Глава XXVIII. Собор Киевской и Галицкой митрополии 1509 г.

Помимо мятежа братьев Глинских и войны с Московией, ставших основными событиями первых лет правления Сигизмунда в Литве, новый монарх уделял внимание множеству проблем в Польском королевстве. В июне 1509 г. в ходе очередного обострения польско-молдавских отношений войска господаря Богдана III вторглись в Руское воеводство. После неудачного нападения на Каменец-Подольский молдаване три дня штурмовали Львов, подвергая город артиллерийскому обстрелу, а затем разорили Рогатин и уничтожили там местный гарнизон. В августе 20-тысячная польская армия под командованием гетмана Н. Каменецкого, нанося ответный удар, опустошила Черновцы, Хотын и ряд молдавских поселений. В начале октября при переправе через Днестр Каменецкий нанес жестокое поражение войскам Богдана III, и к концу года стороны подписали мирное соглашение. В том же 1509 г. Сигизмунд одержал еще одну, на этот раз дипломатическую победу, заключив договор о мире с Османской империей. Таким образом, Ягеллону удалось существенно уменьшить угрозу на южном фланге подвластных ему стран.

Заметим, что при решении некоторых проблем, таких как плачевное состояние литовской казны, Сигизмунд кардинально менял курс короля Александра. При решении же других проблем, таких, как взаимоотношения властей Литвы и Польши с православной церковью, младший Ягеллон полагал необходимым продолжать политику своих предшественников. Сигизмунд неизменно подтверждал привилеи, полученные православным духовенством Великого княжества Литовского от прежних монархов и выдавал новые. Митрополит Макарий пишет: «Покровительство, какое оказывал король Сигизмунд православным владыкам, монастырям и церквам, не ограничивалось одним духовенством, но простиралось и на всех православных мирян. Он подтверждал целым областям по просьбе местных князей, бояр, шляхты и всего населения уставные грамоты, данные им еще прежними королями, Казимиром и Александром, и в этих грамотах предоставлял одни и те же права жителям обоих исповеданий, латинского и православного, как гражданские, так и церковные». Кроме того, по мнению митрополита Макария, король последовательно реализовывал принцип равенства между католиками и православными при предоставлении магдебургского права, определяя, чтобы половина «выборных радцев[10]… были римского закона, а другая половина — греческого закона и чтобы из среды радцев ежегодно избирались два бурмистра, также один римского, а другой греческого закона. Этим православные обитатели городов совершенно уравнивались по управлению и суду со своими согражданами-латинянами».

Не стал Сигизмунд препятствовать и назначению нового главы Киевской православной митрополии. Волей судьбы митрополит Иона II, в избрании которого в 1503 г. принимала активное участие великая княгиня Елена, занимал архиерейскую кафедру недолго. Во второй половине 1507 г. Иона скончался и на опустевший митрополичий стол был избран епископ смоленский Иосиф. Еще в 1502 г. во время войны с Московией происходивший из знатного шляхетского рода Солтанов смоленский владыка Иосиф был отмечен королем Александром за верную службу государю. Желая вознаградить православного владыку и возместить ущерб, причиненный Иосифу при осаде Смоленска московскими войсками, Александр пожаловал архиерею три небольших имения. В дальнейшем Иосиф пожертвовал эти имения Супрасльскому монастырю, что было замечено как Константинопольским патриархатом, так и взошедшим к тому времени на литовский престол Сигизмундом. В 1507 г. монарх утвердил указанный дар Иосифа монастырю и пожаловал ему взамен небольшое село. К концу того же года с согласия Сигизмунда смоленский владыка, именуемый в историографии Иосифом Солтаном, был избран Киевским митрополитом под именем Иосиф II. После избрания Иосиф обратился за благословением к Константинопольскому патриарху, а до его получения удерживал за собою Смоленскую епархию и проживал попеременно в Вильно и Смоленске.

Однако покровительство, которое Сигизмунд оказывал «греческой вере» в Литве, совсем не означало, что король внесет изменения в отношения с православной церковью в Польском королевстве. А эти отношения, как мы помним, в значительной мере отличались от порядков, существовавших в Литовском государстве. Несмотря на привилей короля Владислава III от 1443 г. о равенстве православной и католической церквей, исповедовавшие православие русины по-прежнему обладали меньшими правами, чем их католические соотечественники. В Галичине, где по преимуществу проживало православное население, также как и в других польских воеводствах, наиболее важные должности предоставлялись исключительно католикам. Существенно была урезана и власть Киевского митрополита, официально именовавшегося «митрополитом Киевским, Галицким и всея Руси» над организационными структурами православной церкви в Польше. Право патроната мирян и католических священников над православными храмами и монастырями была развито в Короне в значительно большей степени, чем в Литве и с согласия короля зачастую становилось предметом торга между заинтересованными лицами. Даже наместников, через которых Киевский митрополит осуществлял свои полномочия в польских регионах, архиерей не мог назначить самостоятельно. Известно, что в начале XVI в. представители митрополита назначались не главой православной церкви, а местными старостами с согласия короля. Сам Киевский митрополит в вопросе назначения его наместников мог рассчитывать в лучшем случае только на благословление выдвинутых без его участия кандидатов. Все эти дискриминационные в отношении «греческой веры» порядки сложились в Польше задолго до Сигизмунда, и появление в Кракове нового монарха не стало поводом для улучшения положения православия. Более того, в первые годы своего правления Ягеллон даже предпринял некоторые меры по дальнейшему ослаблению влияния Киевского митрополита на подвластные ему структуры в Польском королевстве. По сведениям митрополита Макария, разбирая весной 1509 г. спор между старостой Станиславом Ходечем и Львовским католическим архиепископом Бернардом о праве назначать наместников Киевского митрополита в Галичине, король предоставил такие полномочия архиепископу Бернарду. Таким образом, католический иерарх фактически получил контроль над Львовской православной епархией, и мог влиять через поставленных им наместников на все вопросы ее внутренней жизни.

Безусловно, такое решение короля не могло вызвать одобрения Киевского митрополита. Но представляется маловероятным, чтобы Иосиф II решился на какой-либо протест против действий Сигизмунда. В то время митрополит и его окружение готовили проведение Собора, призванного существенным образом реформировать порядки в православной церкви юго-западной Руси. Прежде всего, речь шла об ограничении уже упомянутого права патроната и усилении роли православных епископов в управлении подчиненных им приходов и монастырей. Как мы помним, именно эту цель преследовал митрополит Иосиф I Болгаринович, добившись в 1499 г. подтверждения королем Александром «Свитка Ярославля». Но прошедшие десятилетие показало необходимость повторного обращения к данной проблеме, поскольку нарушения утвержденных «Свитком Ярославля» правил носили распространенный характер. Пренебрежение к правам православной духовной иерархии демонстрировали не только светская знать обоих вероисповеданий и католические священники, но зачастую и сами монархи, как мы видели на примере назначения наместников митрополита в Галичине. Кроме того, все активнее в делах церкви принимали участие общины и органы самоуправления городов, получивших магдебургию. Неслучайно еще в грамоте короля Александра от 1499 г. в перечне лиц, вмешивавшихся в «церковные справы», фигурировали наряду с князьями, панами и державцами «войтове, бурмистрове и радцы» таких городов.

Тем важнее, с точки зрения руководства Киевской митрополии было напомнить всем причастным лицам о полномочиях православного духовенства и по возможности усилить влияние епископов на управление делами и имуществом «греческой церкви». Конечно, речь не шла о полной ликвидации института патроната светских особ над храмами и монастырями Киевской и Галицкой митрополий или ограничении права литовско-польского монарха покровительствовать православной церкви. Но даже незначительные изменения в отношениях патронов с опекаемыми ими церковными структурами могло вызвать жесткое противодействие не только влиятельных католических кругов, но и таких защитников православия как князь Константин Острожский. Преодолеть сопротивление мощного клана патронов без поддержки короля Сигизмунда было невозможно, а потому при подготовке Собора митрополит Иосиф вряд ли мог позволить себе болезненную реакцию на решения монарха, даже если они касались личных прерогатив архиерея.

* * *

Наряду с вопросом о патронате авторитетных решений Собора ждали и другие аспекты церковной жизни, в которых заметно усиливались негативные процессы. Перечисляя такие явления, православные историки упоминают о неявке отдельных епископов на заседания предыдущих Соборов, об их непокорности митрополиту и занятиях мирскими делами в ущерб интересам паствы, о продажах церковных должностей до того, как умрет занимающий соответствующую должность священник, о безнравственном поведении вдовых священников, которые «имели наложниц и продолжали священствовать, к величайшему соблазну мирян». Распространялись нарушения церковных канонов и среди мирян всех сословий. Нередко крещеные в православие люди вступали в брак без церковного венчания, уклонялись от исповеди и отказывались крестить своих детей. Особую тревогу руководства митрополии вызывали случаи, когда местные власти и население укрывали нарушителей от церковного суда. Известно, что митрополиту Иосифу даже пришлось обратиться к королю Сигизмунду с просьбой воздействовать на власти Смоленска, которые потворствовали нарушителям церковных установлений. Государь внял обращению архиерея и в феврале 1509 г. издал грамоту, в которой предписал местным войтам, бурмистрам, радцам и всем жителям, чтобы они не заступались за сограждан, которые «нехорошо держат свой закон», а выдавали их слугам митрополита. В противном случае нарушители должны были насильно доставляться на церковный суд специально уполномоченным шляхтичем короля.

Таким образом, готовившийся митрополитом Иосифом II и его окружением Собор должен был рассмотреть целый ряд вопросов «о церковных вещех и о исправлении дел духовных». Однако созыв Собора задерживался из-за отсутствия подтверждения полномочий Иосифа Солтана со стороны Константинопольского патриархата. Наконец, после полуторагодичной паузы, ориентировочно в середине 1509 г. Стамбул прислал Иосифу II свое благословление. Возможные сомнения в правомочности избрания митрополита были устранены, и 25 декабря того же года, на Рождество в Вильно открылся представительный Собор Киевской и Галицкой митрополий. Как сообщают источники, в работе Собора принимали участие епископы владимирский и берестейский Вассиан, смоленский Варсонофий, луцкий и острожский Кирилл, полоцкий и витебский Евфимий, туровский и пинский Арсений, перемышльский Антоний, холмский Филарет, а также архимандриты, игумены, простые священники и светские лица. Собор проводился, как отмечает И. Мыцко, при помощи и непосредственном участии крупнейшего православного магната Литвы К. Острожского. С именем Константина Ивановича указанный автор связывает и появление в Остроге незадолго до Собора 1509 г. кафедры православного епископа. По мнению Мыцко, только обладавший особой милостью у Сигизмунда князь Константин мог добиться для своего родного города такого церковно-административного решения. Это предположение украинского историка представляется вполне обоснованным, поскольку материалы Виленского собора являются первыми документами, в которых фигурирует епископ «Лоуцкiй и Острозьскiй», а князь Константин действительно обладал самым большим авторитетом среди лиц, заинтересованных в появлении епископской кафедры в Остроге. Заметим также, что статусом города, в котором находилась кафедра православного епископа, Острог обладал более двухсот лет и утратил его только в 1712 г.

Руководствуясь желанием «утвердить постановленную ими заповедь» участники Собора 1509 г. приняли пятнадцать постановлений, являвшихся в совокупности своеобразной программой преодоления внутрицерковных проблем того времени. В частности было постановлено, что епископы должны в обязательном порядке являться на Соборы, не ставить священников в «чужие» епархии, не принимать священника без отпускной грамоты прежнего владыки, не допускать до церковного общения священников и мирян, отлученных другим епископом. Одновременно Собор решил посвящать на епископство только достойных лиц «по свидетельству и поручительству их духовного отца, а недостойных отнюдь не ставить, если и господарь присылать будет». В целях усиления влияния епископов на рядовое духовенство, Собор запрещал кому-либо служить в церкви без благословения епископа. Также было определено, что светский патрон не может лишать священника прихода без согласия соответствующего владыки, что епископы вправе сами назначать нового священника, если светский патрон в течение трех месяцев не представит кандидата на освободившееся место и что патроны вправе отбирать земли у церквей и монастырей только с разрешения епископа. Собор запретил покупать церковные должности до смерти тех, кто их занимает, монахам и священникам запрещалось покидать монастыри и приходы без позволения высших церковных инстанций, а вдовым священникам и дьяконам не разрешалось служить в церкви в нарушение канона, предписывающего им принимать в случае вдовства монашеский постриг. Тем священнослужителям, кто не подчинился бы решениям Собора, грозило извержение из сана, а в некоторых случаях даже отлучение от церкви. Мирянам запрещалось иметь дома Кормчую книгу под предлогом, что многие из тех, кто обладал такой книгой «не хотели слушаться своих пастырей и думали сами себе быть законом».

Несомненно, главной целью выработанных Виленским собором 1509 г. мер было укрепление власти епископов над духовенством, находившимся под властью светских патронов. При этом был достигнут компромисс с присутствовавшей на Соборе православной знатью во главе с К. Острожским. Но, как мы помним, нарушение прав высших иерархов православной церкви в пользу патронов зачастую происходило по инициативе или с санкции монарха. В связи с этим Собор специально установил правило поведения митрополита и епископов в случае посягательства на их права со стороны государя и магнатов. Митрополит Макарий отмечает, что в последнем, пятнадцатом постановлении Собора было определено: «Если, господарь или какие-либо вельможи и власти будут присылать к митрополиту или епископу, чтобы исполнить их волю и нарушить в чем-либо хотя одно из положенных нами соборне определений, то никому из нас на то не дерзать, а всем нам съехаться, на собственный счет, к митрополиту и бить челом господарю и непоколебимо стоять, чтобы закон нашей православной веры не был нарушен». В случае если кто-нибудь из присутствовавших на Соборе или назначенных в дальнейшем церковных пастырей нарушил бы эту заповедь, то тех надлежало лишать сана.

На первый взгляд высказанное митрополитом Иосифом и епископами намерение «непоколебимо стоять» против воли государя, может показаться призывом к неисполнению и даже сопротивлению решениям высшей светской власти. Однако на самом деле, ни о каком бунте отцов церкви против действий монарха не могло быть и речи. Покровительство литовско-польского государя над «греческой церковью» подразумевало не только утверждение архиерея и епископов в их должностях, но и решение множества иных вопросов церковной жизни. Красноречивой демонстрацией «значимости» проблем, которыми с подачи высшего православного духовенства приходилось порой заниматься великому князю и сейму могут служить жалобы владыки Евфимия, рассмотренные властями Литвы спустя два года после завершения Виленского собора. В одной из них епископ полоцкий и витебский Евфимий жаловался на митрополита Иосифа, который в отличие от своих предшественников, не называл его в своих грамотах архиепископом. В другой Евфимий обвинял епископа владимирского и берестейского Вассиана в том, что тот желает сидеть на Соборах выше него. Обе жалобы были рассмотрены Сигизмундом в присутствии сейма и после опроса всех заинтересованных сторон и свидетелей, король вынес решения в пользу владыки Евфимия.

Конечно, описанный нами «суд» можно рассматривать только как пример тщеславия одного из православных епископов. Однако для нашего исследования он более важен в качестве иллюстрации степени участия литовско-польских монархов в делах «греческой церкви». Католический государь издавна являлся высшей инстанцией при рассмотрении множества проблем Киевской и Галицкой митрополий. Нередко и само православное духовенство, обращаясь, подобно епископу Евфимию к монарху с жалобами и обращениями самого различного характера, способствовало дальнейшему расширению полномочий монарха. В таких условиях любая конфронтация с правителем неизбежно привела бы к параличу внутренней жизни православной церкви. Поэтому-то решения, «единоумно и единодушно» принятые участниками Собора 1509 г. ни в коей мере не были направлены против высшей государственной власти Литвы и Польши. А выраженное в них намерение «непоколебимо стоять» против воли государя предполагало, по мнению Б. Н. Флори, всего лишь «моральное увещевание монарха в случае нарушения им соборных постановлений». От себя добавим, что для лиц, занимавших духовный сан «моральное увещевание» являлось единственно возможным, легальным способом борьбы с нарушениями их прав. Но даже такой мирный путь защиты их интересов, мог потребовать от митрополита и владык немалого личного мужества, поскольку «увещевать» надлежало самого короля и могущественных светских патронов. Впрочем, демонстрации твердости характера при реализации установленных Собором правил от православного духовенства могло и не понадобиться. Столь важные решения «греческой церкви» требовали санкции высшей государственной власти, и митрополиту Иосифу еще предстояло убедить короля Сигизмунда в необходимости утвердить принятые Виленским собором постановления. При решении этой задачи архиерей несомненно рассчитывал на помощь князя Константина Острожского, принимавшего непосредственное участие в подготовке решений, направленных на оздоровление обстановки в Киевской и Галицкой митрополиях и укрепление их организационных структур.

* * *

Следующие два года в истории Великого княжества Литовского прошли относительно спокойно. Страна быстро восстанавливалась после мятежа Глинских. Один из главных противников Литовского государства — Московия — в основном соблюдала подписанный договор о мире, хотя, как пишет Карамзин, «…чрез несколько месяцев по заключении оного возобновились взаимные досады, упреки». В то же время разбойные нападения татар продолжались с прежней интенсивностью. Летописи сообщают, что в 1510 г. в ожидании набега крымчаков литовско-польское войско было сосредоточено на Подолье. Узнав об этом, татарская орда численностью около 50 тысяч человек изменила направление движения и, переправившись через Днепр в районе Киева, безнаказанно опустошила окрестности города и некоторые другие земли. Видимо указанный набег не был единственным, поскольку к 1510 г. относятся также сведения о серьезных боях гетмана К. Острожского с татарами на территории нынешней Беларуси. Одновременно продолжалась дипломатическая переписка между Вильно и Бахчисараем: король Сигизмунд жаловался Менгли-Гирею на «перекопских козаков», нападавших на литовские земли, а гетман К. Острожский обращался к хану по поводу обмена пленными. Очевидно, свои меры в ответ на татарские набеги предпринимали и козаки. Неслучайно к 1510 г. относится информация о планах крымского правителя перекрыть Днепр цепями и построить крепость между устьями Днепра и Буга, чтобы отрезать козакам выход в Черное море.

В тот же период властям Польского королевства приходилось уделять все большее внимание взаимоотношениям с Тевтонским орденом. Летом 1510 г. в Познани при посредничестве представителей германского императора Максимилиана Польша начала переговоры с Орденом, великий магистр которого по-прежнему уклонялся от присяги королю. Но вскоре после начала переговоров Сигизмунд понял, что за спиной решительно Настроенных крестоносцев стоит двор германского императора, и прервал переговоры. Попытка привести к присяге непокорного вассала закончилась неудачей, а напряженность в отношениях между поляками и тевтонами еще более возросла. В декабре того же года великий магистр Фридрих фон Заксен скончался, так и не присягнув польскому королю, но и не добившись расторжения Торуньского договора и возвращения Ордену потерянных земель. Перспектива потери Тевтонским орденом остатков своей государственности и полного подчинения Польской Короне вырисовывалась все отчетливее, и противники такого развития событий предприняли последнюю попытку спасти Орден. По их мнению, рыцарское государство нуждалось в сильном и просвещенном правителе, способном преодолеть тяжелый кризис и противостоять территориальным и политическим притязаниям поляков.

Выбор пал на двадцатилетнего Альбрехта фон Бранденбург-Ансбахского, сына маркграфа Бранденбургского Фридриха Гогенцоллерна и старшей сестры короля Сигизмунда Софии. Воспитанный в традициях рыцарской чести и славы, проявивший мужество в итальянском походе императора Максимилиана, молодой Гогенцоллерн к тому моменту не состоял в Тевтонском ордене и не принимал монашеского обета. Однако это обстоятельство не стало преградой для его избрания, поскольку выбор кандидата на пост великого магистра определялся, прежде всего, политическими соображениями. В Ордене рассчитывали, что благодаря тесным семейным связям Альбрехта с польским королем, ему удастся если не аннулировать Торуньским договор, то хотя бы смягчить его условия. В свою очередь, императорский двор делал ставку на желание Альбрехта избавить Орден от вассальной зависимости от Польши, и видел в нем потенциального союзника в борьбе против Сигизмунда. Поддержали избрание Альбрехта и король Венгрии и Чехии Владислав II, и герцог Саксонский (брат умершего великого магистра Фридриха), и естественно весь дом Бранденбургских Гогенцоллернов. Против выступил только король Сигизмунд, но, благодаря мощной поддержке в Ордене и при европейских дворах 13 февраля 1511 г. Альбрехт был избран великим магистром Тевтонского ордена и принял обет крестоносца. Вскоре после избрания молодой магистр выказал свою решимость не соблюдать условия Торуньского договора и не присягать польскому королю. В ответ Сигизмунд направил племяннику суровое предупреждение, что в случае отказа Альбрехта от присяги Польша начнет войну против Ордена. Перспектива скорого конфликта с Польским королевством вызвала роптание среди подданных великого магистра, надеявшихся на мирное решение проблемы. Рассчитывать на их поддержку было нельзя, и Альбрехт вступил в долгую дипломатическую борьбу с Сигизмундом, под прикрытием которой вел тайную подготовку к войне с поляками.

Сам король Сигизмунд использовал мирные годы для улаживания своих семейных дел. С момента вступления младшего Ягеллона на литовский и польский престолы прошло около четырех лет, а король по-прежнему не был женат. Проблема отсутствия у монарха законного наследника, грозившая непредвиденными последствиями в случае его кончины, все больше волновала знать обеих подвластных Сигизмунду стран. Особую тревогу вызывало то обстоятельство, что недавно могучая династия Ягеллонов располагала к тому времени только двумя взрослыми представителями: королем Венгрии и Чехии Владиславом II и королем Польши и великим литовским князем Сигизмундом. При этом у старшего Ягеллона единственный наследник появился только в 1506 г., что позволило отчасти снять напряжение в вопросе престолонаследия в Венгрии и Чехии. Но это никак не решало аналогичную проблему в Польском королевстве и Великом княжестве Литовском. В связи с этим мартовско-апрельскому сейму в Петрокове 1509 г. даже пришлось высказать пожелание, чтобы Сигизмунд женился и дело, казалось бы, стронулось с мертвой точки. Король отдалил от себя Тельничанку. Через подставных лиц Катаржине был куплен каменный дом в Кракове и Сигизмунд устроил ей выгодный брак с представителем одного из знатных польских родов 58-летним освенцимским старостой Анджеем Костелецким. Ученые гадают, чем руководствовался Костелецкий, давая согласие на этот брак: стремлением сделать придворную карьеру или желанием помочь своему государю в трудной ситуации? Но независимо от мотивов такого поступка Костелецкий с одной стороны получил в благодарность от короля должность коронного подскарбия, а с другой — испортил отношения со своей родней, открыто выражавшей недовольство его браком. Также неясным остается и вопрос о том, действительно ли Сигизмунд порвал все отношения с Тельничанкой или ее муж служил только ширмой для продолжающихся отношений давних любовников?

Уладив ситуацию с Катаржиной, Сигизмунд в том же году отправил в Берлин посольство во главе с канцлером Яном Ласким за одной из немецких принцесс. Однако посольство не успело еще добраться до границы, как король приказал канцлеру вернуться обратно и все договоренйости о браке государя были аннулированы. К вопросу о своей женитьбе младший Ягеллон вернулся только через год. Сложная внутриполитическая ситуация в Венгерском королевстве и усиливающиеся позиции Габсбургов в этой стране требовали от Сигизмунда активных мер по защите своего влияния в соседнем государстве. Наиболее действенным способом решения данной проблемы являлся брак с представительницей одной из влиятельных магнатских группировок Венгрии. Одновременно это позволило бы Сигизмунду решить и вопрос о престолонаследии в Польше и Литве. В связи с этим приблизительно в середине 1510 г. началась подготовка к свадьбе Сигизмунда с Барбарой — юной дочерью воеводы Стефана Заполья, семья которого претендовала на венгерскую корону. Путь к коронации монарха не обладающего «голубой кровью» был проложен в Венгрии еще со времен Матвея Корвина, сына знаменитого воеводы Яноша Xуньяди. Необходимость избрания «национального короля» подтвердил в 1505 г. венгерский сейм, определивший, что в случае смерти монарха из династии Ягеллонов венгры «примут, как господина и короля урожденного венгра». Несомненно, такое решение было направлено против короля Владислава II Ягеллона и его политики династического союза с Габсбургами. Против претензий Габсбургов на трон Чехии и Венгрии выступал и король Сигизмунд. Несколько позднее он откровенно писал своему брату Владиславу: «Не подлежит сомнению, что если допустить немцев к этим королевствам, уже никогда нельзя будет вырвать (Чехию и Венгрию — А. Р.) из их рук».

Влияние семьи Заполья в Венгрии того времени стремительно росло. Сын воеводы Стефана Ян рассматривался как наиболее вероятный кандидат на роль «национального короля». Это обстоятельство и стало решающим при выборе невесты для искавшего сторонников среди венгерской знати Сигизмунда. Со своей стороны, имевшие королевские амбиции Заполья считали крайне важным породниться с одной из правящих династий Европы. Однако ни намерение польского короля жениться на Барбаре, ни согласие семьи невесты, еще не означали, что построенный на далеко идущих политических расчетах брак удастся заключить. Как ни странно, но препятствием могла стать позиция родного брата Сигизмунда, короля Венгрии Владислава II, который должен был разрешить свадьбу своей подданной с польско-литовским монархом. Владислав находился под сильным влиянием императора Максимилиана, а усиление связей Сигизмунда с влиятельной семьей Заполья противоречило интересам Габсбургов. Поэтому при польском дворе была выработана специальная тактика действий, которая вынудила бы Владислава II самому предложить кандидатуру Барбары Заполья в жены брату. При этом из-за опасения происков габсбургских агентов поляки всячески старались избежать преждевременной огласки брачных намерений Сигизмунда. В противном случае под давлением Максимилиана Владислав мог высказаться против свадьбы брата с Барбарой Заполья или отозвать свое первоначальное согласие на этот брак. Решение столь непростой задачи было поручено секретарю Сигизмунда краковскому архидиакону Петру Томицкому, хорошо знавшему личного врача короля Владислава II Михаила Гаммеля.

По описанию Е. Бэсаля, прибыв весной 1511 г. в Буду Томицкий на аудиенции у венгерского короля «. сказал всего лишь, что его господин, Божьей милостью правящий король Сигизмунд, ищет жену, и лучше, если это будет венгерка. Когда он вышел после аудиенции, а Владислав II остался в глубоком раздумье, кого же выбрать, начал действовать доктор Гаммель. Он и подсказал кандидатуру Барбары Заполья. Король Владислав был рад тому, что кто-то освободил его от хлопот размышлений и выбора; он и сам, наверняка, поверил в то, что это он лично выбрал невесту для своего возлюбленного брата. Он объявил об этом Томицкому. Дела продвигались согласно ожиданиям поляков». К декабрю брачный контракт был составлен и в начале 1512 г. представительная польская делегация выехала за невестой. Очевидно, на этой стадии скрыть приготовления к свадьбе было уже невозможно, и сведения о намерении Сигизмунда жениться достигли Вены. В Краков спешно прибыло посольство Максимилиана с предложением руки одной из «пригожих лицами» герцогинь Мантуи, являвшихся родственницами германскому императору. Однако Сигизмунд поблагодарив Максимилиана в лице его послов за «душевное волнение и за такую заботливость» дипломатично отписал императору, что «ныне намерения и воля его уже обращены в иную сторону». Запоздалое контрнаступление Вены по делу женитьбы польско-литовского государя потерпело неудачу, а в Вавельском замке активно готовились к приему невесты короля.

В начале февраля 1512 г. в сопровождении матери, брата Яна и 800 всадников Барбара Заполья прибыла в расположенную под Краковом деревню Моравицы. Из-за больших снегов и морозов государь выехал навстречу своей невесте в карете, а не верхом, как полагалось бы настоящему рыцарю. Однако солидный возраст Сигизмунда, а главное известная любовь к удобствам позволили ему пренебречь правилами рыцарского этикета. Венчание молодых и коронация новой королевы Польши состоялись 8 февраля. После богослужения, проведенного архиепископом Гнезненским Я. Ласким и свадебной речи папского легата Я. Стафелиуса, на которых присутствовали «наиболее могущественные мужи Королевства с их супругами» начались свадебные пиры, турниры и раздача подарков гостям. Известно, что в момент свадьбы Сигизмунду исполнилось 45 лет, а юной Барбаре только 17, но королевская чета, по словам польских историков идеально подходили друг другу. Бодрый, дышащий здоровьем и силой король по природе своей был добродушен, терпим и набожен. Хорошо воспитанная, владевшая немецким и немного польским языком Барбара обладала схожими чертами характера. К тому же она была слишком молода, напугана быстрыми переменами в ее жизни, и чрезвычайно предана идеалам христианской покорности и любви. М. Бельский отмечает, что «по великой ее набожности, к королю супругу, вере и смирению, и ко всем людям несказанной доброте и человечности… и по всяческим достоинствам, должны были ее все люди возлюбить». Обычная для династических браков того времени разница в возрасте помогла Сигизмунду по достоинству оценить душевные качества Барбары, и он влюбился в свою молодую супругу.

Несомненно, добрым чувствам короля по отношению к молодой жене способствовало и то обстоятельство, что за Барбарой он получил огромное приданое — 100 тысяч золотых червонцев. Обычно выплату такого приданного могли себе позволить только могущественные Габсбурги, и семье Заполья пришлось напрячь все свои возможности, чтобы набрать оговоренную сумму. Налоги, получаемые от 72 городов и замков, доходы от семиградских золотоносных шахт и военная добыча, наконец приданное, накопленное для умершей младшей дочери — все было направлено на то, чтобы столь важный для Заполья брак состоялся. Дорого обошлась и королевская свадьба — 34 365 золотых, но Сигизмунду не пришлось изыскивать эти средства в королевской казне. Все расходы покрыл богатейший мещанин Ян Бонер, за что получил шляхетское достоинство и положение одного из главных финансовых советников короля. А сам Ягеллон, не желая расставаться с юной женой даже на короткое время, в последующие два года брал Барбару во все свои поездки.

* * *

В период подготовки к свадьбе короля Сигизмунда в семье великого литовского гетмана Константина Острожского произошло радостное событие — родился сын Илья. Но, как и предыдущие изменения в личной жизни великого гетмана появление наследника не стало поводом для длительного пребывания князя вдали от основных политических событий. Известно, что с 1511 г. князь Константин стал исполнять обязанности каштеляна Виленского замка, что само по себе предполагало достаточно частое пребывание гетмана в столице. В том же году вместе с другими аристократами Острожский ходатайствовал перед королем об освобождении А. Гаштольда, А. Ходкевича и других знатных особ, арестованных два года назад по подозрению в сотрудничестве с Михаилом Глинским. Избегая излишней концентрации власти в руках одной группы магнатов, Ягеллон благосклонно отнесся к ходатайству и в мае 1511 г. по решению Берестейского сейма опальный вельможа и его сторонники получили свободу. Одновременно сейм создал комиссию во главе с К. Острожским для рассмотрения спора между А. Гаштольдом и Н. Радзивиллом Младшим, что собственно и было истинной причиной ареста указанных лиц. Так Константин Иванович оказался в эпицентре борьбы двух группировок высшей знати, которая после освобождения Альберта Гаштольда возобновилась с прежней силой. Со временем и сам великий гетман превратится из арбитра, призванного урегулировать конфликт среди литовской аристократии в одного из непосредственных его участников.

Принимая активное участие в политической жизни страны, Константин Иванович не забывал заботиться ни о делах православной церкви, ни об увеличении собственного состояния. В период работы того же Берестейского сейма 1511 г. Острожский получил от короля грамоту с разрешением восстановить в Вильно сильно поврежденный несколько лет назад при строительстве городских укреплений митрополичий Пречистенский собор. В дальнейшем гетман полностью перестроит собор в готическо-византийском стиле, с возведением большого купола посредине и четырех башен по углам храма. Там же в Берестье князь испросил у Сигизмунда привилей на владение замком и городом Степань (с правом проведения двух ярмарок), Золочева, Подолян и Горбакива. Степань, принадлежавшая некогда деду его жены Ю. С. Гольшанскому, переходила к Острожскому на вечные времена вместе с трактирами, боярами, слугами путными, мещанами и данниками. Одновременно гетман выхлопотал у короля решение о том, что бояре, владевшие имениями Городец, Тутовичи и Лушче должны отбывать повинности в пользу степанского замка. Еще одним актом Ягеллон подтвердил принадлежность гетману всех владений, полученных его отцом, братом и самим князем, а также удостоверил правомочность связанных с этими владениями привилегий: проведение двух ярмарок в Остроге, получение пошлины с купцов и продажи соли в Турове, ярмарку и пошлину в Полонном, две ярмарки и пошлину в Дубно и других.

Отметим, что, подписывая 18 июня 1511 г. привилей о пожаловании великому гетману Степани и других владений, Сигизмунд в очередной раз подчеркнул, что князь Острожский, как и во времена королей Казимира и Александра «горла своего напротивъку неприятелей наших для нас, пана своего, втратити не лютовал… што ж звык чынити и до нинешнего дня, николи не переставаючы». Упоминание в королевском акте обычая великого гетмана «горла своего напротивъку неприятелей» не жалеть не было случайным, поскольку пятью днями раньше сейм принял решение отпустить К. Острожского со своих заседаний «ку обороне отьчизных панств нашых». Вероятно, уже 22 июня Константина Ивановича не было на сейме, поскольку рассмотрение иска князя А. М. Сангушко по поводу захвата Острожским имения его жены было отложено до возвращения гетмана «со службы». Поспешность, с которой князь Константин покинул Берестье, объяснилась новым вторжением крымских татар. Очевидно, нападение было достаточно опасным, поскольку, отпуская главнокомандующего, сейм вновь подтвердил его чрезвычайные полномочия в отношении войска и шляхты. Однако каких-либо деталей боевых действий летом 1511 г., кроме общих указаний на значительные бои Острожского с татарами в Беларуси, нам обнаружить не удалось. Остается только констатировать, что война со «степью» на землях юго-западной Руси стала в те годы повседневным явлением, а Константин Иванович непосредственно участвовал в ней на протяжении всей своей военной карьеры.

Следует также указать, что частое пребывание в войсках не мешало гетману Острожскому влиять на происходившие в Великом княжестве события. К примеру, 2 июля 1511 г. в ходе продолжавшего работу Берестейского сейма король Сигизмунд рассмотрел ходатайство отсутствовавшего князя Константина и митрополита Иосифа о подтверждении древних прав православного архиерея и владык на управление епархиями и церковный суд без вмешательства светской власти. По описанию митрополита Макария, в подтверждение ходатайства Иосиф II и епископы «положили пред королем грамоты его предка Витовта, отца Казимира и брата Александра, пожалованные в свое время для подтверждения этих прав». Рассмотрев представленные документы, Сигизмунд подписал грамоту, в которой подтвердил полномочия Киевского митрополита «…держать в своей власти все церкви греческого закона в нашей отчине и управлять ими; давать им, по святым правилам, епископов, архимандритов, игуменов и всякий священнический чин греческого закона; судить и рядить как духовных, так и светских и виновных карать и вообще отправлять всякие духовные дела по уставам соборной Восточной Церкви совершенно невозбранно; также и епископы, находящиеся под Киевскою митрополиею, имеют судить и рядить и отправлять все духовные дела в своих епископиях, по давнему обычаю».

Кроме того, Ягеллон приказал всем светским лицам независимо от их вероисповедания, чтобы они «…не чинили кривды митрополиту Киевскому и епископам и в церковные доходы и во все справы и суды духовные не вступались». Таким образом, отмечают историки, своим актом от 2 июля 1511 г. король Сигизмунд не только подтвердил вслед за своим братом Александром действие «Свитка Ярославля», но и утвердил все решения Виленского собора 1509 г. Кроме того, отдельные авторы связывают с этим документом отмену в Литве запрета строить и ремонтировать православные храмы. Но, как мы знаем из предыдущего повествования, существование такого запрета, особенно на русинских землях Великого княжества Литовского, вызывает у многих исследователей обоснованные сомнения. А потому его отмену, даже если такой запрет формально и существовал, следует рассматривать как еще одно проявление толерантного отношения Ягеллона к православной церкви, давшего Н. И. Костомарову основания утверждать, что при Сигизмунде и его сыне Сигизмунде II Августе «…все вероисповедания пользовались равенством прав и безусловною свободою». Так или иначе, но после 1511 г. о существовании в Литовском государстве каких-либо законодательных ограничений возводить и ремонтировать православные церкви историки не упоминают.

Получив от государя подтверждение своих расширенных полномочий, митрополит Иосиф не замедлил воспользоваться ими на практике. Уже в декабре 1511 г. архиерей ограничил полномочия православных мещан Вильно в отношении городских церквей. Как отмечает Б. Н. Флоря получение городской общиной литовской столицы самоуправления на основе магдебургского права с одновременным освобождением от власти администрации наместника, стало предпосылкой для попыток общины поставить под свой контроль расположенные на ее территории храмы. Сложность с правовой точки зрения заключалась в том, что указанные храмы находились под великокняжеским патронатом, и это положение с введением магдебургии формально не отменялось. Тем не менее, виленские мещане старались контролировать «свои» церкви и уже при митрополите Макарии (убитом татарами в 1497 г.) описывали в отдельных случаях церковное имущество после смерти священника. Имели место факты поставления священников по просьбе мещан, а также случаи, когда именно городские власти вручали священникам церковные ключи. Таким образом, община Вильно стремилась явочным порядком установить свой патронат над православными храмами и ограничить полномочия священнослужителей по управлению церковным имуществом.

Опираясь на добытые таким способом «полномочия», делегация виленских мещан явилась к митрополиту Иосифу и потребовала, чтобы архиерей держал их в той же чести, в какой держали прежние митрополиты в вопросе «годового пописыванья» церквей и описи имущества священников после их смерти. При этом мещане настаивали на своем праве вносить опись такого имущества в городские книги, чтобы оно не пропадало, и рассматривали «скарб церковный» в качестве общинного имущества. По словам горожан, покойный митрополит Макарий не разрешал им этого делать, из-за чего «гибель в церкви божей бывала», а самим мещанам в контроле над имуществом церкви нет «жадное корысти». Выслушав столь категоричные требования, митрополит Иосиф вместе «со всем крылосом соборной церкви» пришел к выводу, что в писаниях святых отцов нет того, чтобы «мирские люди касалися ко всякому церковному исправлению или церковью обладали». Но, по мнению Иосифа II, изложенному в выданной им грамоте[11] виленским мещанам, он полагал хорошим делом, если каждый христианин бережет церковь от ущерба, «а наболей тым, которой церкви приход мают и накладают». Поэтому архиерей дозволил горожанам присылать двух или трех уполномоченных лиц для участия в осмотре и проверке имущества виленских церквей митрополичьим наместником. В случае, если мещанам станет известно о растрате священниками церковного имущества, митрополит обязывал их сообщать ему о таких фактах для принятия мер к виновным лицам.

Не менее важным в обращении виленской общины был вопрос о праве горожан избирать себе приходских священников. Мещане просили, чтобы митрополит не только подтвердил такие полномочия общины, но и назначал именно того священнослужителя, о котором они будут ходатайствовать, если найдут «дьяка или священника добраго». Рассмотрев эту просьбу, митрополит дал согласие на выдвижение общиной кандидатов в священники и их поставление, если сочтет претендентов достойными предлагаемой должности. Одновременно Иосиф II определил, что если он не получит от горожан такой кандидатуры, то может прислать своего священника и все более поздние претенденты будут считаться недействительными. В случае если присланный архиереем священнослужитель окажется недостойным, следовало сообщить о том митрополиту, чтобы он прислал нового. Таким образом, в соответствии с постановлениями Виленского собора решение митрополита Иосифа исключало право мирян самостоятельно смещать «плохих» священников и сохраняло за архиереем возможность ставить на приходы своих кандидатов. Аналогично разрешился и вопрос о церковных ключах. После долгого выслушивания показаний свидетелей о том, как это делалось прежде, митрополит посчитал не соответствующим «уставам святого писма» действия прихожан, которые без ведома его наместника забирали после смерти священника ключи от храмов. В грамоте Иосифа II недвусмысленно указывалось, что такого права у мещан нет, и что церковные ключи имеет право забирать только наместник митрополита.

В целом, датированная декабрем 1511 г. грамота митрополита Иосифа стала одним из первых письменных свидетельств возникновения в литовском обществе и в частности в среде городского населения стремления контролировать церковные структуры и их имущество. Опираясь на постановления Виленского собора, Иосиф II решительно выступил на защиту интересов церковной иерархии и сумел на какое-то время урегулировать спор между православным духовенством и верующими столицы по данной проблеме. Однако преодолеть растущее желание жителей свободных городов влиять на все, расположенные на их территории общественные формирования, ни грамота архиерея, ни даже одобренные королем Сигизмундом решения Собора 1509 г. естественно не могли. С особой остротой полемика о праве прихожан вмешиваться в управление церковью и ее имуществом развернется после распространения в Польском и Литовском государствах таких форм общественной самоорганизации населения как братства. В конечном итоге непреклонная решительность, с которой братства оттесняли духовенство от разрешения административных и имущественных дел церкви, станет одним из основных факторов, подтолкнувших высшую иерархию Киевской митрополии к заключению Берестейской унии с Римом. Но не будем опережать события и вернемся к событиям, происходившим в Польском королевстве и Великом княжестве Литовском во втором десятилетии XVI в.

* * *

Согласно сообщению Киевского синопсиса, в 1511 г. «за короля Польського великого князя Литовського Жигмонта Кизимировича» воеводой в Киеве был назначен Андрей Немирович. Южная граница Литовской державы остро нуждалась в решительных и умелых военачальниках, способных активно противодействовать нападениям татар. Судя по всему, простой шляхтич Андрей Немирович (в польской традиции Анджей Немирич) оказался именно таким человеком, поскольку его пребывание в неспокойной должности киевского воеводы оказалось необычно долгим и продолжалось вплоть до смерти Немировича в 1541 г. А свои способности военачальника новому воеводе пришлось показать сразу после назначения в Киев. Как пишет П. Г. Клепатский, один из проникших в том году на литовскую территорию татарских отрядов был разбит в ночном бою в урочище Рутка под Киевом князем Юрием Слуцким при поддержке Андрея Немировича и его воинов[12].

Еще одним видным военачальником южного пограничья юго-западной Руси, стал польский шляхтич Пржецлав Лянцкоронский, именуемый в отечественной историографии Предславом Лянцкоронским. Выходец из Малой Польши, Предслав в молодости был послан родителями за границу, где обучался рыцарскому ремеслу. Долгое время путешествовал по Италии, Франции, Волощине, Венгрии, Германии и осуществил паломничество в Святую землю. Вернувшись на родину в начале XVI в. Лянцкоронский получил от короля привилей на Каменецкое староство на Подолье. Впоследствии вместе со старостой черкасским и каневским Остафием Дашковичем и другими наместниками пограничья прославился в качестве инициатора привлечения козачества к борьбе с крымчаками и внесения в козацкую стихию элементов военной организации. А первым крупным сражением с татарами, в котором Предслав Лянцкоронский принял непосредственное участие, стала знаменитая битва под Вишневцем, в которой действиями войск Литвы руководил гетман Константин Острожский.

Вести о концентрации вблизи границ Великого княжества Литовского крупной группировки степняков стали поступать еще в марте 1512 г. По информации, поступившей к польским и литовским пограничным старостам, орда, численность которой летописцы и историки оценивают в 24–25 тысяч всадников, перезимовав в верховьях реки Ингул, намеревалась напасть на русинские земли. Во главе татарских войск стояли три младших представителя рода Гиреев, действовавших якобы без согласия хана, имена которых источники не сообщают. Куда именно степняки намеревались нанести удар — по Подолью или Волыни — оставалось неясным, что помешало польским и литовским воеводам своевременно сосредоточить войска на опасном направлении. Опираясь на мощные замки Подолья, поляки держали под постоянным контролем подступы к своей границе, но в начале апреля 1512 г. крымчаки прошли смерчем через менее укрепленную Волынь и проникли вглубь Галичины. Не доходя до Львова, татары расположились «кошем» между Буськом и Олеськом и их отряды начали методично опустошать огромные территории от Люблина и Холма на севере до Перемышля на западе и Коломыи на юге. По словам летописца, большая часть Руси была разорена огнем и мечом, множество людей убито и забрано в неволю.

В то время король Сигизмунд только что отпраздновавший свадьбу с Барбарой Заполья находился в Кракове. Узнав о вторжении татар, Ягеллон отдал приказ коронному гетману Николаю Каменецкому и великому литовскому гетману Константину Острожскому объединить свои войска и дать степнякам решительный отпор. При этом король вновь подтвердил право гетмана Острожского карать смертной казнью и заключением каждого, кто откажет ему в повиновении. 22 апреля коронный гетман Каменецкий прибыл во Львов, куда стягивались королевские войска: две тысячи наемной кавалерии, пехотная рота из трехсот жолнеров, придворная хоругвь, а также отряд русинской шляхты из Галичины. Всего по сведениям источников, гетману Каменецкому удалось собрать около четырех тысяч человек с двумя пушками. Очевидно, к этому числу следует отнести и отряды двигавшихся с Подолья старост Предслава Лянцкоронского и Яна Творовского. По пути Лянцкоронский разгромил встретившийся ему татарский «загон» численностью до семисот человек. Еще несколько мелких отрядов крымчаков истребили ротмистры Крчоновский, Фредро и Хербурт, что придало собранным в спешке войскам уверенности в своих силах. 24 апреля, получив сообщение о том, что татары собрались в своем лагере и готовятся к возвращению в Крым, Каменецкий выступил из Львова в направлении Вишневца (ныне Тернопольская область Украины). Через три дня королевские войска соединились под Вишневцем с «посполитым рушением» Волыни во главе с гетманом Константином Острожским. В рядах волынян, общей численностью около двух тысяч воинов, находились князь Михаил Вишневецкий с сыновьями и князь Андрей Збаражский, чьи земли первыми подверглись нападению татар. Таким образом, союзное войско стало насчитывать около шести тысяч человек. Добавим также, что шляхетское ополчение Волыни, также как и ополчение Галичины и Подолья состояло в основном из русинов и применительно к битве под Вишневцем под словами «союзное войско» следует понимать польско-русинское войско.

Объединив свои силы, гетманы Каменецкий и Острожский, уже имевшие опыт совместного командования войсками, решили немедленно настичь противника и не дать ему возможности уйти в степь. Из сообщений разведки главнокомандующие знали, что татары дошли с награбленным имуществом и невольниками до села Лопушное неподалеку от Вишневца и расположились там на ночлег. Совершив ночной марш к месту расположения врага, гетманы приняли решение атаковать татар на рассвете 28 апреля. Однако, судя по описаниям польских хронистов, ночь перед сражением высшему командованию союзного войска спать не пришлось. В книге о короле Сигизмунде I королевского секретаря И. Л. Дециуша и хронике М. Бельского сообщается о ссоре, произошедшей в польско-русинском лагере накануне битвы. По словам хронистов, все жаждали славы, а потому не могли прийти к согласию, кто будет наступать в авангарде. Гетман Острожский предлагал, чтобы его войско выступило первым, потому что волыняне постоянно воюют «со степью» и хорошо знают все уловки кочевников. При этом князь Константин предостерегал своих союзников, что битвы с татарами нельзя сравнивать с боями с немецкими, московскими или другими регулярными войсками и что поляки из-за своей неопытности могут понести значительные потери. В свою очередь польские военачальники указывали, что их отряды располагают лучшим вооружением и лошадьми, и что следует ударить по врагу вместе, а не делиться на части. Конец спору положила стража, которая предупредила, что наступает рассвет, и татары сами готовятся наступать. Таким образом, спор о праве сражаться в авангарде потерял всякий смысл, и было решено, что волынское ополчение встанет на правом фланге, а поляки на — левом. Центр позиции усилили укрывавшейся в лагере из возов ротой пехотинцев с двумя пушками, которые должны были поддерживать огнем оба фланга. Заняв боевые позиции согласно достигнутой договоренности, союзные войска приготовились отражать атаки татарской конницы.

* * *

Сравнивания описание последовавших затем событий украинскими и польскими авторами нельзя не обратить внимания на некоторое их отличие. Речь не идет о разногласиях в изложении хода сражения или оценке вклада союзных войск в общую победу, как это имеет место при описании битвы под Грюнвальдом 1410 г. Применительно к сражению под Вишневцем польская и украинская стороны, излагая в целом одинаково основные его перипетии, расходятся в оценке роли и заслуг двух главнокомандующих — Н. Каменецкого и К. Острожского. По мнению польских историков, оба крыла союзного войска действовали в битве самостоятельно, и коронный гетман Каменецкий только выполнил просьбу Острожского о помощи русинам в критический момент сражения. По мнению украинских историков, гетман Острожский, наделенный правом командовать как волынским ополчением, так и польскими частями, единолично определил замысел предстоящего сражения и расстановку союзных войск на поле боя, а затем руководил их действиями в ходе битвы. Соответственно и все лавры победителя в сражении под Вишневцем, или под Лопушной как иногда называется эта битва в историографии, отечественные авторы безоговорочно отдают Константину Острожскому. Более того, по версии Б. Черкаса, сражение под Вишневцем стало для гетмана своеобразной репетицией перед битвой под Оршей, в ходе которой он отработал «тактику взаимодействия разных видов конницы, пехоты и артиллерии».

Мы не будем вдаваться в анализ гипотез, излагаемых польскими и украинскими историками — каждая из них имеет право на существование. Более важным, на наш взгляд, является то, что в битве под Вишневцем объединенная польско-русинская армия, вчетверо уступавшая по своей численности противнику, сумела за счет таланта ее военачальников и доблести воинов не только разгромить крымскую орду, но и повлиять на политическую ситуацию во всей Восточной Европе.

Последствия этой победы очень скоро ощутят как в Великом княжестве Литовском и Польском королевстве, так и в Московском государстве. А опыт этого сражения, если не в тактике взаимодействия различных видов войск, то в умении побеждать не числом, а умением, несомненно, будет использован гетманом Константином Острожским в обессмертившей его имя битве под Оршей. Но вернемся к изложению обстоятельств сражения под Вишневцем.

Судя по всему, наличие у польских частей тяжелой, хорошо вооруженной конницы не было секретом для крымчаков, что и определило направление их первой атаки. Рельеф местности (по некоторым данным оба фланга союзной армии опирались на лесные массивы) не позволял татарам совершить обычный для них обходной маневр. Поэтому основную силу крымчаки вложили во фронтальный удар по правому, менее многочисленному и хуже вооруженному флангу русинов. Замысел крымских военачальников сводился к следующему: используя свой подавляющий перевес в коннице рассечь войско союзников в наиболее слабом месте, уничтожить волынских ополченцев Острожского, а затем разгромить польские части ударом с фланга и тыла. Обстреляв волынян из луков, огромная масса татарских конников обрушилась на рыцарей Острожского и сумела вбить клин между ними и поляками. Описывая данный эпизод битвы, автор Густынской летописи отмечает: «И тогда обступлены быша наши от множества Татар, но единаче бишася з Татары, аще и не ровно им бе». Преодолевая отчаянное сопротивление русинов, которых поддерживали огнем пехотинцы из расположенного в центре позиции лагеря, крымчаки все дальше оттесняли волынян. Несколько раз, маневрируя на поле боя, Острожский и его воины уклонялись от окружения, но численный перевес татар сказывался и, по словам польских хронистов «литва с русью начала убегать». Понимая, что дело может закончиться полным разгромом его ополченцев, князь Константин обратился к Каменецкому за помощью. По распоряжению коронного гетмана к волынянам присоединилась конная польская хоругвь, положение выровнялось и Острожскому удалось вернуть отступавших воинов в бой.

Сражение на правом фланге союзников разгорелось с новой силой, сковав втянувшиеся в бой основные силы татар и одновременно ослабив их позиции на противостоящем полякам фланге. Оценив выгодность возникшей ситуации, коронный гетман Каменецкий бросил в бой все свои силы. В ходе атаки одна из польских хоругвей сумела пробиться в лагерь крымчаков и, по словам летописца, «тамо начата плененъных людей развязовати, их же бе шестдесят тысящ, и глаголаху им, да помагают им на Татар, якоже къто можаше». В ответ на этот призыв, освобожденные невольники, вооружившись чем попало напали на крымчаков с тыла. Увидев, что их атакуют со всех сторон, а лагерь с добычей оказался в руках союзников, татары дрогнули, а затем обратились в бегство. В ходе отступления многие были убиты преследовавшими их поляками и русинами, и утонули при переправах через реки из-за обычной при поражении паники. Опираясь на явно приукрашенные воспоминания участников битвы, Дециуш писал, что в результате поражения из 25-тысячного войска степняков в живых осталась незначительная часть, а со стороны союзников погибло около ста человек и многие получили ранения от татарских стрел. Современные нам историки более осторожны в своих оценках и полагают, что значительной части разбитого татарского войска все-таки удалось уйти в Крым. Но несомненным результатом битвы, о котором одинакового говорят как летописцы, так и ученые, стало освобождение всех невольников и возвращение награбленного татарами имущества. Кроме того, сообщает летописец «корысти великие, коней татарских около десети тисечеи взяли».

Весть о том, что объединенное польско-русинское войско наголову разгромило вчетверо превосходившую их по численности армию крымчаков, была с радостью встречена в Польше и Литве. Известие о победе достигло Кракова 5 мая, и король Сигизмунд немедленно информировал о ней европейские дворы. Коронный канцлер К. Шидловецкий дал поручение составить героическую поэму о победе под Вишневцем и ее главных героях: гетманах К. Острожском и Н. Каменецком. Такая поэма-панегирик под названием «О побитии татар перекопских под Вишневцем года 1512-го» действительно была написана и распространена, но каких-либо дополнительных деталей сражения, кроме тех, что вошли в хроники, поэма не содержала. Следует также упомянуть, что в связи с победой под Вишневцем Сигизмунд подтвердил гетману Острожскому его право распоряжаться предоставленными еще королем Александром селами Мокрое и Костенец и двумя дворищами в Кременецком повете, а также селами Болжевичи, Коптевичи и Шестовичи в Мозырском повете.

Получив второе после битвы под Клецком чувствительное поражение на землях юго-западной Руси хан Менгли-Гирей стал более восприимчив к предложениям польско-литовского государя о поддержании мира. В обмен на согласие Сигизмунда выплачивать ежегодно из польской и литовской казны 15 тысяч золотых, крымский повелитель присягнул на Коране не нападать больше на владения короля и переориентировать походы своих подданных на Московию. Менгли-Гирей даже отказался от требования выдать содержавшегося в литовском плену его давнего врага хана Ших-Ахмата. По свидетельству летописца, Менгли-Гирей «для упэвненья покою сына своего Дзалальдына до Литвы в закладе дал». Однако из восьми известных историкам сыновей крымского хана ни один не носил приведенного в летописи имени, поэтому присланный в Литву заложник по предположению ученых был одним из внуков Менгли-Гирея. Как показали дальнейшие события, свое обещание о сохранении мира с Польшей и Литвой повелитель Крыма сдержал, что позволило Ягеллону перебросить войска на восточную границу, где разгоралось пламя новой войны с Московским государством. Население будущих украинских территорий получило возможность прийти в себя после многолетнего периода татарских нападений и в очередной раз приступить к восстановлению разоренного крымчаками хозяйства.

* * *

Как мы уже отмечали, последствия одержанной польско-русинским войском победы под Вишневцем очень скоро ощутили в соседнем Московском государстве. Уже в мае 1512 г. сыновья Менгли-Гирея «царевичи» Ахмед и Бурнаш «со многими людьми» пришли под города Белев, Одоев, Алексин и Коломну. Разорив земли за р. Окой, крымчаки благополучно отступили в степь, уведя с собой огромный полон. Охранявшие окский рубеж московские полки во главе с братьями великого князя Андреем и Юрием, знаменитым воеводой Даниилом Щеней и другими воеводами помешать татарскому набегу не смогли. Застигнутый врасплох столь неожиданным нападением своего давнего союзника Василий III попытался, по словам Н. М. Карамзина, усовестить хана, указывая ему, что «…старая дружба, утвержденная священными клятвами и взаимною государственною пользою, лучше новой, основанной на подкупе, требующей вероломства и весьма ненадежной». В ответ крымский правитель, действуя в обычной для него манере, заявил, что царевичи действовали без его ведома. По мнению Карамзина, такой ответ хана мог соответствовать действительности, тем не менее «…счастливый для нас союз, дело Иоанновой мудрости, рушился навеки, и Крым, способствовав возрождению нашего величия», превратился для Московии в «скопище губителей». Еще одним следствием нападения крымчаков стал новый арест в Московии «почетного пленника» — бывшего казанского хана Абд-уль-Лятифа.

Предлагая свою версию причин охлаждения крымско-московских отношений, классик российской исторической науки ссылается на то, что престарелый Менгли-Гирей «ослабев духом, уже зависел от своих легкомысленных сыновей, которые хотели иной системы в Политике, или, лучше сказать, никакой не имели, следуя единственно приманкам грабежа и корыстолюбия. Вельможи льстили Царевичам, ждали смерти Царя и хватали как можно более золота». Относительно преклонного возраста крымского повелителя Карамзин, безусловно, прав. К весне 1512 г. приближавшийся к 70-летнему рубежу хан оставался, чуть ли не единственным представителем предшествующего поколения правителей. Большинство его прежних политических противников и союзников уже отошли в мир иной: польские короли Казимир IV и Александр, московский великий князь Иван III, молдавский князь Стефан Великий; последние дни доживал османский султан Баязид II. Однако было бы ошибочным полагать, что к описываемому нами периоду Менгли-Гирей совершенно ослабел и полностью зависел от сыновей и жадных придворных. Убедительным доказательством ошибочности такого взгляда может служить то обстоятельство, что именно в это время Менгли-Гирей сыграл одну из ключевых ролей в свержении султана Баязида II, не сумевшего в отличие от крымского хана справиться со своими сыновьями.

Напомним, что правление султана Баязида II ознаменовалось дальнейшим усилением Османской империи. Султан вел постоянные войны с Венгерским и Польским королевствами, Венецианской республикой, Египтом и Персией, заложив основу для новых турецких завоеваний. Однако внутри страны Баязид не раз сталкивался с неповиновением и откровенными бунтами его ближайших родственников. Особую опасность представлял пользовавшийся популярностью среди янычаров один из сыновей султана Селим. Традиционно султаны назначали сыновей наместниками турецких провинций, чтобы те на практике могли постичь искусство управления государством. Каждый из взрослых сыновей Ваязида тоже получил в управление провинцию. Селим был отправлен в отдаленный от столицы Трабзон на южном берегу Черного моря, но это не повлияло на его планы стать следующим повелителем османов. Опасаясь, что престарелый Баязид передаст трон своему любимому сыну Ахмеду, Селим решил перебраться поближе к Стамбулу, чтобы первым оказаться в столице после смерти отца. С этой целью он обратился к султану с просьбой назначить его наместником какой-нибудь провинции в европейской части империи. Понимая замыслы сына, Баязид ответил отказом и запретил ему покидать Трабзон. Однако такое решение отца только подтолкнуло не в меру властолюбивого сына к решительным действиям. Вопреки запрету Селим оставил Трабзон и, переправившись со своими людьми через Черное море прибыл в Кафу. В Крыму Селим установил тесные взаимоотношения с Менгли-Гиреем и даже женился на его дочери. Цель сына султана была очевидна — получить поддержку Гиреев и, опираясь на экономическую и военную мощь Крымского ханства свергнуть с престола своего отца. Намерения зятя не были тайной для Менгли-Гирея. Как вассал султана он был обязан схватить Селима и передать его Баязиду, но хан решил пока не вмешиваться в ситуацию. В случае победы Селима Менгли-Гирей становился зятем могущественного турецкого султана, а потому заговорщик остался на свободе. Более того, Селиму было позволено набрать добровольцев и отправиться в Стамбул «поцеловать руку отца».

Потерпев поражение от войск султана, Селим вновь нашел убежище в Крыму. Высадившись в Кафе, Селим приказал местным корабелам срочно строить военные суда, а сам отправился вглубь полуострова собирать армию для нового похода на Стамбул. Неудавшаяся попытка захвата власти показала, что одних добровольцев для борьбы с верными султану частями мало. Требовалось более подготовленное и многочисленное войско, собрать которое без помощи Менгли-Гирея было невозможно. Селим прибыл в ханскую столицу и попросил тестя дать ему 10–15 тысяч войска для наступления на Стамбул. Менгли-Гирей оказался в сложном положении. С одной стороны, удовлетворив просьбу зятя о выделении войска, он превращался в мятежника против власти законного султана. С другой стороны победа Селима и его восхождение на трон сулили Крымскому ханству и его повелителю огромные политические и материальные дивиденды.

Дополнительную сложность в ситуацию внесло письмо, которое прислал Менгли-Гирею брат и соперник Селима в борьбе за османский трон Ахмед. В своем обращении Ахмед обещал хану в случае, если тот не будет помогать Селиму, передать Менгли-Гирею все турецкие владения на Крымском полуострове и Азовском побережье с девятью мощными крепостями: Кафой, Балаклавой, Ин-Керманом, Мангупом, Судаком, Керчью, Таманью, Темрюком и Азаком. В результате Менгли-Гирей стал бы повелителем всего Крымского полуострова, разделенного с 1475 г. на две части: ханскую и османскую. В своей книге «Повелители двух материков» О. Гайворонский пишет: «Хану стоило шевельнуть пальцем — и Селим, связанный, отправился бы в Турцию на верную казнь к отцу или к братьям». Именно так Менгли-Гирею советовал поступить его старший сын Мехмед, носивший титул калги — наследника крымского престола. Решительный настрой Мехмеда объяснялся отказом Селима дать обещание аналогичное тому, которое дал его брат Ахмед — передать хану все владения османов на Крымском полуострове и Азовском побережье. Однако умудренный опытом Менгли-Гирей не был столь категоричен как его наследник. По мнению Гайворонского хан знал, что большая часть османских войск настроена против Ахмеда и, следовательно, тот вовсе не обязательно станет султаном и сможет выполнить свое обещание. Популярный среди янычарского корпуса Селим имел больше шансов занять трон в Стамбуле и если Гиреи окажут помощь будущему султану, то он станет их должником до конца своих дней. Исходя из этих соображений хан отверг требование Мехмеда об аресте Селима и, выделив зятю войска под командованием своего любимого сына Саадета, велел покинуть полуостров.

Второй поход Селима против султана Баязида увенчался успехом. Подступив с крымскими войском и своими сторонниками под стены Стамбула, Селим начал переговоры с отцом, и добился признания первым наследником престола. Затем, убедившись в своей силе, Селим потребовал передать ему власть и 25 апреля 1512 г. Баязид II отрекся от престола. На трон Османской империи взошел султан Селим I, получивший впоследствии прозвание Явуз (Грозный). При нем турки возобновят свое победное шествие по Ближнему Востоку и завоюют обширные территории в Сирии, Палестине и Египте. Обострится ситуация и на границе с Венгрией. Без объявления войны турки будут все чаще совершать вылазки и набеги, нарушать коммуникации между пограничными крепостями венгров и мешать снабжению их гарнизонов.

А в первые дни после захвата власти Селим приказал специальному отряду, одним из руководителей которого был назначен Саадет-Гирей, расправиться с Ахмедом. Приказ султана был неукоснительно выполнен. Недолго прожил и бывший султан Баязид II. Спустя месяц после отречения от престола по пути к месту своей ссылки Баязид скончался, вызвав толки о том, что он был отравлен по приказу Селима. Оказавший новому султану неоценимые услуги Саадет-Гирей стал одним из наиболее доверенных людей Селима I и получил в жены султанскую дочь. Помня о помощи, оказанной ему крымским правителем, султан с неизменным почтением относился к Менгли-Гирею. Таким образом, расчет старого хана на дружбу благодарного Селима оказался верным. Но как справедливо отмечает Гайворонский, приближался час, когда крымский престол должен был перейти к Мехмед-Гирею, к которому грозный султан, помня о желании Мехмеда его арестовать, питал далеко недружественные чувства.