Глава LVIII. Конец династии Ягеллонов

После возвращения из Люблина князь В.-К. Острожский был вынужден продолжить борьбу с группой польских магнатов, вознамерившихся отнять у его жены ее родовое наследство. Уклончивое поведение киевского воеводы на Люблинском сейме, дававшее понять королю Сигизмунду-Августу, что позиция Василия-Константина относительно унии зависит от разрешения его спора с С. Тарновским, не принесло успеха. Ягеллон, не проявляя расположения ни к одной из сторон, явно не желал вмешиваться в ситуацию. В тоже время противники Острожского прилагали немало усилий для того, чтобы опорочить князя-русина в глазах монарха. В частности А. Лаский распускал слухи о зверствах Острожского в Степане, где по его приказу якобы были убиты люди серадзкого воеводы, а их трупы изувечены. В свою очередь Василий-Константин писал королю о международных авантюрах Лаского и просил защитить от готовившегося его врагами нападения на Тарное. Большие возможности и обширные связи враждовавших сторон могли привести к настоящей внутренней войне, и Ягеллону пришлось обратиться за разъяснениями к Тарновскому, Ласкому и Зборовскому. В ответ польские магнаты заявили, что ни о каком наезде на Тарное речи не идет.

Тем не менее ситуация обострялась и во второй половине 1569 г. по настоянию Софии Острожский вывез из Тарнова самые ценные вещи и передал часть имений в залог краковскому кашлетяну С. Милецкому. Сам князь с беременной женой и детьми перебрался в расположенное неподалеку от Тарнова хорошо укрепленное село Вевюрци. В такой тревожной обстановке 5 февраля 1570 г. состоялась свадьба старшей дочери Острожских княжны Елизаветы и влиятельного литовского вельможи Яна Кишки. В качестве приданого Елизавета получила от отца 100 000 золотых, а Кишка записал на жену в разное время и в разных владениях имущество на сумму до 160 000 польских злотых. В середине весны того же года наихудшие опасения оправдались: в ночь с 17 на 18 апреля насчитывавший до тысячи человек отряд под командованием Анджея Зборовского окружил Тарное. Вместе с зятем Я. Кишкой Острожский немедленно обратился к королю, тот направил к Зборовскому своего посыльного и назначил комиссию для урегулирования спора. Однако нападавших это не остановило. Зборовский взял штурмом тарновский замок, при этом погибли защищавшие его люди Острожского. Замок и несколько близлежащих сел подверглись разграблению. Однако город Тарное оказал жесткое сопротивление и Збороского не впустил. На помощь нападавшим выступили нанятые Ласким отряды венгров, но город сумел продержаться до прибытия королевской комиссии, объявившей об установлении над Тарновом власти Сигизмунда-Августа.

В то время в Варшаве собирался вальный сейм Речи Посполитой. Узнав о происходящих в Тарнове событиях, сенаторы и послы пригрозили Зборовскому общим походом против него «как неприятеля государства», а также арестом всех нападавших за то, что они привели в страну враждебные войска. Король вызвал главных участников конфликта на сеймовый суд, после чего Лаский покинул Тарное и выехал в Варшаву. Но основная часть нападавших оставалась в замке, и готовилась защищаться от подошедших с Волыни отрядов Острожского. Взявшие на себя роль посредников королевские комиссары пытались уладить дело без продолжения военных действий. Василий-Константин, чьи воины окружили замок, настаивал на силовом изгнании врагов, однако известия о тяжелом состоянии жены заставили его пойти на уступки. Как и предписывал король, дело должен был рассмотреть сейм в Варшаве.

Ситуация, в которой оказался Василий-Константин весной 1570 г., была крайне сложной. Волнения последних месяцев не прошли бесследно для дохаживавшей последние месяцы беременности княгини Острожской и ее здоровье резко ухудшилось. Положение было настолько серьезным, что 22 мая София записала мужу «на вечность» Тарное с 31 селом. Состояние здоровья любимой жены требовало от Василия-Константина находиться рядом с ней, тогда как нападение Зборовского предполагало его присутствие в Тарнове и Варшаве. В конце концов, понимание того, что отсутствие князя на сеймовом суде может привести к потере всей Тарновщины, перевесило. Острожский со своими сторонниками отправился в Варшаву, где сейм обсуждал вынесенные на его рассмотрение вопросы.

В частности, обсуждались предложения короля о налоговой реформе, но, ни один новый налог не был введен. Также по инициативе Сигизмунда-Августа сейм с участием послов от русинских воеводств, принял постановление о религиозной толерантности в Речи Посполитой. Основное положение данного документа гласило: «Свободно каждому верить в соответствии со своей совестью». Кроме того, в дни работы Варшавского сейма Ягеллон подписал документы, касавшиеся системы управления древней столицы Руси. Привилеем от 28 мая 1570 г. Сигизмунд-Август предоставил городской общине Киева право на избрание четырех кандидатур на должность войта с последующим утверждением одной из них королем. Таким образом, войт становился выборным, зависящим от воли горожан урядником, хотя и в дальнейшем имели место случаи его назначения или отстранения от должности по команде «сверху». Другим привилеем от 29 мая того же года Ягеллон подтвердил право на самоуправление и независимость от местного воеводы Киево-Печерского монастыря.

Слушания по делу о захвате Тарнова начались 30 мая. Выступив с короткой речью, Острожский передал слово для оглашения официальной жалобы своему представителю Н. Дорогостайскому. В жалобе киевского воеводы Тарновский, Лаский и Зборовский обвинялись в убийствах, причинении большого ущерба и продаже христиан в неволю язычникам. В подтверждение обвинения были продемонстрированы привезенные в Варшаву изувеченные трупы защитников тарновского замка. Подчеркивая, что преступление совершено в нарушение воли короля, Острожский в своей жалобе требовал сурового наказания виновных и возмещения всех убытков. При этом, понимая, что для большинства польских сенаторов он еще является чужаком, киевский воевода просил их не принимать во внимание его «литовское» прошлое. В ответном красноречивом заявлении Ян Зборовский старался оправдать действия нападавших на том основании, что С. Тарновокий якобы имел законные претензии на владения Дома Тарновских. Сам Тарновский на суде отсутствовал, и слушание дела было перенесено на 5 июня того же года.

После возобновления процесса один из сенаторов сандомирский воевода Петр Зборовский попытался прервать разраженной репликой выступление защищавшего интересы пострадавшей стороны Н. Кумельского. На его выпад князь Острожский ответил не менее эмоционально, возникла потасовка, в ходе которой оба сенатора обменивались громкими оскорблениями. Нервное поведение Василия-Константина было вполне объяснимо, так как в Вевюрцах у него вероятно раньше срока родился сын, жена по-прежнему находилась в тяжелом состоянии, а он не мог выехать к семье. Король, стараясь как-то примирить стороны, несколько раз откладывал слушание дела. Все это привело к тому, что когда 1 июля 1570 г. жена Василия-Константина София Тарновская-Острожская скончалась, князь не смог немедленно покинуть Варшаву. В конце концов, Острожский приехал в Тарное на похороны жены. Похоронили умершую в 36-летнем возрасте Софию в семейном склепе тарновского костела рядом с отцом и братом. На руках Василия-Константина остался новорожденный сын. Младенца перевезли на Волынь в Дубно, где он был крещен по православному обряду и получил имя Александр. Здесь младший сын князя Острожского и проведет свои детские годы.

Что же касается судебного разбирательства о принадлежности Тарнова, то 8 июля 1570 г. король, по сведениям В. Ульяновского, решил закончить рассмотрение дела. Станислав Тарновский взял всю вину на себя и этим освободил от ответственности Зборовского и Лаского. Такой поворот дела не понравился Острожскому, который считал именно этих двух магнатов своими главными противниками и виновниками конфликта. В соответствии с постановлением короля, С. Тарновский под залог в 100 000 золотых должен был на протяжении четырех недель передать князю Острожскому тарновский замок и возместить ему все убытки. Размер возмещения должна была определить специальная комиссия. Вопрос об оскорблении королевской чести и военной угрозе государству не рассматривался. Сенаторы от Литвы истолковали это как нарушение закона, однако все понимали, что больной король не мог оказать сопротивление отстаивавшим корпоративные интересы польским сенаторам. В.-К. Острожский стал полновластным хозяином Тарновщины, но горе князя от потери жены это вряд ли уменьшило.

Из событий 1570 г., имеющих отношение к Василию-Константину следует также отметить, что став после смерти Софии владельцем г. Тарнополя, князь оказал помощь созданному местными мещанами церковному братству. По его решению братству были выделены земельный участок и средства для содержания школы и госпиталя для престарелых и больных людей. Не забывал князь и о своих обязанностях киевского воеводы. В 1570 г. им была подготовлена информация о состоянии Белоцерковского замка. По сведениям воеводы, в замке местами полностью осыпался вал, четыре башни и городни сгнили, исправными были лишь три пушки, а 60 гаковниц находились в крайне запущенном состоянии. По мнению князя, защищаться в замке Белой церкви от татар было невозможно. На основании информации Острожского Сигизмунд-Август приказал в следующем году отстроить замок, обязав при этом местных горожан выполнять распоряжения Острожского. Однако приказ монарха остался неисполненным, отчасти и потому, что мещане начали судиться с воеводой из-за принуждения ремесленников к работам в замке. Очевидно, неудовлетворительное состояние обороны Киевщины, о которой упоминают многие авторы, не всегда объяснялось только бездействием властей.

* * *

В январе 1571 г., безуспешно пытавшиеся взять Ревель московские войска во главе с «королем» Магнусом начали обстрел города «огненными ядрами». Однако успеха это не принесло, продолжение осады ожесточенно сопротивлявшейся крепости становилось все более бессмысленным. Простояв под Ревелем начиная с августа предшествующего года «30 недель без трех дней», 16 марта 1571 г. Магнус приказал сжечь свой лагерь и отступить. Вскоре близкие к герцогу люди предприняли неудачную попытку сдать Дерпт полякам и испугавшийся царского гнева Магнус, поспешил вернуться на свой остров Эзель. Однако московский правитель, по описанию С. М. Соловьева, «…спешил успокоить Магнуса и, когда невеста его, Евфимия, умерла, предложил ему руку младшей сестры ее — Марии; Магнус согласился, и прежние отношения восстановились». Дебют датского герцога в роли «короля Ливонии» проходил, мягко говоря, неудачно, но его союз с Московией сохранился, и остальным участникам конфликта в Прибалтике приходилось учитывать это обстоятельство.

Король Сигизмунд-Август узнал о соглашении между Иваном IV и Магнусом от своих послов, заключивших перемирие с Московией. Понимая, что данный союз направлен, прежде всего, против Речи Посполитой, и, не имея возможности в условиях перемирия действовать открыто, Ягеллон стал прилагать усилия для уничтожения так называемой «нарвской навигации» царя. Усматривая опасность от присутствия московитян на Балтике не только для своего государства, но и для всей Западной Европы, Сигизмунд-Август предостерегал английскую королеву Елизавету, что через порт в Нарве к Ивану IV поступают не только товары, но и оружие, что увеличивает могущество Московии. Таким образом, хотя борьба короля с московским правителем на полях сражений и была приостановлена, их противостояние в политической сфере продолжалось с прежней силой. К тому же условия перемирия выполнялись Москвой далеко не в полной мере. Разрушив несколько своих наспех построенных замков на Полотчине московитяне вопреки договоренности, восстановили в Ливонии замок Таурус и поставили там свой гарнизон. На Полотчине из-за нечеткой линии разграничения обстановка постоянно балансировала на грани военных столкновений. Все эти обстоятельства свидетельствовали, что война могла возобновиться в любой момент и, утверждая в 1571 г. грамоты о перемирии Ягеллон всерьез размышлял над тем, где в таком случае можно будет взять деньги. Сейм 1571 г. вновь пренебрег требованиями короля о введении дополнительных налогов, а ротмистры наемных рот выдвигали ультимативные требования рассчитаться по задолженности за службу.

Тем временем Ивана Грозного все больше интересовала возможность завладеть польско-литовским троном в случае смерти Сигизмунда-Августа. Отправляя в 1571 г. посольство к королю для утверждения грамот о перемирии, царь велел разведать, каковы настроения в Речи Посполитой относительно избрания преемника Ягеллона. Судя по данным послам инструкциям, в Кремле рассматривали возможность переговоров о кандидатуре царевича Ивана на польско-литовский престол и его женитьбе на овдовевшей в 1568 г. сестре Сигизмунда-Августа Софии. Правда, пишет Б. Н. Флоря, царь не дал послам полномочий для обсуждения этих вопросов, но уже сами предписания собрать обстоятельную информацию о создавшемся положении, говорят о его явной заинтересованности в судьбе трона Речи Посполитой. Кроме того, понимая, что массовые репрессии могли создать ему в Европе славу тирана и убийцы, Иван поручил своим посланникам всячески оправдывать его поступки в глазах польской знати.

Опасения царя не были беспочвенными. В Польше, не имевшей раньше дипломатических отношений с Московией, послов царя принимали, по словам Н. Дейвиса, «…со смесью уважения, страха и удивления. С одной стороны, великолепие их свиты — сопровождение сотен всадников и купцов, засеянные жемчугом меха… причудливые подарки, например самоцветы и дикие животные, длинные бороды, островерхие шапки и кафтаны, речитатив, которым они произносили свои речи, — это все производило сильное впечатление. С другой стороны, многие их обычаи и требования имели столь крайние формы, что западных послов приглашали посмотреть на их поведение при дворе из-за занавеса». Под воздействием личных впечатлений и широко распространившихся сведений об издевательствах, которым было подвергнуто в Москве посольство Я. Кротовского, в среде польской знати и хронистов крепло мнение об Иване IV как о «московском тиране». Благодаря «летучим листкам», хроникам, многочисленным трактатам и памфлетам шляхта имела возможность ознакомиться и с воззрениями Ивана IV об его «отчинных» правах на граничившие с Московией земли. Все это вписывалось, в знакомый польскому обществу по литературе образ «идеального варвара» с его непримиримостью, алчностью, готовностью воспользоваться «древними правами» для осуществления своих завоевательных планов. Правдоподобность таких представлений постоянно подтверждалась и самой Москвой ее аннексионистской политикой и ссылками на «непригожие» речи, тексты и действия поляков, литвинов и «изменников». Указанные обстоятельства предвещали Ивану IV немалые трудности при реализации его династических планов. Неслучайно побывавшие на Люблинском сейме послы германского императора сообщали в Вену, что из-за своей жестокости московский царь не может надеяться быть избранным на польский престол.

* * *

Вскоре московскому правителю, носившему прозвание Грозный, пришлось на время забыть о завладении троном Речи Посполитой. После появления в 1569 г. огромного турецко-татарского войска в низовьях Волги Москва предприняла попытку наладить дружественные отношения с Османской империей. С этой целью в Стамбуле с января по сентябрь 1570 г. находилось царское посольство. Посланники вернулись с неутешительными новостями: Селим II требовал уничтожения крепости московитян на Тереке и открытия волжского пути для турецких купцов. На практике это означало прекращение активной политики царя в Поволжье и на Кавказе, но перечить воле султана Кремль не осмелился. Крепость на Тереке была срыта и в начале апреля 1571 г. в Стамбул отправился новый посол, который должен был сообщить о выполнении Москвой всех требований османов. Помимо стремления избежать войны с турками уступчивость Ивана IV объяснялась еще и желанием предотвратить нападение на Московию Девлет-Гирея, слухи, о подготовке которого поступали в течение зимы 1570–1571 гг. Однако посол Москвы отправился в Стамбул слишком поздно, и готовность царя выполнять пожелания султана не остановила поход крымчаков.

В связи с описанием событий Ливонской войны и Люблинской унии мы достаточно долго не обращались к рассказу о внутриполитическом положении в Крымском юрте и его отношениях с Османской империей. Как и в случае с Венгрией объясняется это тем, что заметных событий во внутренней жизни ханства после восхождения на трон Девлет-Гирея не происходило. Несмотря на недовольство ханом крымской знати и его внешнеполитические неудачи, Девлет довольно уверенно контролировал положение в стране и без излишнего заискивания поддерживал хорошие отношения с султаном Сулейманом I. Сложности начались после смены власти в Стамбуле. Селим II увлекся проектом соединения каналом Дона и Волги. По заверениям инициаторов проекта, это дало бы возможность переправить турецкий флот из Черного моря в Каспийское и нанести окончательное поражение Персии. Девлет-Гирей, недовольный тем, что турки начнут вмешиваться в дела Нижнего Поволжья, в свое время убедил султана Сулеймана отказаться от реализации указанного проекта. Однако уговорить Селима не удалось, и летом 1569 г. хану пришлось по приказу султана отправиться со своими воинами на Нижнюю Волгу. Экспедицией, в которой участвовало 25 000 турецких и 50 000 татарских воинов, командовал один из главных сторонников постройки канала Касым-паша. Заодно турецко-татарское войско должно было разрушить крепость Астрахань, построенную московитянами ниже Хаджи-Тархана на противоположном берегу Волги.

В силу различных причин поход, как мы уже упоминали, завершился полным провалом. Ни прорыть канал, ни взять Астрахань не удалось. Более того, при возвращении из-за тяжелых погодных условий и трудной дороги погибла, чуть ли не половина турецкого войска. По словам О. Гайворонского, когда Селиму II доложили об итогах экспедиции, он с присущей ему лихостью тут же приказал казнить Касым-пашу и Девлет-Гирея. Хан вовремя узнал о нависшей над ним угрозе и с помощью богатых подарков сестре султана Михримах и верховному визирю Мехмед-паше стал добиваться отмены приказа. Селим выполнил просьбу сестры, но пообещал, что рано или поздно все равно расправится с Девлет-Гиреем, который по дошедшим до Стамбула слухам считал свой титул выше титула султана. Намерение Селима погубить Девлета вызвало в Крыму всеобщее возмущение. «Подданные, — пишет Гайворонский, — наконец-то стали уважать своего хана — если и не за военные успехи (которыми тот пока что не мог похвалиться), то за его самостоятельность и независимость». Крымчаки сплотились вокруг своего повелителя и чтобы восполнить понесенные во время похода на Волгу потери, весной 1571 г. Девлет-Гирей повел своих воинов в очередной поход на Московию.

* * *

Если верить историкам царского периода, то в 1571 г. крымский хан возглавлял огромное войско общей численностью не менее ста тысяч человек. К примеру, Н. М. Карамзин пишет, что Девлет-Гирей вооружил «…всех своих улусников, тысяч сто или более». Н. И. Костомаров отмечает, что хан «…собрал до ста двадцати тысяч крымцев и нагаев». Такую же численность татарских воинов — 120 000 — приводит и С. М. Соловьев, дополнительно указывая, что отправившиеся на перехват Девлет-Гирея царские воеводы И. Д. Бельский, И. Ф. Мстиславский, М. И. Воротынский, И. А. Шуйский и И. П. Шуйский имели 50 000 войска. Однако современные нам украинские и некоторые российские историки, в частности В. А. Волков, указывают, что в 1571 г. войско хана насчитывало до 40 000 человек. Особо выделяются данные, приведенные А. А. Зиминым и А. Л. Хорошкевич, которые оценивают размеры татарского войска с фантастическим интервалом от 40 000 до 200 000 человек. При этом указав ту или иную численность крымских воинов российские авторы, в отличие от Соловьева, не приводят сведения о размерах царского войска.

Опыт предыдущих нападений Девлет-Гирея на Московию показывал, что воеводы Ивана IV, своевременно получая предупреждения из Крыма, научились не допускать прорыва татар к своей столице. Поэтому, отмечает Гайворонский, отправляясь в поход, хан не строил амбициозных планов взятия Москвы и определил целью похода окрестности Козельска. Однако после вступления в пределы Московии к Девлету явилось несколько перебежчиков, которые обещали показать неизвестную татарам дорогу вокруг московских заслонов, что позволит хану прорваться к Москве. Девлет-Гирей доверился их обещаниям и его войско, следуя указаниям перебежчиков, незаметно обошло царские сторожевые заставы и быстро двинулось на север. Карамзин, пишет: «Князья Бельский, Мстиславский, Воротынский, бояре Морозов, Шереметев спешили, как обыкновенно занять берега Оки, но не успели». Девлет-Гирей сжег тульские посады, и, разбив опричный отряд Я. Ф. Волынского, приблизился к Серпухову, где, по словам Карамзина, «…был сам Иоанн с опричниною. Требовалось решительности, великодушия — царь бежал!» Испуганный вестями о быстром приближении хана Иван Грозный, бросив свою столицу на произвол судьбы, стремительно проследовал через Александрову слободу, а потом по примеру Дмитрия Донского и других своих предков укрылся в Ростове.

23 мая 1571 г. отступившие от Оки царские воеводы расположились со своими войсками в московских предместьях и приготовились защищать город. Главнокомандующим опричных и земских войск Иван оставил князя Михаила Темрюк-Черкасского, брата умершей два года назад царицы Марии Темрюковны. 24 мая, когда татары появились под Москвой, главнокомандующий царскими войсками Темрюк-Черкасский по сведениям М. Хельмана бесследно исчез. В первых боевых столкновениях нападавшие оттеснили полки Бельского и Мстиславского на московские улицы, после чего двадцать тысяч крымских всадников рассыпались вокруг города. Расположившийся в своем шатре близ царской резиденции в Коломенском Девлет-Гирей наблюдал, как на крышах домов появились языки пламени, а поднявшийся сильный ветер быстро перенес огонь из пригородных слобод на центральные районы Москвы. Город превратился в гигантский ревущий костер. «Ханские воины, — пишет Гайворонский, — бросившиеся было грабить дома, в спешке покидали город (некоторые не успевали выбраться и гибли в пламени), а конница окружила эту адскую топку, захватывая в плен тысячи горожан, бежавших прочь из Москвы. Ветер усиливался, бешеный вихрь жара и пепла заставил даже хана отступить чуть подальше. Тем временем в городе плавились и стекали со звонниц в землю колокола, лопались решетки на окнах царских хором, одно за другим рушились горящие здания, а москвичи, рвавшиеся в запертый изнутри Кремль, во множестве гибли от огня и давки. Впрочем, спасения не было и в Кремле: находившийся там Бельский задохнулся от дыма. Время от времени, сотрясая землю, над городом поднимались громовые облака взрывов: это взлетали на воздух пороховые погреба вместе с окружавшими их постройками». За какие-нибудь три часа Москва полностью выгорела. Посреди гигантского пожарища возвышались почерневшие от дыма стены Кремля, кое-где уцелевшие печные трубы, да горы трупов людей и лошадей. Кремль татары штурмовать не стали — из-за окружавших его завалов подступиться к стенам было крайне сложно — и хан повел свое войско в направлении Каширы и Рязани. Уцелевший полк князя М. И. Воротынского препятствий крымчакам не чинил и следовал за ними на почтительном расстоянии.

Оценивая количество погибших в тот день московитиян, историки царского периода приводят вызывающие сомнение данные о 800 000 человек. В современной нам литературе высказывается более правдоподобное мнение о 80 000 погибших, но в любом случае речь идет о неслыханных ранее одноразовых потерях. Огромное число жертв объяснялось тем, что при подходе татар в Москву сбежалось население из окрестных деревень, а также на улицы вошли отступавшие царские войска. По описанию Соловьева, во время пожара скучившимся на улицах людям, «…бежать было некуда: в поле — татары, в Кремль — не пускали; всего более, говорят, погибло тех, которые хотели пройти в самые дальние от неприятеля ворота: здесь, собравшись в огромную толпу, и перебивая друг у друга дорогу, они так стеснились в воротах и прилегавших к ним улицах, что в три ряда шли по головам друг у друга и верхние давили нижних». Москва-река была запружена телами погибших, и потребовалось около двух месяцев, что бы направленная на разбор пожарищ «посоха» убрала трупы людей и лошадей. Москву пришлось заселять заново, но и 17 лет спустя городской посад еще не был полностью восстановлен.

В огне погибло все имущество москвичей, и татары не смогли ничего награбить. Но крымчаки не остались внакладе. По некоторым оценкам, очевидно несколько преувеличенным, татары взяли в плен около 150 000 человек из числа спасшихся от огня москвичей, жителей окрестных деревень и 36 городов, в том числе и Каширы, разграбленных ханским войском при возвращении в Крым. По распространенному в литературе мнению, общая убыль населения Московии в результате похода Девлет-Гирея в 1571 г. составила порядка 300 000 человек.

С дороги Девлет-Гирей отправил к Ивану Грозному гонца. Со ссылкой на различные источники Гайворонский пишет, что гонец вручил Ивану, «…ханский подарок — длинный нож, которым великий князь, при желании, может зарезаться и тем самым избавить себя от невыносимого позора. Грозный в ярости рвал на себе волосы и бороду, желал убить посланца, но не посмел сделать этого». По мнению самого Гайворонского, приведенный эпизод носит фольклорный характер, а более важным являлось переданное гонцом послание Девлет-Гирея царю, в котором хан писал: «Жгу и опустошаю все из-за Казани и Хаджи-Тархана, а богатства всего мира считаю за пыль, надеясь на Божье величие. Я пришел на тебя, сжег твой город, хотел твоего венца и головы, но ты не пришел и не встал против нас, а еще хвалишься, что «Я, дескать, московский государь»! Если б были в тебе стыд и мощь — то ты бы пришел и стоял против нас. Захочешь быть с нами в дружбе — отдай наш юрт, Казань и Хаджи-Тархан. А захочешь казной и деньгами дать нам богатства всего мира — этого нам не надо, желание наше — Казань и Хаджи-Тархан; а дороги в твоей стране я видел и изучил».

Для Девлет-Гирея это был звездный час. После двадцати лет неудач он смог повторить достижение хата Тохтамыша, который в 1382 г. тоже превратил Москву в руины. Но султан Селим, которому Девлет направил сообщение об одержанной победе, отделался сдержанной похвалой. По мнению Гайворонского, султан, вероятно, был уязвлен новостью, поскольку хан за один день без помощи янычар и артиллерии смог уничтожить столицу Московии, тогда как Касым-паша обладая и тем и другим, не смог захватить Астрахань. Вместе с тем Селим решил использовать одержанную Девлет-Гиреем победу в своих интересах. В Москву пошло письмо султана, в котором он тоже требовал вернуть Казань и Хаджи-Тархан, но территорию последнего «зарезервировал» за собой. Кроме того, в своем послании Селим не указал титул Девлет-Гирея, а обозначил хана неопределенным термином «эмир», давая тем самым понять, что повелитель Крыма является всего лишь провинциальным наместником в огромной Османской империи.

Московская трагедия сделала Грозного гораздо более уступчивым в отношениях со Стамбулом и Бахчисараем. Разорение было ужасно, но еще больше было унижение, которое испытывал возомнивший себя одним из величайших монархов московский правитель. Вновь, как и во времена подчинения Московии Орде, ему пришлось использовать в ответе крымскому хану выражение «бью челом». Письмо царя к Девлет-Гирею, полное показного смирения, содержало просьбу о перемирии с предложением отдать Хаджи-Тархан. На переговорах с крымскими послами в июне 1571 г. Иван подтвердил свое согласие передать Хаджи-Тархан, но одновременно прощупывал возможность оставить при назначенном из Крыма правителе своего боярина. Последующие события показали, что позор поражения сбил с московского правителя спесь, но не лишил его хитрости и Иван тянул время, чтобы собраться с силами. А уступчивость царя в отношении Хаджи-Тархана объяснялась просто: на это бывшее ханство претендовал Стамбул и Иван рассчитывал столкнуть крымского хана с могущественным султаном. Свои мирные предложения Кремль подкреплял обещанием денег, однако эти предложения оставили Девлета равнодушным. Хан по-прежнему требовал Казань и Хаджи-Тархан, переговоры затягивались и Гирей, чтобы проверить истинность намерений Москвы затребовал 2 000 рублей в счет обещанных денег. В ответ Иван, спешно стягивавший войска, со ссылкой на истощение казны из-за татарского набега, послал «все, что оказалось» — 200 рублей. Удостоверившись, что царь не собирается выполнять свои обещания, Девлет-Гирей начал подготовку нового похода на Московию в следующем году.

Тем временем Иван IV подыскивал себе третью жену, а заодно казнил мнимых и действительных виновников поражения. Выбранная в царицы из двух тысяч знатных и незнатных невест дочь новгородского купца Марфа Собакина занемогла еще до свадьбы. Подозрение в порче царской невесты пало на родственников прежних цариц Анастасии и Марии Темрюковны и Иван, по выражению Карамзина, «…как бы обрадовался новому душегубству». Сбежавший от татар князь М. Темрюк-Черкасский, «…сраженный опалою, был посажен на кол». Вслед за ним казнили князя В. И. Темкина-Ростовского с сыном Иваном и более ста видных опричников, после чего «черная гвардия» оказалась обезглавленной. Марфу Собакину это не спасло, и через 15 дней после свадьбы она скончалась. Московский тиран в третий раз стал вдовцом. А еще через год была отменена опричнина и как пишет Р. Г. Скрынников, «…желая предотвратить критику сумасбродной затеи, самодержец запретил подданным упоминать самое имя опричнины».

* * *

В 1572 г. Ивану Грозному удастся частично реабилитироваться за уничтожение Москвы. Связанные с этим события выходят за рамки нашего повествования, но для того чтобы не подвергаться критике за одностороннее освещение темы, мы по традиции несколько отступим от хронологии и расскажем, чем закончилась война между Крымским ханством и Московией в начале 1570-х гг. Весна 1572 г. прошла в приготовлениях обеих сторон к предстоящему столкновению. Московитяне спешно возводили защитные сооружения на южных рубежах, готовили подвижную крепость, так называемый Гуляй-город, являвшийся аналогом европейского «вагенбурга» или «табора». В начале лета, отправив на юг около 20 000 объединенного земско-опричного войска под командованием М. И. Воротынского, Иван IV предусмотрительно укрылся от хана в далеком Новгороде.

Тем временем не сомневавшийся в успехе предстоящего похода Девлет-Гирей поднимал весь Крым и договаривался с ногайцами. Гайворонский пишет: «План кампании отличался широтой охвата: пока Девлет Герай расправлялся бы с царем в Москве, ногайцы должны были подступить к Астрахани, а казанцы — поднять восстание в своих землях. Затем хан планировал сам выступить на Казань и Хаджи-Тархан и завершить освобождение Улуса». Московского царя Девлет намеревался взять в плен и отвести в Крым, а его государство вернуть в статус подвластных кочевникам земель, как это было во времена Тохтамыша и Батыя. Хан даже заранее распределил между своими беями и мурзами города и уезды Московии, с которых те после победы могли получать доходы, а купцам выдавал разрешения на беспошлинную торговлю в Казани и Хаджи-Тархане. К лету сборы были закончены, и огромное войско Девлет-Гирея выступило в поход. По общему мнению историков на этот раз хану действительно удалось собрать до 120 000 воинов, в числе которых было 7 000 янычаров.

23 июля первые татарские отряды появились на Оке, а 27 июля туда подошел и хан с главными силами. Передовой отряд ногайцев переправился через реку и, проломив защитные сооружения московитян, проложил дорогу основному войску. Стремясь, прежде всего, найти и захватить царя, который на самом деле был далеко от места событий, Девлет-Гирей продвинулся в направлении реки Пахры, но остановившись «в болоте» повернул обратно. Собравшиеся с Оки московские войска следовали за татарами и, навязывая им арьергардные бои, разбили несколько отрядов противника. Решающая битва произошла 30 июля «на Молодех» — возле деревни Молодь в 45 километрах от Москвы. Царские войска расположились вокруг Гуляй-города, в котором находился большой полк во главе с Воротынским. Первое столкновение не принесло перевеса ни одной из сторон. Под натиском татарской конницы погибло много стрельцов, стоявших вокруг Гуляй-города, но само сооружение осталось неприступным. Крымчаки тоже понесли существенные потери от ружейного и артиллерийского огня противника, а в плену у московитян оказался предводитель ногайцев Дивей-мурза. Понесенные потери не слишком обеспокоили располагавшего огромным численным перевесом Девлета. Не предвиделось особых трудностей и с Гуляй-городом: стоило окружить его плотным кольцом и через несколько дней из-за голода московитяне сами бы сдались.

Однако ногайцы, желая как можно скорее освободить Дивей-мурзу, не согласились с многодневной осадой и потребовали повторить атаку. На следующий день ханские войска пошли на штурм и уже пробились вплотную к Гуляй-городу, но тут телеги со щитами разъехались, и на нападавших обрушился произведенный в упор ружейно-пушечный залп. Как всегда бывает в таких случаях, потери атаковавших были ужасными, среди них возникла паника и конница отхлынула назад. Вдобавок отступавшие войска хана попали под обстрел зашедшего сзади полка московитян. Атака, в ходе которой помимо простых воинов погибли многие татарские военачальники, а также сын и внук Девлет-Гирея, окончательно захлебнулась; бой был проигран. Вероятно, это еще не было окончательным поражением, сил у крымчаков оставалось достаточно, но в руки хану попала царская грамота, в которой Иван извещал своих воевод, что посылает из Новгорода большую рать. На самом деле никакого войска к Оке не шло — царю просто неоткуда его было взять. Гонец, при котором была обнаружена грамота, специально был направлен таким образом, чтобы попасть в руки татар. Хитрость удалась: Девлет-Гирей полагая, что его деморализованное потерями войско не сможет противостоять свежим полкам царя, а самого Ивана он не сможет захватить, решил отступать. Оставив для прикрытия на переправе через Оку две тысячи воинов, хан повел свое войско в Крым. Военная удача, улыбнувшись Девлет-Гирею в предшествующем году, вновь отвернулась от крымского повелителя.

Рассказывая о результатах Молодинского сражения, российские историки употребляют словосочетания «полная победа московского войска», «татары были разбиты на голову» и другие выражения, свидетельствующие о полноценном военном реванше Московии за прошлогоднее уничтожение ее столицы. Однако какими-либо конкретными данными о потерях, понесенных в этой битве крымчаками, указанные заявления не подкрепляются, что дает основание считать подобные оценки преувеличенными. Девлет-Гирей, понеся существенные потери, не был разгромлен и не бежал, подобно Ивану IV в поисках убежища, по его пятам не шла победоносная армия царя, и ничто не угрожало ни владениям хана, ни его столице. В политическом же плане события 1571–1572 гг. столь неожиданно поставившие Московию на грань гибели, закончились ничейным результатом. Вернувшийся на полуостров Девлет-Гирей пытался напомнить Ивану IV об обещании вернуть Хаджи-Тархан, но царь, понимая, что военная угроза миновала, игнорировал его обращения. Таким образом, ничего не приобретя и не потеряв в территориальном плане, стороны вернулись к прежним отношениям, и их противостояние растянется еще на два столетия.

Совершенно иные последствия события 1571–1572 гг. имели для Московии в сфере геополитики. А. Янов пишет: «Как и предвидело репрессированное Грозным правительство, «повернув на Германы»», царь открыл южную границу, по сути, пригласив татар атаковать Москву. И в самом деле, в 1571 году Россия оказывается не в силах защитить собственную столицу от крымского хана, сжегшего ее на глазах у изумленной Европы». В пламени уничтожившего Москву пожара европейские политики отчетливо увидели, что царь остается Грозным только по прозванию, а, следовательно, можно поживиться за его счет. Неслучайно именно в эти годы сбежавший из Москвы опричник, уже упоминавшийся Г. Штаден направляет германскому императору меморандум о том, как завоевать Московию раньше Крыма. Стервятники, по образному выражению Янова, насторожились, «…почуяв трупный запах. А запах этот шел от Москвы, вчера еще могущественной, а теперь корчившейся и погибавшей под руками Грозного царя. Самодержавная греза о «першем государствовании», греза, для осуществления которой понадобилось снести на Москве все думающие головы, привела — в полном согласии с безумной логикой самодержавия — к результату противоположного свойства: страна разваливалась, отданная на произвол всех смут Смутного времени». Московия, опускаясь в разряд третьестепенных стран, возвращалась во тьму евразийского небытия.

* * *

Завершив рассмотрение итогов противоборства Крымского ханства с Московией в 1571–1572 гг. обратимся к волновавшей в те годы польско-литовско-русинскую знать проблеме — поискам нового монарха для созданной на Люблинской сейме Речи Посполитой. В первой половине 1571 г. состояние здоровья короля Сигизмунда-Августа настолько ухудшилось, что он сам не исключал возможности отречения от престола, а сенаторы всерьез обсуждали кандидатуры преемников Ягеллона. Вернувшийся в июне того года из Варшавы посол царя Г. Ф. Мещерский докладывал, что в «раде польской и литовской», обеспокоенной тем, что король «хвор и бездетен», ведутся дискуссии относительно личности следующего монарха. По словам Мещерского, сенаторы соглашались с тем, что принимать кандидатов султана нельзя, так как от турок будет «многое утеснение», а если согласиться с кандидатом от германского императора, то не будет защиты от османов, поскольку Габсбурги «и за свое мало могут стояти». По указанным причинам, уверял Мещерский, сенат пришел к выводу, что следует обратиться к Ивану IV, так как он, «…государь воинской и сильной, может от турского салтана и ото всех земель оборонь держать». Предлагалось просить царя, чтобы он женился на сестре Сигизмунда-Августа Софии, заключил с Речью Посполитой союз против Турции и Крыма и «дал» на польско-литовский трон своего сына. Главным противником такого проекта, согласно докладу Мещерского, выступил О. Волович, действовавший по наущению короля, заинтересованного в передаче трона своему племяннику, трансильванскому князю Яну-Сигизмунду. Однако это вызвало такое возмущение сенаторов, что получивший должность тракайского каштеляна Волович, по описанию Мещерского, «…в Троки ехати не смеет, боитца от панов убийства». Как обоснованно полагает Б. Н. Флоря, такие сообщения послов, рисовавшие положение в Речи Посполитой как благоприятное для царского кандидата, только подталкивали московское правительство к дальнейшей активности в поисках контактов с группировками польско-литовской знати. Несомненно, в Кремле рассчитывали, что восхождение на трон Речи Посполитой сына царя или даже самого Ивана IV даст возможность установить там свои порядки, забывая или не придавая значения тому обстоятельству, что реальная власть в польско-литовском государстве принадлежала шляхте.

В свою очередь правящие круги Речи Посполитой при обсуждении кандидатуры сына Ивана IV, исходили из совершенно иных условий приглашения московского царевича на престол своей страны. Рассматривая варианты передачи трона сыну Ивана IV, сенаторы исключали возможность подчинения польско-литовского государства Московии. Именно по этой причине, отвергая кандидатуру самого Грозного или его старшего сына Ивана, являвшихся, по мнению большинства сенаторов, настоящими тиранами, польско-литовская элита обращала свой взор на младшего сына царя Федора. По поступавшим сведениям, он не был похож по характеру на отца и старшего брата, а в силу малолетнего возраста Федору еще можно было привить уважение к существовавшим в Речи Посполитой порядкам, правам и вольностям шляхетского сообщества. Для того чтобы царевич не вырос тираном, предусматривалось, что Сигизмунд-Август должен усыновить царевича, после чего Федора следовало растить и воспитывать при королевском дворе. В дальнейшем, уже после смерти последнего Ягеллона, стало известно, что такие проекты предусматривали наследование Федором половины, а затем и всего Московского царства с последующим присоединением Московии к Речи Посполитой по примеру Прусского герцогства. Очевидная нереальность подобных замыслов ясно свидетельствовали о том, что польско-литовские политики не имели четкого представления о внешнеполитических целях Москвы. В тоже время донесения царских дипломатов не раскрывали Ивану IV всех целей, к которым стремились в Речи Посполитой сторонники избрания Федора на польско-литовский трон. Следует также отметить, что царевич Федор был далеко не единственной кандидатурой и в сенате Речи Посполитой существовали влиятельные силы, предлагавшие совершенно иных преемников последнего Ягеллона.

Но в 1571 г. всем проектам, предусматривавшим возведение московского, равно как и какого-либо другого кандидата на престол Речи Посполитой, не суждено было сбыться. Немалую роль в этом сыграло, видимо, то обстоятельство, что как уже упоминалось, Сигизмунд-Август видел в роли своего преемника на троне трансильванского князя Яна-Сигизмунда Заполья. К тому моменту Ян-Сигизмунд являлся единственным взрослым родственником Ягеллона мужского пола, что обеспечивало ему достаточно высокие шансы занять польско-литовский престол. Помимо кровной связи с Ягеллонами, что обеспечило бы безболезненный переход власти от одной династии к другой, трансильванский князь не обладал достаточным политическим весом, что исключало возможность усиления королевской власти. Кроме того, его кандидатуру могли поддержать как в Вене, так и в Стамбуле, что позволяло сохранить хорошие отношения с обеими империями. Известно, что в августе 1570 г. не имевший наследника Ян-Сигизмунд подписал соглашение, по которому признал императора Максимилиана II законным правителем Венгрии, имеющим все права на Трансильванию в случае прекращения династии Заполья. Одновременно Ян-Сигизмунд подтверждал вассальную зависимость своего княжества от Османской империи. Такая двойственность позволяла трансильванскому князю лавировать между двумя империями. Все перечисленные обстоятельства, несомненно, вывели бы Яна-Сигизмунда в фавориты гонки кандидатов на польско-литовский престол, но 14 марта 1571 г. трансильванский князь, которому не исполнилось и 31 года, скончался. Его смерть положила конец надеждам Сигизмунда-Августа на передачу престола близкому ему человеку. Сознавая, что его дни тоже сочтены Ягеллон окончательно смирился с тем, что вопрос о следующем короле Речи Посполитой будет решен после его смерти истинным властелином созданного им государства — шляхетским сообществом. Выжидательную позицию занял и сенат, хотя споры о кандидатуре будущего монарха Речи Посполитой несомненно продолжались.

Остается добавить несколько слов о событиях, последовавших после смерти Яна-Сигизмунда в Трансильванском княжестве, продолжавшего владеть частью Закарпатья нынешней Украины. Со смертью бездетного Яна II Сигизмунда династия Заполья пресеклась. Перед кончиной князь завещал трон Трансильвании своему казначею Каспару Бекешу, но знать не согласилась с волей усопшего государя. Произошла короткая гражданская война, в результате которой к власти пришел воевода Стефан Баторий, будущий король Речи Посполитой. Все дальнейшие монархи Трансильвании избирались на заседаниях ее парламента, а полноправными правителями они становились после того, как получали из Стамбула грамоту, подтверждавшую законность их избрания. «В результате столь уникального статуса князя, — отмечает Л. Контлер, — очень многое зависело от его личных качеств. При одаренном правителе жизнь в Трансильвании быстро расцветала и столь же быстро ухудшалась, когда его сменял правитель менее толковый». Но очевидно одаренных правителей в Трансильвании было больше и в 1610–1640-х гг. за блеск культурных достижений и вес в международных делах княжество стали называть «сказочной страной». Несмотря на то, что Стамбул по-прежнему настаивал на вассальной зависимости Трансильвании и на беспрекословном послушании в международных вопросах, дипломатические возможности местных князей постоянно расширялись. В XVI в. княжество установило самостоятельные отношения с Францией, в XVII в. подписало договоры с Англией, Нидерландами и Швецией. Со временем среди населения Трансильвании набирали популярность идеи, что именно ей суждено стать основой национального возрождения, а поскольку королевский двор Венгрии находился тогда за границей, административный аппарат княжества стал рассматриваться как единственное сохранившееся достояние венгерской государственности.

* * *

Несмотря на тяжелое состояние здоровья, король Сигизмунд-Август находил силы для выполнения своих повседневных монарших обязанностей. 30 апреля 1571 г. Ягеллон подтвердил право В.-К. Острожского на владение Тарновом, а 10 мая того же года специальная комиссия согласовала выплату заявленной князем огромной суммы убытков в размере 200 000 золотых. Его обидчика С. Тарновского такое решение просто разорило, ему пришлось влезать в многочисленные долги и производить выплаты Острожскому вплоть до 1604 г. Самого Василия-Константина выигрыш по делу о наследстве Тарновских превратил в коронного магната, владевшего на этнических польских территориях 5 городами и 174 селами. В целом все дело о Тарновщине, по оценке Ульяновского, стало в тогдашней Польше едва ли не самым громким среди дел о наездах знати на владения друг друга. О деле, закончившимся редкой победой русина над поляками на территории Короны, говорили повсюду.

В семейной жизни Василия-Константина существенных изменений не происходило. С момента смерти его жены Софии прошло больше года, традиционный срок траура миновал, и 46-летний князь вполне мог подыскать себе достойную жену. Его отец Константин Острожский, тоже потерявший в свое время первую супругу, женился во второй раз в 60 лет и именно от этого брака родился сам Василий-Константин. Однако в вопросе повторного брака В.-К. Острожский не стал следовать примеру своего великого отца и больше никогда не женился. Доподлинно неизвестно, что послужило причиной такого решения князя, который благодаря своему высокому общественному положению и богатству являлся завидным женихом для дочерей многих польских и литовских магнатов. Ученые предполагают, что роковую роль в отказе Острожского от нового брака мог послужить печальный опыт детства, когда малолетнему Василию и его матери приходилось защищаться от нападок старшего брата Ильи и долго делить с ним наследство отца. В случае повторной женитьбы Василия-Константина и появления детей такая ситуация могла повториться, что грозило не только враждой между наследниками князя от разных материей, но и дальнейшим дроблением и без того уже разделенной Острожчины.

Помимо сугубо прагматичного объяснения вдовства главы Дома Острожских исследователи не исключают и такой простой причины, что Василий-Константин очень любил свою покойную жену и не видел ей равноценной замены. В подтверждение этой версии говорит то обстоятельство, что князь был очень привязан к своей дочери Екатерине удивительно походившей на мать. В этом же ключе можно истолковать и тот факт, что Острожский поставил над захоронениями Софии, ее отца и брата пышные надгробия, считающиеся одними из лучших ренессансных скульптурных памятников Речи Посполитой. Так или иначе, но князь не стал искать новую спутницу жизни и жил со своими детьми: упомянутой Екатериной и маленьким Александром, о детских годах которых известий не сохранилось. Старший сын киевского воеводы Януш в описываемый период по-прежнему находился в Европе, где не только жил в Вене при дворе императора Максимилиана И, но и много путешествовал по Италии, Франции и Германии. По некоторым данным отец, для того чтобы Януш не забывал откуда он приехал, наказывал сыну носить только польскую одежду, но думается, что княжич вряд ли беспрекословно исполнял родительскую волю в данном вопросе.

Князь Василий-Константин Острожский

Кроме завершения спора о наследстве Тарновских в 1572 г. король Сигизмунд-Август принял еще одно решение, имевшее непосредственное отношение к князю Острожскому. Как мы помним, недовольный частными отлучками Василия-Константина из Киева и тем, как князь исполняет обязанности местного воеводы, Ягеллон назначал в бывшую столицу Руси своих уполномоченных лиц, называемых «справцами». В свою очередь Острожский старался противодействовать их назначению, поскольку ему приходилось отдавать «справцам» половину своих киевских доходов за исполнение в его отсутствие обязанностей воеводы. В 1570 г. король назначил без согласования с Острожским очередным таким уполномоченным М. Мышку-Варковского. Вряд ли киевский воевода был доволен появлением нового «справцы», но историки не сообщают об открытых протестах Острожского по данному поводу. Зато известно, что с такими протестами выступила киевская шляхта. В качестве обоснования своего недовольства шляхта ссылалась на плохое состояние киевского замка, который действительно к тому времени очень сильно обветшал. По имеющимся сведениям, в 1572 г. в исправном состоянии оставалось только 7 башен и 177 городень, гора под замком сползала, замковые колодцы завалились и воду возили с Подола.

О том, что киевский замок постепенно разрушался, как мы знаем, было известно давно и ответственность за это лежала скорее на воеводе, чем на недавно назначенном «справце». Однако тягаться с могущественным воеводой, назначенным на должность пожизненно, было бессмысленно, а потому (возможно и с подачи самого Острожского) виновным был объявлен Мышка-Варковский. Кроме того, по заявлению шляхты, «справца» плохо ладил с киевлянами и затеял споры со многими уважаемыми людьми. Среди этих уважаемых людей, очевидно, не было самого Острожского, как Мышка-Варковский хорошо понимал, что ему «…трудно на тое право до князя воєводи киевского слати (подать в суд — А. Р.), бо жаден возный не пойдет». По словам «справцы», воевода не только возным, «…але и дворяном, посланцом его королевское милости, легкост потыкает». Участь заимевшего многочисленных врагов Мышки-Варковского была предрешено ив 1572 г. по требованию местной шляхты Сигизмунд-Август отозвал своего ставленника из Киева. Вместо него, по просьбе той же шляхты король назначил волынского князя Владислава Збаражского. Еще одним изменением в управлении Киева в том же году стало официальное введение должности наместника воеводы. Отныне Острожскому, как и большинству его преемников на посту киевского воеводы было не обязательно проживать в древней столице Руси. Конечно, властолюбивый и тщеславный князь еще будет активно вмешиваться в киевские дела, и защищать юго-западную Русь от татар, но главным деянием его жизни, навсегда вписавшим имя Василия-Константина Острожского в украинскую историю, станет издание Острожской библии.

* * *

Среди актов, подписанных Сигизмундом-Августом в последние месяцы его жизни, особое значение для украинской истории имеет универсал от 5 июня 1572 г. Этим документом последний Ягеллон подтвердил распоряжение коронного гетмана Ежи Язловецкого о наборе 300 козаков на державную службу. Поддерживая инициативу гетмана использовать возрастающую силу днепровского козачества в интересах государства, король отмечал в своем универсале, что Язловецкий, «…козаков к службе нашой, которым юргелт (отплата — А. Р.) з скарбу нашого ити мает, обрал, а иж они от воевод, старост украинных и врадов наших великое угнетение и кривды собе быти поведали, ино вельможность его з владзы и присуду всяких врадов их вынял и под справу свою гетманскую взял». Этим же актом руководителем отряда и судьей над козаками был назначен барский шляхтич Ян Бадовский, «…с давняго времени служившаго върно и усердно господарю своему». Определяя его полномочия, Сигизмунд-Август предписывал: «Мает Ян Бадовский не отступаючи ни в чем постановеня пана воеводы руского коронного гетмана, зо всих козаков низовых кождому справедливость неодвлочную водлуг права посполитого чинити и в том слушне и пристойне справовати не будучи повинен с того уряду судейского и из домов белоцерковских перед воеводами, старостами и врадами нашими и ни перед ким иншим (окром кгвалту и речей крвавых) усправедливляти, толко перед нами государем, або перед паном воеводою руским и по нем будучими гетманами нашими до своего живота». Относительно судебной компетенции Бадовского король дополнительно указывал, «… чтобы он каждому, кто будет имъть дело до козаков и кто придеть с Низу до замков и городов наших чинил бы над ним по справедливости». Таким образом, состоявшие в отряде козаки и сам Бадовский изымались из-под юрисдикции местных властей (кроме случаев «насилия и дел кровавых») и подчинялись непосредственно коронному гетману.

По мнению ученых, это событие стало поворотным пунктом в истории украинского козачества, положив начало длительному процессу официального признания козаков как «людей рыцарских», которым в награду за военную службу должен быть гарантирован особый общественный статус. Составляющими этого статуса, помимо отдельно установленной платы за службу, были особое административное и судебное подчинение внесенных в специальный реестр козаков, которые в связи с этим стали называться «реестровыми». К сожалению, сведения о процессе формирования отряда Бадовского и характере взаимоотношений козаков со своим руководством в первые годы существования их подразделения не обнаружены. Лишь в счетах коронной казны того периода указываются ассигнования для полка «низовых козаков» численностью 300 человек.

Оценивая значение реформы Сигизмунда II Августа начала 1570-х гг., В. Щербак пишет, что, несмотря на небольшое количество реестровых, появление отряда Бадовского оказало содействие организации козачества, выделению его из других слоев населения. Фактически этой реформой было положено начало узакониванию украинских козаков как отдельного социального сословия. Благодаря тому, что санкционированными Сигизмундом-Августом вольностями пользовались и те козаки, которые привлекались на королевскую службу на временной основе, привилегированное положения «реестровых» вскоре стало привлекательным для широких масс козачества. Пользуясь трудностями властей Речи Посполитой в возобновившейся через несколько лет Ливонской войне, все больше количество козаков будет стремиться попасть в число реестровых, а требование о расширении реестра станет неизменным для всех козачьих восстаний первой половины XVII ст. Но со всеми этими сложностями придется разбираться уже следующим монархам польско-литовского государства. А в последние годы жизни короля Сигизмунда-Августа, по выражению Д. И. Яворницкого, основная масса козачества оставалась, «…свободным, неоседлым, своевольным населением, не имеющим никакой прочной организации и занимающимся на половину мирными промыслами, на половину — грабежом и разбоем, часто не разбирая своих и чужих».

* * *

После смерти трансильванского князя Яна-Сигизмунда в Речи Посполитой продолжались дискуссии о возможных кандидатах на польско-литовский престол. Б. Н. Флоря пишет, что вопреки тому, что говорилось в донесениях московских дипломатов о столкновениях между сенаторами, нет оснований полагать, что польско-литовские магнаты активно обсуждали проекты «вынесения» царя Ивана IV или одного из его сыновей на трон Речи Посполитой. В Литве позицию ее руководства по вопросу о наследнике Сигизмунда-Августа во многом определяли старые связи местной магнатерии с Габсбургами. Однако кандидат от императора Максимилиана вряд ли нашел бы поддержку со стороны польских сенаторов, в связи с чем в Вильно появился проект о сепаратном возведении на трон Великого княжества Литовского австрийского эрцгерцога Эрнеста. Очевидно, литовцы рассчитывали, что поставленные перед фактом поляки по старой памяти будут вынуждены согласиться с кандидатурой Эрнеста и избрать его на польский трон. В качестве условия избрания австрийского эрцгерцога на свой престол литовцы выдвинули требование вернуть Великому княжеству отошедшие от него по Люблинской унии русинские земли. Находившиеся в Книшине литовские сенаторы даже ожидали сообщения о тайном приезде в Вильно Эрнеста, его венчании с сестрой Ягеллона Анной и вступлении на литовский трон. Но в последний момент император Максимилиан II не решился на такой шаг и литовским сенаторам, как и их польским коллегам не оставалось ничего иного как ждать смерти короля.

Судя по сообщениям историков, в свои последние дни тяжелобольной Сигизмунд-Август, который уже не мог влиять на положение в стране, впал в отчаяние и страдал от бессонницы. Король замкнулся в своем любимом замке в Книшине и отказался принимать сенаторов. Наиболее точную, характеристику уходившему в начале июля 1572 г. из жизни последнему представителю династии Ягеллонов дал, на наш взгляд, Н. Дейвис. По его мнению, несмотря «…на королевские манеры и космополитическое образование, Сигизмунду II совершенно недоставало самоуверенности типичного ренессансного правителя. Его нрав был мягким, а в последние годы жизни — очевидно меланхоличным. Он был «умным блазнем», однако руководил королевством с утонченностью и легкостью, которые граничили с беззаботностью». Интересуясь всеми прогрессивными движениями своего времени Сигизмунд-Август, продолжает Дейвис, «…не был склонен ни к насилию, ни к предубежденности, категорически отказывался быть втянутым в религиозные споры своего времени». Известно выражение последнего Ягеллона, что он «король людей, а не их совести», что обеспечивало в годы его правления на подвластных королю территориях, в том числе и русинских, мирное сосуществование православных, протестантов и католиков, чего будет остро не хватать в более поздние времена. Все годы жизни Сигизмунда-Августа после смерти Барбары Радзивилл были отравлены тяжелой печалью, что выражалось в неизменных черных нарядах короля и его словах: «Это правда, что недолгим было мое счастье, которым мы, если бы на это была Божья воля, в действительности желали наслаждаться дольше».

В этой печали, в комнате, задрапированной в черное в знак скорби о его любимой женщине, король Сигизмунд II Август и скончался 7 июля 1572 г. В момент смерти не дожившего до 51 года монарха, рядом с ним не было никого, кроме знахарей, астрологов, и слуг, которые не замедлили ограбить своего умершего государя. Очевидно, именно тогда исчезли знаменитые жемчуга Радзивлянки, которые позднее таинственным образом оказались в сокровищнице английских королей. В оставленном завещании Сигизмунд-Август, по словам Дейвиса, повторил все те хорошие пожелания, которые высказывал в течение жизни и которые вряд ли могли реализоваться: «Этой своей последней волей мы даем и завещаем обоим государствам, Короне Польской и Великому княжеству Литовскому, ту любовь, согласие и единство… которые наши предки называли латынью уния и укрепили навеки крепкими соглашениями, чтобы их совместно поддерживали граждане обеих стран. Потому двум народам, что, благодарно приняв от нас эту унию, твердо будут ее придерживаться, мы даем свое благословение, чтобы Господь Бог своей милостью даровал им в их общем управлении честь и власть над другими народами, слывя и дома, и за рубежом, во всем, что является хорошим и нужным. А тот народ, который не обнаружит благодарности за ту унию и станет на путь отделения, пусть дрожит перед гневом Господним, что, по словам пророка, ненавидит и проклинает тех, кто сеет несогласие между братьями».

Похоронили последнего из Ягеллонов в усыпальнице польских королей на Вавельском холме Кракова. Его королевский штандарт сломали и бросили в могилу вместе с королевскими клейнодами, что стало символом конца наследственной монаршей власти в Польском и Литовском государствах. Вместе с ней, исчерпав свою историческую миссию по защите и управлению подвластных ей стран, ушла в небытие и династия Ягеллонов, правившая в Польском королевстве и Великом княжестве Литовском на протяжении 186 лет. В Речи Посполитой наступила эпоха «вольной элекции» — эпоха выборных королей, которая приведет к власти монархов, не отличавшихся присущей Ягеллонам политической толерантностью и веротерпимостью. Порядки в Речи Посполитой будут в значительной мере отличаться от порядков, существовавших в Великом княжестве Литовском и Польском королевстве.

Иная жизнь ожидала и предков украинского народа. Как мы уже отмечали, после Люблинской унии русины Волыни, Брацлавщины и Киевщины оказались в новой для себя «семье народов», в то время как литовцы и белорусы сохранили свое, проверенное столетиями содружество. Такой поворот событий, вероятно, вполне устраивал литовский и белорусский народы, и они сохранят верность Речи Посполитой до последних дней ее существования. Переход этих народов под власть Российской империи во второй половине XVIII ст. произойдет вследствие раздела территории «Республики двух народов» коалицией более сильных к тому времени соседних государств. Другой исторический путь изберет объединившийся в результате Люблинской унии украинский народ. История его пребывания в составе Речи Посполитой — это история любви и ненависти, которая положит начало распаду созданного в 1569 г. государства. В последующие после Люблинского сейма десятилетия русинская аристократия, восприняв образ жизни и «золотые вольности» польской шляхты как единственно правильный и возможный путь, перейдет в подавляющем большинстве в католичество и растворится в магнатерии Речи Посполитой. А сохранившие верность православию мелкая русинская шляхта, козачество, мещанство и крестьянство, отторгнутые от сообщества «Республики двух народов» религиозным и социальным угнетением, обретут новую элиту в лице козачьей старшины и вступят в братоубийственную войну за свои права. В этой войне Украина впервые «примеряет» свое нынешнее название для того чтобы спустя два с половиной столетия окончательно отказаться от древнего имени «Русь», пришедшего некогда на украинские земли вместе с отважными викингами.

Январь 2016 г.