящего равенства между представителями двух групп литовской знати было еще далеко. Показательным в этом отношении является тот факт, что на Люблинском сейме шляхетские послы по преимуществу молчали, а если какие-то шляхтичи и осмеливались заговорить, то, как пишет Н. Дейвис, «…три самых могучих литовских магната Николай Радзивилл Рыжий, Ян Ходкевич и Остафий Волович — просто приказывали остальным делегатам придержать язык». Добавим, что помимо указанных Дейвисом трех вельмож в узкий круг руководителей литовской делегации входили подскарбий Николай Нарушевич и жемайтский епископ Георгий Петкевич, замещавший больного Валериана Протасевича.

Еще одной разделявшей литовских делегатов проблемой стали те ожидания, которые связывали разные регионы Великого княжества с объединением военной мощи двух государств. Если благородное сословие этнической Литвы и нынешних белорусских земель рассчитывало, прежде всего, остановить с помощью поляков экспансию Московии, то знать Киевщины, Волыни и Брацлавщины нуждалась в первую очередь в защите от татарских нападений. Как указывает Яковенко, архаичная система обороны пограничья, которая до сих пор опиралась на так называемую «польную стражу» небольших боярских отрядов, нуждалась в коренной реорганизации. Срочного расширения и укрепления требовали также великокняжеские замки, расположенные на южной пограничной линии в Киеве, Каневе, Черкассах, Звенигороде, Виннице, Брацлаве. Однако ни достаточного резерва рабочей силы, ни денег для таких масштабных работ у местной элиты не было — как не было и надежды на то, что Литовское государство, обессиленное беспрерывными войнами с Московией, предоставит такие средства. Поэтому получение помощи Польши против татар, было первоочередной задачей для представлявших русинские воеводства делегатов, во главе с князьями В.-К. Острожским, К. Вишневецким, А. Чорторыйским, Б. Корецким и присоединившимся к ним позднее Р. Сангушко. Помимо перечисленных князей интересы южного пограничья Великого княжества на Люблинском сейме представляли 12 земских послов, избранных от таких панских родов, как Олизары и Солтаны от Киевщины, Гулевичи, Костюшки, Бокии, Кирдеи, Семашки от Волыни, Кишки, Шашковичи, Козарины и Стрижовские от Брацлавщины, а также некоторые старосты, хорунжие и члены земских судов.

К проблеме обороны Киевщины, Волыни и Брацлавщины от набегов крымчаков добавлялись еще и некоторые особенности их экономического развития. К примеру, Волынь имела прочные хозяйственные связи с Польским королевством. По реке Западный Буг, а дальше по Висле волыняне вывозили через польский Гданьск на европейский рынок зерно, поташ, смолу, полуфабрикаты корабельного леса. В связи с этим, знать Волыни была крайне заинтересована теми возможностями, которые открывались в связи с развивавшейся балтийской торговлей, а соответственно и в объединении с Польшей. Но как уже упоминалось шляхетские послы Волыни, как и рядовые делегаты от других регионов, на сейме практически не выступали, передав слово князьям, а те сосредоточились на защите местных обычаев и свободе вероисповедания, да еще жаловались на притеснения, которые терпят от А. Курбского. Позднее прозвучавшие на сейме обвинения обернутся для Курбского потерей одного из старосте и переписью всех его имений. Различные групповые интересы и предопределили линию поведения литовской делегации, а во многом и результаты Люблинского сейма.

Помимо политических вольностей и экономических интересов Польское королевство периода Люблинской унии привлекало русинскую православную знать Волыни, Брацлавщины и Киевщины еще и тем, что польское правительство, также как и власти Литвы, не подстрекало к конфронтации людей разной веры, а общественное мнение последовательно отделяло религию от политики, заботясь, прежде всего о внутреннем мире. В середине XVI в. Польша была одним из немногих островков гражданского мира и внутреннего согласия, сумевшей избежать кровавых конфликтов, бурливших в то время в Европе: религиозные войны во Франции, разгул инквизиции при Филиппе II в Испании, жестокое преследование протестантов Марией Тюдор в Англии, реформаторские войны в Германии, опричный террор в Московии и т. д. На этом фоне огромные достижения объединявшихся в составе Речи Посполитой народов в сфере развития парламентаризма, самоуправления, гражданских прав и большей, чем в других христианских странах, религиозной веротерпимости, несомненно, заслуживали, и доныне заслуживают глубочайшего уважения.

Впрочем, как справедливо отмечает А. С. Каминский, эти достижения до сих пор являются малоизвестными. Более того, по словам польского историка, «их часто приуменьшают или просто высмеивают. Много критики было направлено на «золотые вольности», без понимания которых нельзя анализировать или излагать историю Речи Посполитой, потому что это было своеобразной визитной карточкой и лозунгом людей, которые жили над Вартой, Вислой, Днестром, Неманом и Днепром, и выделяло эти земли среди остальных европейских стран. Вне границ Речи Посполитой здешние свободы порождали надежду и зависть, бросали грозный вызов деспотичным правителям». Недоброжелательное отношение к существовавшим в Речи Посполитой порядкам, пишет далее Каминский, во многом сохраняется и до наших дней: «В течение многих десятилетий, белорусских, литовских, польских и украинских детей учили не уважению к свободным гражданам свободного государства, а неприязни к шляхте, якобы способной лишь на пьяные дебоши и притеснения крестьян. Их не учили гордиться парламентом и самоуправлением. Им прививается преклонение перед Иваном Грозным, Петром I и Екатериной II, которые исправно укрепляли государство и ломали согнутые хребты своих подданных. Их не учили гордиться людьми, которые в общей Речи Посполитой смогли в борьбе добыть себе гражданские права и добиться уважения к личности».

* * *

10 января 1569 г. в присутствии множества гостей король Сигизмунд II Август торжественно открыл сейм «сословий Польской Короны с сословиями Великого княжества Литовского». Общая численность представлявших различные регионы Польши и Литвы сеймовых послов превышала 160 человек, за его работой наблюдали посланники германского императора, короля Швеции, крымского хана, московского царя, а также папский легат. Руководил заседаниями избранный маршалком сейма королевский секретарь Станислав Чарнковский, по характеристике Вл. Грабеньского человек «красноречивый и ловкий». Однако искусство председательствующего мало помогло, и конфронтация сторон проявилась уже при обсуждении процедурных вопросов. Поляки требовали проведения совместных заседаний, в то время как литовская делегация, уклоняясь от переговоров об унии, начала совещаться с королем о внутренних делах Великого княжества. Полагая законы одним из важнейших столпов сохранения своей государственности, литвины добивались, чтобы Сигизмунд-Август утвердил заново подготовленный проект Статута, в котором Великое княжество Литовское трактовалось как отдельное государство. Этим требованием руководившие делегацией магнаты открыто заявляли о неизменности своей позиции в отношении унии и сохранения самостоятельности Литовского государства.

По сведениям историков при обсуждении вопросов, связанных с литовской государственностью внутри делегации Великого княжества возник спор между киевским воеводой В.-К. Острожским и жемайтским старостой Я. Ходкевичем. В ходе полемики Ходкевич допустил некорректное с точки зрения Острожского высказывание о «принадлежности» только литвинам высших административных должностей в Великом княжестве. У представлявшего русинскую знать Василия-Константина это вызвало негативную реакцию, но как пишет В. Ульяновский, это был едва ли не единственный раз, когда князь прибег к резкому высказыванию в ходе работы сейма. В целом же в период деятельности сейма Острожский в Люблине находился мало, и держался обособленно как от литовских, так и от польских послов.

Ученые по-разному объясняют пассивность Василия-Константина во время судьбоносного для Литовской державы сейма. Многие украинские историки склонны полагать, что как представитель высшей знати Литвы он полностью поддерживал сохранение независимости Великого княжества, а соответственно вместе с другими литовскими послами полагался на руководителей делегации. Польская историография считает, что князь был сторонником союза с Короной. В обоснование такой точки зрения польские исследователи ссылаются на связи Острожского с магнатерией Короны через брак с Софией Тарновской, и заинтересованность князя в решении в его пользу дела о наследстве Тарновских. Указывается также на воздействие на киевского воеводу наставлений его отца Константина Острожского относительно неразрывности литовско-польских связей, и определенное дистанцирование русинского сообщества, неформальным лидером которого являлся Острожский, от этнических литовцев. По мнению Т. Кемпа, чувство «литовскости» было распространено среди русинов не слишком прочно, и в частности сам Василий-Константин в письмах именовал себя в основном «русином» и только в случае необходимости определения своей государственной принадлежности применял слово «литвин».

Однако, как отмечает В. Ульяновский вопрос о том, какую позицию в отношении унии занимал князь Острожский, не является таким простым и однолинейным. Василию-Константину действительно приходилось выбирать между интересами Руси, Литвы и Польши и выбор этот был крайне сложным. Даже на уровне семьи князь мог иметь дилемму, но София освободила его от необходимости согласовывать свой выбор с ее мнением. По преданию, пишет Ульяновский, перед выездом Острожского на Люблинский сейм, жена якобы сказала ему: «Уважай свой сан и свое и предков своих княжеское величие, не учитывай, что я у тебя полька». Действительно ли эти слова были произнесены — неизвестно, однако для современников, которые повествовали об этом эпизоде, и в частности для самого Острожского они достаточно много значили и многое объясняли в поведении князя. Отстранившись от литвинов и не обнаруживая расположения к полякам, глава Дома Острожских наблюдал за тем, каким образом разрешится вопрос об унии. Отказаться от этой пассивной роли его заставят только возникшие в ходе сейма чрезвычайные обстоятельства, но не будем опережать события и вернемся в хронологии работы Люблинского сейма.

Консультации литовской делегации с королем о новом Статуте продолжались десять дней. 20 января, понимая, что эти разговоры являются только прикрытием нежелания литвинов подписывать унию в предлагаемой поляками редакции, Сигизмунд-Август решительно отказался от утверждения Статута и приказал им явиться на заседание сейма. Назавтра литовские послы прибыли в замок, где должен был работать сейм, но отказались зайти в зал заседаний, стараясь таким способом принудить короля подписать новый Статут. Только через несколько дней, убедившись в бесперспективности своей тактики, литовская делегация приступила к переговорам с поляками, но уже первый обмен мнениями выявил резкое расхождение в позициях сторон. Опираясь на формулировку «единое тело», содержавшуюся в Мельницко-Петроковского акте 1501 г., главный оратор поляков краковский епископ Ф. Падневский старался доказать, что уния уже заключена и остается лишь договориться об исполнении договора. Звучали утверждения, что еще Владислав-Ягайло подарил Литву Польше, на что Ян Ходкевич едко заметил: «Если мы вам подарены, тогда зачем вам нужна уния с нами?» В свою очередь, литовцы заявляли, что уния должна заключаться на основании нового свободного соглашения с сохранением отдельности Литовского государства. Подчеркивая необходимость такого подхода, канцлер Н. Радзивилл утверждал: «Никто не мог подарить нас кому-либо, ибо мы свободные люди, и ни одному народу не уступаем честью и свободами, которые обрели наши пращуры, проливавшие кровь за отчизну и верно служившие своим монархам». По выражению Гудавичюса, споры на сейме приняли «ураганный характер», рационально обсуждать компромиссные решения стало невозможно и 28 января общие заседания двух делегаций прервались. Следующие несколько дней отношения между сторонами поддерживались через общение отдельных послов.

* * *

3 февраля в поисках выхода из ситуации польский сенат представил свой проект договора об унии. Оба государства должны были стать единым и неделимым целым во главе с избираемым королем Польши, который одновременно становился и великим литовским князем. Права поляков и литовцев утверждались одним общим актом, но рады и должностные лица присягали монарху по отдельности. Для обсуждения текущих дел сохранялись отдельные сеймы, но допускалось участие в их работе сенаторов другой стороны. Договоры с третьими странами должны были заключаться совместно, а каждые три года созываться общие сеймы. Во всех иных случаях уния не должна была нарушать права, свободы, обычаи и законы Великого княжества Литовского. По мнению Гудавичюса, проект польского сената, хотя и говорил о «едином теле», сохранял отдельную литовскую администрацию, следовательно, и ее государственность. Этот компромиссный вариант можно было обсуждать, но возобладало непримиримо настроенное большинство польской посольской избы. Сенатский проект несколько раз изменялся, и в окончательном его варианте речь снова шла о присоединении Литвы к Польше.

Радикальная позиция поляков, пишет далее Гудавичюс, вызвала не менее радикальный ответ Литвинов. 15 февраля они предложили свой проект, указав, что новая уния должна быть выгодна обоим народам, и ни один из них не должен исчезнуть. Литовский вариант предусматривал сохранение общего монарха, избираемого равным числом выборщиков. Монарх должен был короноваться и присягать отдельно в каждой стране при участии представителей другого государства. Общие сеймы следовало созывать по вопросам избрания монарха, войны и мира, отправки послов (одного поляка, одного литовца), военных налогов. Сеймы должны были созываться поочередно в каждой стране, их решения удостоверяться печатями обеих стран. Оборона должна была осуществляться совместно, приобретать землю и селиться можно в обоих государствах, но церковные и светские должности предоставлялись только жителям своей страны. Внутренние вопросы решались бы на отдельных сеймах, сохранялись титулы и должности, экзекуция в Литве не проводилась. Курс польской и литовской валют уравнивался, но на литовских монетах чеканился титул великого литовского князя. В обоснование проекта, предусматривавшего, по сути, перечень максимальных пожеланий литовских магнатов, Ян Ходкевич ссылался на то, что во времена короля Александра все акты, наносившие вред Литве, были объявлены недействительными. Кроме того, упоминавший о «едином теле» Мельницко-Петроковский акт 1501 г. касался высшей власти обоих государств и двух общественных благ. Принятая же без участия литвинов Варшавская рецессия, которую поляки рассматривали как составную часть договора об унии, по словам Ходасевича, их ни к чему не обязывала. В случае если польская сторона будет настаивать на инкорпорации Великого княжества в состав Короны, литвины угрожали покинуть сейм.

Литовский ответ возмутил поляков, на сейме снова началась буря. Уставший и больной король, на которого повлияли твердость позиции и аргументация литвинов, колебался. Но после того как обсуждение окончательно зашло в тупик, Ягеллон под давлением поляков пообещал решить вопрос об унии. Литовским делегатам было заявлено, что 28 февраля они должны присутствовать на совместном заседании. Предусматривалось, что краковский епископ Падневский выступит там с речью, в которой уния объявлялась бы делом, утвержденным прежними договорами и привилеями. Затем, высказав недоумение тем, что литовцы отказываются от унии, Падневский должен был обратиться к королю с просьбой подтвердить унию, как дело давно состоявшееся. Таким образом, не сумев убедить литвинов в пользе инкорпорации Литвы в состав Короны, поляки хотели поставить их перед свершившимся фактом.

В ответ литовские послы отказались идти на заседание 28 февраля и некоторые из них стали покидать Люблин. Руководители делегации Н. Радзивилл, Я. Ходкевич и Н. Нарушевич встретились с королем, который стал уговаривать их остаться, но было ясно, что все уже решено. В ночь на 1 марта 1569 г. большинство представителей Великого княжества Литовского во главе с Н. Радзивиллом и Я. Ходкевичем тайно покинули Люблин. Из руководителей литовской делегации в городе остались Волович и Нарушевич, которые должны были извиниться перед королем и объяснить польским представителям причины отъезда литвинов[43]. Остались в Люблине и В-К. Острожский с С. Збаражским, а также некоторые урядовцы и делегаты Подляшья, Волыни и других регионов Литвы.

Покидая Люблинский сейм Н. Радзивилл Рыжий, вероятно, действовал в соответствии со своей излюбленной тактикой затягивания. Вряд ли он хотел сорвать сейм, как это предполагают отдельные авторы. Скорее литовский канцлер намеревался разрядить возникшее напряжение, выждать время и затем возобновить переговоры. Но принимая такое решение, Радзивилл не оценил должным образом, ни свойства характера своего государя, ни решимость польской стороны довести дело унии до конца любой ценой. И самое главное канцлер не придал значения происходившим в Литве изменениям, в силу которых шляхта уже не только безропотно исполняла решения Рады панов, но и была способна на самостоятельные политические шаги. В результате, по мнению большинства исследователей, решение покинуть Люблинский сейм, прервать переговоры с польской стороной, и, что важнее — с королем, стало грубейшей политической ошибкой руководства Великого княжества. Дело унии осталось в руках поляков, и они получили возможность вести его по своему усмотрению с помощью оскорбленного отъездом литовцев монарха.

1 марта польский сенат и посольская изба в ходе встречи с королем высказали единодушное возмущение тем, что литвины покинули сейм и просили не отдавать дела сейма на посмеяние. В ответ Сигизмунд-Август, расценив действия литовцев как мятежнические, заверил поляков, что он доведет процесс заключения унии до конца и просил сенаторов помогать ему советами. Началась подготовка одностороннего документа об инкорпорации Литвы в состав Польши, основанного на Мельницко-Петроковском акте в его польской интерпретации и Варшавской рецессии. В проекте документа декларировалось единое и неделимое общее благо Польши и Литвы, но Великому княжеству оставлялись его название, отдельные должности, суды, право и администрация. По мнению Гудавичюса фактически этим документом провозглашалось два взаимоисключавших друг друга положения: констатация реальной государственности Литвы и декларация о ее прекращении. Сложилась и парадоксальная юридическая ситуация: как и в случае с Варшавской рецессией, одностороннее решение могло повиснуть в воздухе, так как не было согласия Великого княжества Литовского как суверенного правового субъекта. 14 марта с проектом ознакомился польский сейм. 28 марта после внесения поправок акт об инкорпорации Литвы был утвержден, к нему приложили большую королевскую печать и сдали на хранение в королевский архив. Однако никакого воздействия на отношения между Польшей и Литвой этот документ не оказал. К концу марта стало очевидным, что помимо содержавшихся в нем правовых парадоксов акт об односторонней инкорпорации Великого княжества при попытке его реализации может вызвать открытую войну между королем и его литовскими подданными. Такой вариант событий посчитали неприемлемым, от идеи инкорпорации всего Великого княжества пришлось отказаться, а потому соответствующий документ никому не понадобился и был прочно забыт.

* * *

Реальное объединение Польши и Литвы пошло по другому пути. Поскольку одномоментное поглощение столь большого государства как Великое княжество Литовское изначально представлялось весьма проблематичным, параллельно с документом об инкорпорации всей Литвы готовились другие акты. Зная о сильных пропольских настроениях в некоторых пограничных регионах Великого княжества, польская сторона рассчитывала путем давления на отдельных лиц и отдельные группы литовской и русинской знати получить согласие на присоединение этих регионов к Короне. Начать было решено с Подляшья и Волыни, из-за которых как мы помним, за долгую историю литовско-польских отношений стороны неоднократно воевали. Уже 4 марта Сигизмунд-Август велел остававшимся в Люблине четырем послам от Подляшья включиться в работу польского сейма. На следующий день Ягеллон издал универсал, в котором приказал всем урядникам и старостам Подляшской земли под угрозой лишения должностей явиться в назначенные дни перед монархом для принесения присяги польской короне, а подстаростам принести присягу на месте. 9 марта Польскому королевству присягнули упомянутые представители Подляшья на Люблинском сейме. Однако процесс присоединения шел медленно, подляшская знать оказывала пассивное сопротивление, уклонялась от присяги, и поляки еще долго рассуждали о мерах, которые следует применить к таким лицам.

После Подляшья наступила очередь Волыни. 26 марта польский сейм принял акт «О возвращении Подляшья и Волыни», а через два дня Сигизмунд-Август подписал привилей, которым предписывал волынским урядовцам наравне с представителями Подляшья включиться в работу польского сейма и присягнуть Короне. Однако дело присоединения Волыни встретило еще большие препятствия. Никто из волынской знати, несмотря на все пропольские настроения на сейм в Люблин не приезжал и присягу не принимал. Очевидно, для урядовцев и шляхты Волыни первостепенное значение имело поведение князей, в том числе В.-К. Острожского, а они не спешили признавать власть Короны. Остававшийся первое время в Люблине Василий-Константин сначала под предлогом болезни уклонился от назначенной на 3 марта встречи с Сигизмундом-Августом. Через три дня, теперь уже под предлогом болезни жены, князь вообще покинул Люблин. Перед отъездом Острожский попросил краковского каштеляна С. С. Милецкого предупредить короля, что он находится неподалеку в Тарнове и в случае необходимости сразу вернется на сейм.

По мнению историков, такое поведение князя-русина свидетельствовало, что в начале марта 1569 г. он еще не принял для себя окончательного решения о том, какой линии поведения — польской или литовской — следует ему придерживаться. Сохраняя лояльность по отношению к Великому княжеству Литовскому, Острожский явно не спешил с изъявлениями согласия с предпринимаемыми Ягеллоном и поляками мерами. В тоже время, когда канцлер Н. Радзивилл, узнав о готовящемся отторжении от Литвы Подляшья и Волыни, созвал в Вильно съезд с целью выработки мер противодействия, киевский воевода уклонился от поездки в далекий Вильно все под тем же предлогом болезни. При этом Василий-Константин постоянно поддерживал связь с Люблиным, стараясь ни в коем случае не вызвать немилость короля от которого зависело окончательное решение дела о наследстве Тарновских. 22 марта после издания Сигизмундом-Августом универсала с требованием к литовским делегатам немедленно вернуться на сейм под угрозой лишения должностей и конфискации владений, Острожский обратился к монарху с письмом, в котором объяснял свою неявку болезнью. Кроме того, сообщая Ягеллону об объявлении в подчиненных ему землях указанного королевского универсала, Василий-Константин постарался дезавуировать слухи о том, что он ведет переговоры с литовцами.

Но, как и следовало ожидать, двойственное поведение Острожского не удовлетворило ни ту, ни другую сторону. Поляки восприняли его отъезд как одну из составляющих «натиска литвинов», а литовцы обвиняли киевского воеводу в поддержке поляков. На такие обвинения со стороны литовских властей Василий-Константин отреагировал эмоциональным письмом Радзивиллу, в котором просил не приравнивать его к присягнувшим Короне подляшским послам и заявил, что имеет «…Раудницю под цесарем и там могу хлеб есть, если меня будут выпирать из милой Отчизны». В тоже время князь обратился 29 марта с новым письмом к Сигизмунду-Августу, и просил государя не забывать о заслугах перед королевской властью его предков и его самого и опровергал сплетни, будто он влияет неблагоприятным для унии образом на настроения среди русинской знати. Правда, поверить в искренность киевского воеводы было сложно, поскольку в тот же день Волынский сеймик направил Ягеллону петицию об отказе присягнуть Польскому королевству. В своем обращении русинская шляхта заявляла, что не может самостоятельно выступать без согласования с литовскими представителями, что полномочия их послов на Люблинском сейме закончились и без послов, представляющих все Великое княжество на «сейм тамтейший», они вернуться не могут. Более того, заявляя, что не потерпят никакого диктата, волыняне солидаризировались с требованием состоявшего 24 марта в Вильно съезда о созыве нового совместного с поляками сейма и повторном рассмотрении вопроса об унии. Доставить петицию королю должны были трое уполномоченных шляхтичей, связанных с Острожским клиентскими отношениями, что, по мнению ученых, могло свидетельствовать о связях князя с авторами обращения. Как отмечает Ульяновский, составление и отсылка этой петиции, вероятно, были «игрой на затягивание», чтобы не порывать отношений ни с королем, ни с литовцами.

На занявшего жесткую позицию Ягеллона обращение волынян впечатления не произвело. Оставив петицию без ответа, король назначил окончательный срок явки Волыни для присяги на 3 апреля. Но осознав, что с помощью издаваемых им актов сломить сопротивление русинской шляхты будет крайне сложно, Сигизмунд-Август решил изменить тактику и начал кулуарные переговоры с князьями, чтобы склонить Волынь к унии в «индивидуальном» порядке.

* * *

Параллельно с решением о присоединении к Польскому королевству Волыни польским сеймом было выдвинуто предложение об отторжении от Литвы Брацлавщины. Со времени политического компромисса между Литвой и Польшей, в результате которого Брацлавщина осталась в составе Великого княжества, а Западное Подолье перешло под власть Кракова, прошло более ста лет. За истекшее время волынские паны привыкли смотреть на Брацлавщину, как на часть Волыни, занимали там должности и владели поместьями. Но память о том, что когда-то эти земли составляли одно целое с Западным Подольем, была жива, а потому польская сторона договорилась с Ягеллоном о включении в состав Польши и Брацлавщины. В обоснование таких намерений вопреки исторической правде было заявлено, что «Брацлав и Винница всегда принадлежали королевству». Но поскольку Брацлавщина имела тесные связи с Волынью, было определено, что отдельного документа о присоединении этого воеводства составлять не следует, а соответствующее решение будет включено в акт об инкорпорации Волыни.

Узнав о планах Сигизмунда-Августа и поляков, брацлавская шляхта в отчаянии обратилась к своему воеводе князю Р. Сангушко за советом. Князь Роман, находившийся до того момента на Полотчине в качестве польного гетман, понял, что пора вернуться к исполнению обязанностей брацлавского воеводы. В конце марта он передал свои полномочия Б. Корсаку и покинул Полотскую землю для того, чтобы наравне с другими воеводами Великого княжества принимать участие в работе Люблинского сейма. Также сообщим, что брацлавские представители очевидно сами того не желая, подтолкнули вошедших во вкус легких территориальных приобретений поляков к отторжению еще одной огромной части Литовской державы. Стараясь защититься от переподчинения Кракову, послы Брацлавщины заявили, что их воеводство должно оставаться в одном государстве с Киевщиной. Так, отмечает Ульяновский, появилась проблема Киевского воеводства, и спустя некоторое время король пришел к однозначному выводу, что вопросы присоединения Волыни, Брацлавщины и Киевщины к Короне должны решаться одновременно.

Пока в Люблине польский сейм и Ягеллон составляли планы отторжения все новых земель Великого княжества, литовская Рада панов искала выход из создавшегося положения. Понимая, что дело может закончиться односторонней инкорпорацией Литвы в состав Короны, власти Вильно разослали по воеводствам грамоты о всеобщем призыве на военную службу. Но надеясь, что политические способы защиты литовской государственности еще не исчерпаны, 20 марта Рада панов сформировала делегацию в Люблин в составе Я. Ходкевича, О. Воловича, Д. Паца, Н. Кишки. Лидер литовской оппозиции Н. Радзивилл Рыжий в Люблин не поехал, а в состав делегации был включен его младший сын Христофор Радзивилл. 24 марта состоялся уже упоминавшийся Виленский съезд, который принял решение о необходимости созыва нового совместного с поляками сейма для повторного рассмотрения вопроса об унии. Тем самым Литва, продемонстрировав твердость в вопросе сохранения своей независимости, заявляла о готовности к возобновлению дипломатического диалога. Линия поведения на дальнейших переговорах с поляками была определена и делегация Ходкевича выехала в Люблин.

5 апреля 1569 г. послы Великого княжества были приняты польским сенатом. В длинной речи, зачитанной Яном Ходкевичем, литовская сторона, объясняя свое бегство, заявляла, что не имела полномочий на подписание унии на основании старых актов, а когда поляки стали на этом настаивать, у нее не оставалось другого выбора как уехать. В отношении унии делегация Ходкевича выразила согласие на ее заключение, и, не акцентируя внимания на том, каким должен быть этот союз, предложила составить новый проект договора. Вопрос о совместном сейме литвины отнесли к техническим проблемам, высказав мнение, что каждый второй сейм следует проводить в Литве близ польской границы. Но подписание нового договора, по мнению литовцев, требовало новых полномочий. В связи с этим они просили отложить обсуждение на 6 недель, чтобы успеть провести сеймики и получить соответствующие полномочия. Кроме того, делегация Ходкевича потребовала не применять в Литве экзекуцию и выразила протест по поводу отторжения южных воеводств, подчеркивая, что дело унии должно решаться со всем Великим княжеством, а не с отдельными его регионами.

Однако поляки, пишет Гудавичюс, «…протестовали против избрания новых представителей, и слышать ничего не желали об аннексированных воеводствах». В подтверждение их слов 21 апреля Сигизмунд-Август заявил, что якобы волыняне готовы присягнуть Короне, и по их просьбе присяга перенесена на 14 мая. Такое заявление монарха не соответствовало действительности, сопротивление волынской знати еще не было сломлено, но откровенная ложь являлась частью игры Ягеллона с делегацией из Вильно и шляхтой аннексируемых воеводств. Озвученные Ходкевичем предложения сенаторы отвергли, литовской стороне дали 4 недели для присылки новых послов и 23 апреля литвины покинули Люблин. В тот же день поляки, демонстрируя решительность и готовность к любому развитию событий, объявили сбор своего войска. Ситуация казалась угрожающей, но положительным сигналом для литовцев было поведение короля. Узнав о согласии Великого княжества признать унию, Сигизмунд-Август не настаивал на крайних мерах, что давало возможность начать новый раунд переговоров при посредничестве монарха. Согласно установленному сроку, переговоры должны были возобновиться 29 мая 1569 г.

* * *

В то время как правящие круги Литвы колебались между войной и продолжением переговоров, Ягеллон сосредоточился на завершении инкорпорации Подляшья. Еще 4 апреля представители польского сейма требовали от короля выполнить его угрозу о лишении должностей тех лиц, которые под различными предлогами уклонялись от принесения присяги Короне. В тот момент Сигизмунд-Август, не желая обострять обстановку во время переговоров с делегацией Ходкевича решил не применять излишне суровые меры, особенно к тем, кто оправдывал свою неявку болезнью. В Люблин были дополнительно приглашены каштелян Подляшья Григорий Тризна и княгиня Слуцкая, имевшая поместья в Подляшье, а к подляшскому воеводе Василию Тышкевичу был направлен специальный посыльный, чтобы принять у него присягу на месте. 23 апреля Сигизмунд-Август издал универсал о присоединении Подляшского воеводства к Польскому королевству, чем поставил точку в правовом оформлении его перехода под власть Кракова.

Все эти меры не изменили ситуацию с принесением присяги подляшскими урядовцями, и тогда Ягеллон прибегнул к решительным действиям. По словам Дейвиса во время проведения Люблинского сейма слабевший Сигизмунд-Август уже спешил и не мог позволить, чтобы главное дело его жизни остановилось из-за упрямства литовских сановников. 2 мая, отбросив свои либеральные привычки, король лишил Василия Тышкевича и Григория Тризну их должностей. Дейвис пишет, что вывод, который надлежало сделать из этого акта государя всем урядовцям Литвы, «…был ясен. Если литовские паны откажутся вести себя как польская шляхта, и открыто обсуждать вопрос, король отнесется к ним со всей яростью литовского автократа». Вслед за лишением должностей могла последовать обещанная королем конфискация имений, обеспокоенные делегаты Подляшья начали съезжаться в Люблин, но никто из них не хотел присягать первым.

Из волынян к установленной дате присяги — 14 мая — явились немногие. Князь Острожский, намеревавшийся выяснить настроения у русинских и литовских магнатов, просил Сигизмунда-Августа отстрочить присягу на две недели, но король, понимая, что уступка деморализует знать аннексируемых воеводств, отказался это делать. 14 мая, опасаясь вызвать немилость монарха, Василий-Константин известил Ягеллона, что выезжает из Тарнова, но не знает, когда доберется из-за плохого здоровья и тяжелой дороги. Трудно сказать, насколько такое оправдание киевского воеводы соответствовало действительности. Во всяком случае, из написанного в те дни Христофором Радзивиллом письма своему отцу Радзивиллу Рыжему следует, что Острожский намеревался прибыть в Люблин после возвращения туда литовской делегации. Очевидно, глава Дома Острожских оставался верен своей выжидательной позиции и не хотел быть обвиненным в излишней лояльности к той или другой стороне.

Из-за продолжавшегося пассивного сопротивления волынской знати срок присяги пришлось перенести на 23–26 мая, а Сигизмунд-Август повторил свою угрозу лишать не-явившихся должностей и конфисковать их имения. Наконец, под комбинированным воздействием угроз монарха и обещаний польского сейма освободить пострадавшие от татарских нападений регионы от уплаты некоторых налогов, ситуация начала меняться. 19 мая первым из волынских магнатов на сейме появился тракайский воевода П. Збаражский, затем прибыли маршалок В. Загоровский и луцкий католический епископ П. Вержбицкий. Через три дня приехали представители шляхты Волынского воеводства, которые выступили перед коронными сенаторами с требованием, чтобы присяга была двухсторонней. На это, сообщает Ульяновский, Гнезненский архиепископ ответил, что присяга Волыни нужна для получения привилегий польской шляхты, а поляки их и так имеют. Характеризуя царившую в те дни в Люблине обстановку, Ян Ходкевич в письме из своего имения Гущи на Волыни сообщал Н. Радзивиллу Рыжему, что, по поступавшим к нему известиям, поляки принуждают волынян к присяге, не желают продлевать ее срок и не скрывают своей радости от неявки знати Волыни, так как конфискованные имения перейдут в их руки. В заключение Ходкевич высказывал свое мнение, что следует ехать всем вместе в Люблин и просил Радзивилла прибыть туда лично, поскольку «…без вашей милости мы ничего не сможем сделать».

23 мая в Люблин, очевидно по предварительной договоренности, прибыли одновременно волынский воевода A. Чорторыйский, житомирский староста К. Вишневецкий, староста луцкий и винницкий Б. Корецкий и киевский воевода B.-К. Острожский. На следующий день они явились в польский сейм, где заявили, что поставят свои подписи под актом об инкорпорации Волыни только после приезда основной литовской делегации. В ходе возникшей острой дискуссии особую активность проявил князь Константин Вишневецкий, младший брат Дмитрия Вишневецкого-Байды. 24 мая в своем выступлении, часто цитируемом отечественными историками, Вишневецкий заявил от лица волынской знати: «Мы соглашаемся (на присоединение к Польше — А. Р.) как люди вольные, свободные, если это не унизит нашего шляхетского достоинства. Так же хоть мы и являемся народом учтивым, но ни одному народу в мире не уступим и уверены, что любому народу равны благородством». В этой связи князь Константин даже напомнил Ягеллону, что приходится ему «братией», поскольку как и король принадлежал к династии Гедиминовичей. Подчеркивая исключительное значение княжеских родов, которых у поляков не было, Вишневецкий просил не нарушать их «…особенное призвание и достоинство. Мы не рады были бы видеть, чтобы их достоинство в чем-либо было бы уменьшено». Высказался князь и в защиту православия, указав, что, поскольку «…мы — греки, то чтобы нас и в этом не унизили и чтобы никого не принуждали к иной вере». В свою очередь князь Богуш Корецкий от имени волынских магнатов потребовал присяги от короля и польского сената.

В ответной длинной речи Гнезненский архиепископ повторил свои доводы о том, что присяга со стороны поляков является излишней, хотя, как справедливо отмечает Ульяновский, всем было понятно, что присяга лишь одной стороны ставит ее в полную зависимость от другой. В итоге Сигизмунд-Август пообещал сохранить статус княжеских домов и православной церкви на переходящих к Короне русинских землях. После обещания короля польский подканцлер Ф. Красинский призвал волынских князей принести присягу, на что К. Вишневецкий после некоторой паузы ответил, что они приехали в Люблин добровольно и ничего по принуждению делать не будут. Стало очевидным, что князья присягать не хотят. Еще больше утвердилось это впечатление после слов В.-К. Острожского о том, что он верит обещаниям короля без какой-либо присяги. «Князь, — отмечает Ульяновский, — не сказал, что требует такого же доверия и с королевской стороны, однако эта мысль была достаточно прозрачна». Замечание Острожского привело Сигизмунда-Августа в раздражение, и он «…заявил, что не стоит принуждать волынян к присяге, пусть себе идут, но он имеет отныне право «делать по закону» (то есть конфисковать имения, забирать должности). Давление было безумное».

Стараясь смягчить обстановку, князья Чорторыйский и Острожский напомнили о знатности своих родов, заслугах их предков и собственной долголетней службе королю и призвали Ягеллона помнить о своих обещаниях. На деле это означало капитуляцию и в тот же день 24 мая 1569 г. все четверо волынских князя подписали акт об инкорпорации Волыни, принесли присягу Короне и заняли места в польском сенате. Следом за ними присягнули делегаты Волыни и Брацлавщины. Сообщая об этом Н. Радзивиллу, Ян Ходкевич писал, что помимо воевод, луцкого епископа присягнуло на своих волынских имениях и немало мелкой шляхты, и что сам король очень старается, чтобы не было оппозиции унии. Принесли присягу и представители Подляшья. Не дождавшись помощи от Вильно, знать пограничных с Короной воеводств сама решила свою судьбу и тем самым предрешила исход Люблинского сейма.

25 мая Ягеллон издал привилей о присоединении Волыни с приказом местной шляхте присягнуть на верность Короне и не противодействовать присоединению под угрозой конфискации имений. Присяга должна была состояться 19 июня того же года в Луцке. Позднее в качестве дополнительного места принесения присяги был определен Владимир. Путем включения в волынский привилей соответствующих специальных норм к Польше была присоединена как часть Волыни и Брацлавщина.

* * *

После присоединения к Польскому королевству Подляшья, Волыни и Брацлавщины дошла очередь и до Киевщины. По словам Ульяновского, процесс присоединения к Короне Киевского воеводства оказался не менее сложным, но речь в данном случае шла о трудностях иного рода. При инкорпорации трех указанных воеводств поляки опирались, по их мнению, на несомненное право Короны на эти земли и основная трудность состояла в преодолении сопротивления местных магнатов и шляхты. В случае же с Киевским воеводством противодействия знати не ожидалось. Главные урядовцы Киевщины в лице киевского воеводы В.-К. Острожского, житомирского старосты К. Вишневецкого и некоторых других должностных лиц, имевших имения в Подляшье, Волыни и Врацлавщине уже присягнули Короне в качестве землевладельцев тех регионов, и не препятствовали отторжению от Литвы Киевского воеводства. Более того, как пишет И. Малышевский, волынские делегаты, уже заседавшие в польском сейме, сами настаивали на присоединении Киева, «…надеясь в союзе с этим городом отстаивать права своей веры, народности и некоторой областной автономии». О поддержке волынскими послами намерений поляков инкорпорировать Киевщину сообщает и М. Грушевский, «…так как, раз попав в состав Польши, они не могли желать, чтобы государственная граница легла между ними и другими украинскими землями».

Не возникло трудностей и с обоснованием права Польского королевства на «княжество Киевское», как было названо это воеводство в одном из первоначальных проектов договора об унии. К «доказательствам» того, что Киев принадлежит Польше, причисляли «…давние привилеи, за которыми… все киевские княжата были вассалами короля и Короны», а также документы, которые удостоверяли, что Киевщина «…в прошлом платила дань Польскому королевству». Упоминалось и о том, что, согласно древнейшим летописям, Киев «…был трижды добыт польскими королями». Степень достоверности этих «доказательств», называемых М. Грушевским не иначе как «поругание над историей», была такой же, как и в случаях с Подляшьем, Волынью и Брацлавщиной, но не это смущало польских политиков. Основная проблема состояла в том, что претензии Короны на Киев перекликались с аналогичными притязаниями на древнюю столицу Руси московских правителей. Такое «совпадение интересов» грозило Польше войной с Московией даже в том случае, если бы не удалось присоединить всю Литву. Сомнений добавляли и заявления о том, что Киевщину необходимо защищать от набегов татар, что повлечет немалые затраты. В связи с этим в польском сейме долго спорили о правах Польши на Киев, сенаторы даже соглашались оставить город Литве, колебался и король.

Тем временем истекал срок, установленный для возвращения делегации Великого княжества, и в Люблин прибыл Ян Ходкевич с некоторыми послами. Литовскому обществу трудно было согласиться с разрывом тесных отношений с Польшей, сосуществование с которой продолжалось уже длительное время. В условиях войны с Московией разрыв союза с Короной казался большей бедой, чем частичная утрата суверенитета, а потому приготовления для военного противостояния с поляками были остановлены и литовцы вернулись за стол переговоров. Положение Литвы в тот момент было катастрофическим, части ее территории, выторговывая себе отдельные привилегии, одна за другой переходили под власть Кракова без согласования с властями Вильно. В своем письме Н. Радзивиллу от 31 мая Ходкевич отмечал: «Сердце поражается болью при виде того, что с нами делается, что нас преследует зло с той стороны, от которой мы ждали всякого добра. Литовцы живо присягают: одни хотя и не рады, но должны, другие с распростертыми объятиями». По словам Ходкевича, поляки, видя такой успех, уверяли, что в союзе с Литвой они более не нуждаются, так как вместе с унией им пришлось бы принять на себя обязанность защищать Великое княжество от Московии. Более того, поляки грозили отнять у Литвы Жемайтию и отдать ее Прусскому герцогству. В связи с такой ситуацией, отмечает Малышевский, Ходкевич умолял Н. Радзивилла поспешить в Люблин для защиты Литвы, но гордый магнат-эгоист, не желая подвергнуться ждавшему там литовцев унижению, на сейм не приехал. Вместо канцлера прибыл его племянник Николай Христофор Радзивилл Сиротка, который тут же принес присягу Короне на своих подляшских владениях. Основная тяжесть борьбы за сохранение самостоятельности Литовского государства легла на плечи жемайтского старосты, администратора Ливонии Яна Ходкевича и немногих его соратников.

Между тем на сейме в Люблине продолжались дискуссии о целесообразности присоединения к Короне Киевщины. Дополнительную интригу внесли волынские делегаты, которые, начиная с 1 июня, перестали посещать посольскую избу. Оказалось, что таким способом волыняне добивались выдачи обещанных привилеев с гарантиями их прав. Степень участия в этой акции Острожского остается неясной, но один из польских сенаторов обратил внимание короля, что Василий-Константин принес присягу только на своих волынских имениях, но не в качестве киевского воеводы. Обострять отношения с Острожским, который предположительно мог стоять за действиями волынских послов, перед принятием окончательного решения по Киевщине было нецелесообразно, и волынянам разрешили, «…самим себе привилей написать, как лучше всего и более правильно понимают». Несколько опережая события, сообщим, что в течение июня волыняне подготовили свои предложения, польские сенаторы пытались внести в них изменения, но Сигизмунд-Август заявил, что он обещал русинам гарантировать их права и привилей, на котором задним числом поставили дату 27 мая 1569 г. получил приемлемую для Волыни и Брацлавщины редакцию. Полученный при составлении волынского привилея опыт был учтен при подготовке соответствующего привилея для Киевского воеводства, так как по содержанию они совершенно одинаковы.

В разгоревшихся в польском сейме спорах о целесообразности присоединения Киевщины постепенно брали верх желающие завладеть плодородными землями Поднепровья. Скептиков, по словам О. Русиной, убеждали, что Киев является «воротами» Волыни и Подолья и «…если он будет находиться в руках литовцев, не стоит и надеяться, что они смогут его защитить». Также указывалось, что присоединение Киевского воеводства станет мощным средством давления на упрямых литвинов, не желавших соглашаться с инкорпорацией всего Великого княжества. 1 июня стало известно, что основной противник короля литовский канцлер и виленский воевода Н. Радзивилл Рыжий капитулировал, присягнув Короне на своих имениях в Подляшье и Волыни. В тот же день принес присягу в качестве брацлавского воеводы и владельца подляшских и волынских земель князь Роман Сангушко. Тем не менее, дискуссии в польском сейме относительно Киевщины продолжались еще два дня. Заметим, что в отличие от той же Волыни обсуждение судьбы Киевского воеводства происходило без присутствия его послов. Единственным представителем Киевщины на сейме был князь В.-К. Острожский, который вряд ли активно возражал против ее отторжения от Литвы.

4 июня большинство польских сенаторов высказалось за инкорпорацию Киевского воеводства, включая Киев, Черкассы, Канев, Белую Церковь, Остер, Любеч, Овруч. Под вопросом оставалось переподчинение Мозыря, но это не помешало Сигизмунду-Августу отдать приказ коронному канцлеру объявить о присоединении Киевщины к Польше. На следующий день Я. Ходкевич подал протест на это решение, но на него уже никто не обратил внимания. 6 июня 1569 г. появился привилей короля об инкорпорации Киевского воеводства. В тот же день, по приказу Ягеллона князь Острожский принес присягу в качестве киевского воеводы, что было истолковано как получение согласия местных властей и шляхты. Ему же был вручен королевский привилей о включении Киевщины в состав Короны.

Таким образом, все будущие украинские земли, принадлежавшие ранее Великому княжеству Литовскому, оказались в составе Польского королевства. Под властью Вильно остались земли этнических литовцев, будущие белорусские территории, включая некогда принадлежавшие Галицко-Волынскому княжеству Берестейщину и отрезанный от Киевщины Мозырь, а также Ливония. Неосмотрительно предпринятый демарш 1 марта обернулся для Литовского государства тяжелейшими последствиями, в результате которых Великое княжество, без какой-либо войны потеряло по воле собственного монарха более половины своей территории. В таком «урезанном виде» Литва и должна была заключать соглашение с Польшей о новой унии.

Анализируя причины столь легкого и быстрого завладения поляками огромных территорий юго-западной Руси, М. Грушевский отмечал, что Литва, «…пришла к тому времени в полный упадок, а украинские магнаты, в конце концов, не видели причин держаться Литвы, во что бы то ни стало». В силу обстоятельств, о которых мы уже неоднократно упоминали, инкорпорация Волыни, Брацлавщины и Киевщины не вызвала открытого сопротивления местной знати, надеявшейся получить не только права и вольности польской шляхты, но и дополнительные гарантии сохранения своего положения, титулов и веры. И такие гарантии действительно были даны. В привилеях об инкорпорации Волынского, Брацлавского и Киевского воеводств, в которых было указано, что они присоединяются к Польскому королевству как «равные к равным, свободные к свободным», содержались предостережения относительно целостности их территорий и нерушимости местных обычаев. Благородному сословию гарантировалась сохранность всего имущества и имущественных привилегий, уравнение в правах со шляхтой Короны и освобождение от налогов в пользу Литовского государства. Взамен вводилась обычная для польской шляхты плата в размере двух грошей с обрабатываемой волоки, а для бояр путных — один грош с дыма. Подтверждались «древние границы» перечисленных воеводств и сохранение сложившейся системы институтов шляхетского самоуправления и судебно-административных органов. Основой законодательства оставался Литовский статут, за исключением его второго раздела «Об обороне земской», который противоречил коронному праву относительно вольностей благородного сословия. В публичном документообороте гарантировалось сохранение русинского языка: «По всем нашим королевским и земским надобностям письма к ним (русинам — А. Р.) нашей Коронной канцелярии должны писаться и посылаться на вечные времена не каким-то другим, а только лишь руским письмом». Все должности в местных органах управления, равно как и льготы, должны были предоставляться только жителям соответствующей территории без оглядки на вероисповедание.

В части сохранения особого статуса князей в привилеях специально отмечалось: «Также обещаем сохранять в старинном почете и достоинстве, что присущи им с древнейших времен и по сей день, всех княжат, которые живут в Волынской (соответственно и в Киевской — А. Р.) земле, а также их потомков как римской, так и греческой веры, и обязуемся возвышать их на уряды согласно чести и достоинства каждого на основании нашего собственного выбора, не учитывая артикулов Коронного статута, которые касаются князей». Еще одной уступкой князьям стало сохранение за ними права выступать на войне с собственными отрядами. В разделе, регулировавшем воинскую службу знати новоприсоединенных воеводств, гласящем «на войну все паны и жители… должны выставлять свои отряды в соответствии с обычаями Короны», о князьях просто «забыли» упомянуть, что дало им возможность сохранить свои надворные войска. Конечно, эти нормы принципиально противоречили обычаям Польского королевства, где одной из главных основ благородного сообщества был принцип его тотального равенства, но такова была плата поляков за приобретение русинских земель.

В целом, по мнению ученых, предоставленные инкорпорационными привилеями гарантии обеспечивали населению Волынского, Брацлавского и Киевского воеводств культурно-административную автономию в составе Польши и весь вопрос был в том, насколько власти Кракова будут соблюдать такую автономию на практике. В этой связи особое значение приобретало то обстоятельство, что автономный статус русинских земель гарантировался законом. Нарушение данного статуса новой центральной властью означало бы нарушение законодательства, что неизбежно привело бы к обострению польско-русинских отношений.

* * *

По завершению процесса инкорпорации Подляшья, Волыни, Брацлавщины и Киевщины настало время решать проблему присоединения к Польше самой Литвы, а точнее оставшейся ее половины. В отсутствие канцлера Н. Радзивилла защитниками литовской независимости выступали Ян Ходкевич, О. Волович и прибывшие с ними послы. 7 июня жемайтский староста выступил с речью перед польским сеймом и королем, в которой упрекал поляков за отторжение от Литвы нескольких воеводств. По описанию Малышевского на предложение краковского епископа Ф. Падневского признать инкорпорацию свершившимся фактом и начать работу над привилеем об унии, Ходкевич с горечью ответил, что не знает, «…какая-то будет уния, когда мы видим, что уже теперь между вами в сенате сидят литовские сенаторы. Вы уже обрезали нам крылья». По его просьбе польская сторона передала литовцам свой проект унии, предусматривающий поглощение Короной Литвы. Через несколько дней, литовская сторона вернула проект со своими замечаниями, предложив убрать из предисловия слова, которые позволяли трактовать их как мятежников; сохранить государственные печати обеих стран, общие сеймы проводить поочередно в Польше и Литве; оставить Ливонию в составе Великого княжества и т. д. Король и сенаторы были склонны согласиться со многими предложениями литвинов, но радикальное большинство посольской избы требовало безусловного принятия литовской стороной предложенного проекта.

Последовавшие затем крайне утомительные для обеих делегаций переговоры сводились к попыткам литовцев «сохранить хоть что-нибудь из атрибутов прежней независимости», которые разбивались о диктат уверовавших в свою победу поляков. Польские ораторы приводили один за другим старые договоры и привилеи, формулировки которых далеко не всегда совпадали, а Ян Ходкевич умело используя это обстоятельство, делал упор на Мельницко-Петроковский акт 1501 г. в его литовской интерпретации. «Этими постулатами, — пишет Гудавичюс, — он замаскировал основные требования, которые был намерен представить как редакционные поправки к продиктованному поляками варианту». Жемайтский староста всячески защищал принципы отдельной присяги монарха Великому княжеству и созыва общих сеймов попеременно в обеих странах, но при этом, не привлекая особого внимания оппонентов, старался получить их согласие на подтверждение законов объединенного государства двумя печатями. В сочетании с сохранением высших литовских должностей, из-за чего не было серьезных разногласий, наличие у Литвы отдельной печати воспринималось бы как признак ее реальной государственности. По мнению Ходкевича одна печать означала бы одно государство, которое именовалось бы Польшей, и ради, несущественной, казалось бы, договоренности о двух печатях, он отказался и от отдельной присяги монарха и от отдельного литовского сейма.

Внешняя уступчивость литовцев помогла сторонам найти общий язык, и Сигизмунд-Август вместе с польским сенатом согласились на две печати. Кроме того, по словам Гудавичюса, «…они уже не шарахались от идеи двустороннего заключения актов об унии». Еще одной победой Ходкевича стало то, что подготовленный польским сенатом подчеркнуто окончательный проект соглашения об унии, внешне не содержавший особых уступок, делал упор на Мельницко-Петроковский акт 1501 г. Полякам эта уступка не казалась существенной, а литвинам она позволяла толковать расплывчатые формулировки данного документа в свою пользу. Достигнуто было соглашение или его видимость и по другим вопросам, в результате норма о двух государственных печатях вошла в проект наравне с декларацией о «едином теле», означавшей, по мнению поляков, что будущий союз заключается на их условиях.

Важнейшую роль в достижении договоренности между сторонами сыграла примирительная позиция Сигизмунда-Августа, стремившегося быстрее завершить изнурительную работу. Ученые отмечают, что в июне 1569 г. Ягеллон работал не жалея своих сил. По описанию Малышевского, во время заседаний польских сенаторов в одном зале, а литовских в другом, король попеременно ходил то в один, то в другой зал, переговаривался то с той, то с другой стороной, посылал ответы членам посольской избы, которые, ожидая результатов переговоров в нижнем зале, не переставали высказывать нетерпение и напоминать королю и сенаторам, чтобы не уступали литовцам. «Особенно тяжки, — пишет далее Малышевский, — были для короля последние дни таких переговоров 24 и 25 июня, когда он провел в них раз около 6, другой и более того часов, так что от утомления почувствовал себя дурно». Во время обсуждений Сигизмунд-Август обещал литвинам устранить из привилея указание на их мятежность, проявлял к ним благосклонность, обещал защиту и т. п. Наконец, Ягеллон достиг цели, и литовцы, «…в свою очередь, также истомленные и щадившие короля, решились согласиться на унию, принесть присягу ему, передав на волю короля, как все дело унии, так и саму привилегию на нее, имевшую окончательно определиться после присяги, какую со своей стороны обещали дать и поляки». Однако камнем преткновения оставалась позиция посольской избы, которая не соглашалась с сохранением двух печатей. Продолжались споры и из-за Ливонии, которую поляки хотели забрать себе. Тактика, позволившая литовцам добиться некоторых уступок со стороны сената и монарха, более не срабатывала, требовался особый, завершающий шаг.

К назначенному на 28 июня общему заседанию сейма, литвины подготовились очень тщательно. Зная, что это их последний шанс, делегаты заранее обсудили и отрепетировали речь, с которой должен был выступить Ходасевич, что позволило добиться сильнейшего эмоционального воздействия на слушателей. В прочувствованном, составленном в лучших ренессансных традициях выступлении, жемайтский староста подчеркивал ответственность делегации Великого княжества перед будущими поколениями литовцев. Признавая, что у делегации нет иного выхода, Ходкевич обещал во имя согласия с поляками не затрагивать спорных вопросов о Ливонии и о двух печатях, но высказал это такими словами, которые не содержали прямого отказа от права вернуться к указанным проблемам снова. В завершении своей речи, понимая историческое значение момента, жемайтский староста обратился непосредственно к Сигизмунду-Августу со словами: «Нам уже не к кому обратиться за помощью, разве только к Богу и к Вам, милостивый государь наш, как защитнику наших прав и Божию помазаннику. Приносим вам нижайшую просьбу так привести к концу это дело, дабы оно не влекло за собой порабощения и позора нам и потомкам нашим. Будьте сами стражем и умирителем этого дела, и если вы его совершите в любви, то это будет для нас величайшей от вас милостью. Мы теперь доведены до того, что должны с покорной просьбой пасть к ногам вашего величества». После этих слов вся литовская делегация со слезами на глазах опустилась перед королем на колени, а Ходкевич продолжал: «Именем Бога умоляем тебя, государь, помнить нашу службу, нашу верность тебе и нашу кровь, которую мы проливали для твоей славы». Эффект этой сцены был так силен, что, по свидетельству дневника Люблинского сейма, плакали даже многие польские сенаторы.

Не меньшее впечатление просьба литовцев произвела и на Ягеллона. Гудавичюс пишет: «Сигизмунд-Август был потрясен: несчастная родина любимой Варвары протягивала к нему руки, словно сама Варвара с ложа, ставшего ее смертным одром». В своем ответном слове прослезившийся король, заявил: «Я не веду ваши милости ни к какому принуждаемому повиновению. Мы все должны повиноваться Богу, а не земным повелителям». Это было решающее мгновение, в стене, о которую разбивались все усилия литовцев, возникла трещина. Делегатам Литвы позволили взять проект для редакционной доработки. Получив такую возможность, литвины сумели найти нужные слова и внесли незначительные на первый взгляд, но решающие по сути изменения. Детали были согласованы при активном участии короля, который работал непрестанно, изо дня в день. «Есть, — говорил Ягеллон, — большие дела, которые должны сохраняться на протяжении веков, и они требуют долгих размышлений и хорошего совета». Прежнего варианта, предусматривавшего безусловное поглощение Великого княжества Польшей, удалось избежать. Но, несмотря на настойчивые просьбы литовцев, инкорпорированные в состав Польши русинские территории, так и не были возвращены. Не согласился Сигизмунд-Август и с предложением дополнить избрание нового монарха отдельным церемониалом присяги в Вильно, и не стал менять текст своего отказа от наследственных великокняжеских прав в пользу Короны. Осознав, что достигнут максимально возможный компромисс с Ягеллоном и поляками, литовцы были вынуждены согласиться с доработанным проектом союзного договора.

* * *

1 июля 1569 г. акт об унии между Польским королевством и Великим княжеством Литовским был торжественно подписан. Стоя впереди, со шляпой в руке среди группы духовенства, король Сигизмунд-Август выслушал присягу верности от каждого, кто подписывал акт, в том числе и от князя В.-К. Острожского. На акте Люблинской унии подпись Василия-Константина стояла четырнадцатой после семи католических прелатов и шести польских воевод, в том числе и его недруга серадского воеводы А. Лаского. После завершения церемонии подписания и присяги король повел всех присутствовавших в церковь святого Станислава, встал перед алтарем на колени и громким голосом запел католический церковный гимн «Те Deum laudamus» («Тебя, Боже, хвалим»). Ягеллон имел право быть довольным собой и благодарить Господа — главное дело его жизни было благополучно завершено. Извещая об этом событии Хроника Литовская и Жмойтская отмечала: «Ун?я, албо зедночене Полщи з Литвою. Року 1569. Был сейм валный в Люблин?, на котором скончилася у нiш, або зедночене короны Полской з Великим князством Литовским; Волынь, тежь и Киевское воеводство до Короны прилучено, любо того многие панове литовские боронили».

Согласно акту Люблинской унии провозглашалось слияние Польши и Литвы в одно неделимое тело, одно государство «двух народов» Речь Посполитую, составляющую единое общее благо. Главой нового государства провозглашался избираемый сеймом монарх, который короновался как польский король и великий литовский князь. Вводились общие сенат и сейм, созываемые на польской территории, но каждая сторона сохраняла отдельную административную и финансовую систему, законодательство, войско, казну, монету и герб. Заключение договоров с иноземными государствами и дипломатические отношения с ними осуществлялись от имени Речи Посполитой. Одним актом монарх должен был подтвердить права и вольности, но относились они не к «единому телу», а к «двум народам и государствам». О скреплении печатями грамоты, подтверждавшей права и вольности, не было сказано ничего, что позволяло различные толкования. Курс валют должен был быть уравнен, но изъятие литовских денег из оборота не предусматривалось. Подданным гарантировалась свобода поселения в обеих странах без каких-либо правовых ограничений. Экзекуция бывших монарших владений в Литве не применялась, но король должен был прекратить раздачу своих владений. Те же имения, которые в силу разных причин будут переходить к государю в дальнейшем, он мог раздавать как польской, так и литовской знати, а отвоеванные у московитян имения возвращать их прежним владельцам. В целом, делает вывод Гудавичюс, важнейшие постулаты унии, «…были приспособлены для сохранения государственности каждой из стран. Поэтому там, где была предусмотрена общность, она фактически означала дуализм. Таковыми были формулировки, предполагающие совместное заключение договоров, назначение общих послов». Таким образом, благодаря отчаянным усилиям делегации Ходкевича литовцам удалось сохранить за лишенным южных воеводств Великим княжеством большую часть своего государственного суверенитета. Вместо задуманной поляками унитарной формы государственного устройства Речь Посполитая стала одной из немногих в истории цивилизации стран с конфедеративным устройством.

После провозглашения унии заседания Люблинского сейма продолжались еще несколько дней, поскольку следовало решить ряд существенных вопросов. В частности было определено, что Пруссия является собственностью Короны, а Ливония, где продолжалась война, будет управляться совместно. Одобрил сейм и целый ряд налогов с подданных Речи Посполитой, которые должны были пойти в первую очередь на военные цели. Кроме того, 19 июля Сигизмунд-Август по просьбе литовской делегации издал акт, в котором Польская корона провозглашалась собственностью польского и литовского народа, и признавалось право Литвы изменить акт унии по согласованию с Польшей. Изданием этого акта были смягчены наиболее болезненные для Великого княжества положения унии. Литовцы пробовали вновь опротестовать отторжение южных воеводств, но добились только того, что 6 дополнительном акте унии от 11 августа 1569 г. появился пункт о «возвращении» Подляшья, Волыни, Брацлавщины и Киевщины в состав Польши. Следовало еще определиться с процедурой проведения выборов, созданием общей казны, подготовкой к судебной реформе и рядом других проблем, но 12 августа сейм прекратил свои заседания и стал разъезжаться. Напрасно Ягеллон, стремясь удержать участников сейма, заявлял: «Вы видите, что я уже слуга смерти не меньшей мерой, чем ваших милостей. Если вы не прислушиваетесь к моим словам, тогда и мой труд, и ваш обернется на нет». Его уже не слышали; польские и литовские послы покидали город. После семи месяцев напряженных и драматичных заседаний, выполнив свою главную задачу — создание государства «двух народов» Речь Посполитую — Люблинский сейм 1569 г. завершил свою работу. Одновременно закончился и литовский период в истории украинского народа.