Глава XLIV. Явление Московского царства

Пока в Литве и Польше закручивалась интрига вокруг романтической любви короля Сигизмунда-Августа и Барбары Радзивилл, окружение повзрослевшего великого московского князя Ивана IV искало пути упрочения его власти. Более десяти лет Московией управляли сменявшие друг друга боярские кланы, но по достижении Иваном совершеннолетия власть, хотя бы формально следовало передать 16-летнему правителю. Требовался специальный обряд, который показал бы всем, как внутри страны, так и за ее пределами, что московский государь уже вырос и берет бразды правления в свои руки. Такого рода церемонии совершались во многих странах Европы, где в силу обстоятельств приходилось провозглашать монархами несовершеннолетних наследников престола. Но в Московии подобный, освященный давней традицией обряд отсутствовал. Поэтому при подготовке задуманного торжества решили использовать процедуру 1498 г., когда Иван III при своей жизни провозгласил следующим великим князем внука Дмитрия. На деле правителем Московского государства стал отец Ивана Василий III, занявший трон взрослым человеком и не нуждавшийся в процедуре дополнительного подтверждения своих полномочий. Но описание пышной церемонии 1498 г., получившей название «венчание на княжение» или «венчание на престол» сохранилось. Эта-то процедура и была взята за основу назначенной на январь 1547 г. церемонии с учетом поправок, обусловленных тем, что Иван IV был провозглашен правителем еще четырнадцать лет назад.

Однако главное отличие состоявшегося в 1547 г. торжества заключалось в том, что в отличие от прежнего «венчания на княжение» юный московский правитель венчался на Царство, меняя тем самым свой титул «великий московский князь» на «московский царь». Соответственно и Московия превращалась в царство, как бы превосходя по замыслу инициаторов венчания все европейские великие княжества и королевства и становясь вровень со Священной Римской и Османской империями. Одновременно объявление Ивана «цезарем» выделяло его из среды многочисленных родственников Рюриковичей, служивших при московском и литовском дворах.

Совершенный в храме с участием высшего московского духовенства публичный обряд венчания давал возможность показать, как молодой московский государь получает скипетр надевает не великокняжескую шапку, а царский венец и торжественно провозглашается царем, делая тем самым несостоятельными претензии всех своих недоброжелателей на московский трон.

Как мы помним, первую попытку использовать царский титул, который по выражению К. Валишевского к тому времени «немного уже утратил свое величие», предпринял отец Ивана Василий III. Но решительная позиция императора Максимилиана отказавшегося подписать договор с «цесарским» именованием Василия, не дала в то время ввести в международную дипломатию незаконный титул московского правителя. Согласно с признанным в Европе протоколом великих московских князей ставили среди итальянских герцогов, ниже имперских курфюрстов, но выше зависимых князей и республик. Королевский венец давался монархам папой Римским, либо императором Священной Римской империи, а высший в европейской иерархии титул «император», «цезарь» мог быть получен только из рук главы христианской церкви, каковым с эпохи утверждения христианства являлся папа Римский. Только при соблюдении указанных условий титулы монархов приобретали законное основание и признавались остальными европейскими правителями. В силу указанных обстоятельств попытка Василия III присвоить себе остававшийся «бесхозным» после краха Византии императорский титул потерпела провал.

Но мечта о «цесаре» в московской правящей верхушке продолжала жить и после завершения периода боярского своеволия, а точнее для публичного заявления об его окончании стоявшие у власти в Московии лица решили использовать процедуру венчания на царство. Если верить московским источникам, то мысль о таком венчании пришла в голову самому Ивану, когда ему исполнилось 16 лет. Но современные нам историки уверены, что истинными авторами идеи возложения на правителя-подростка царского венца были Московский митрополит Макарий, и родственники Ивана по линии матери князья Глинские. Занявший митрополичью кафедру в 1542 г. после изгнания боярами двух предыдущих архиереев и фактически правивший страной Макарий был образованным человеком.

Как никто другой Московский митрополит понимал всю глубину и значимость понятий, издревле связанных во вселенском православии со словом «цезарь», превратившимся в славянских языках в «царь». В церковных книгах на славянских языках царями называли иудейских, ассирийских, египетских, вавилонских правителей, а также римских и византийских императоров. Правда, царями называли и татарских ханов и даже более мелких азиатских правителей. Но для Московии, недавно вышедшей из-под господства Орды и многое перенявшей у татар в своем государственном и общественном устройстве, данное обстоятельство имело скорее положительное, чем отрицательное значение.

Следует также отметить, что после падения Константинополя, сербского и болгарского государств, среди южных славян продолжали сохраняться надежды на восстановление православного царства, преемника Византийской империи. Вместе со священными книгами и духовенством из Сербии и Болгарии эти надежды попадали в Московию и становились там основой для воскрешения старых мифов и рождения новых псевдоисторических легенд, обосновывающих право местных правителей на титул «цезаря». Особую роль в этом мифотворчестве играло созданное в 1520-х гг. в среде московских книжников «Сказание о князьях владимирских», утверждавшее, что якобы Рюрик был прямым потомком Прусса, брата римского императора Октавиана Августа, пра вившего с 27 года до н. э. по 14 год н. э. Однако никакого Прусса в действительности не существовало, а территория Пруссии, якобы получившей название по имени этого мифического персонажа, Риму никогда не принадлежала. Историки отмечают, что за несколько веков до московитян балканские книжники точно также пытались вывести генеалогию болгарских государей от знатных римлян, а сербских — от того же императора Августа. Неудивительно, что откровенное заимствование московитянами старых мифов, обладавших такой же достоверностью, как и предшествующие им балканские предания, вызвали насмешки европейцев, когда Иван IV, ставший к тому времени Грозным, попытался всерьез доказать свое «императорское» происхождение.

Такой же достоверностью обладают другие обоснования права Ивана венчаться на царство, которые используются в российской литературе до сих пор. Прежде всего речь идет о сообщении того же «Сказания о князьях владимирских» о получении Владимиром Мономахом от византийского императора Константина Мономаха царского венца — шапки Мономаха а также о «переходе» к московским правителям через Софию Палеолог прав на наследие византийских «василевсов». О несостоятельности тезиса о «переходе прав» на византийское наследие мы уже писали, и не будем утомлять читателя излишними повторами. А что касается легенды о передаче Константином Мономахом великому киевскому князю Владимиру Мономаху царского венца после того, как последний завоевал некоторые придунайские земли Византии, то ученые уже давно доказали ее недостоверность. Достаточно отметить, что в момент смерти императора Константина Мономаха будущему киевскому князю было два года, он проживал вместе с отцом в Переяславе, и никак не мог ни воевать с Византией, ни принимать в Киеве посланцев цезаря с царским венцом. Да и сам царский венец — знаменитая шапка Мономаха, которой венчались московские цари от Ивана IV до Петра I — по заключению исследователей, является изделием среднеазиатской работы XIV в., тогда как Владимир Мономах, которому эта шапка якобы была передана византийцами, жил на два столетия раньше. Неудивительно, что в киевских, византийских, римских и прочих (кроме московских) архивах, летописях, легендах нет и намека на передачу Константином Мономахом каких-либо регалий императорской власти за пределы Византии.

* * *

Особое место в обосновании московскими идеологами права их правителей на царский титул занимает концепция «Москва — третий Рим». По мнению историков в явном виде идея об исключительной исторической миссии Москвы была высказана монахом псковского Елизарова монастыря Филофеем в двух посланиях, написанных предположительно в конце 1523 — начале 1524 гг. Адресованные Василию III и государеву дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину послания содержали много лестных для московских правителей моментов: и то, что Василий уже назывался царем, а его государство царством, и то, что византийский император Константин Великий объявлялся прадедом московского государя, и то, что «…вся царства православнi м христианьския в?ры снидошася в твое едино царство». Но главная мысль Филофия, именуемая российскими православными авторами «пророчеством» и даже «идеей мирового значения» содержалась в словах: «Два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не быти. Уже твое христианьское царство ин?м не достанется, по великому Богослову». Строго говоря, сам Филофей прямо не упоминал, что под третьим Римом он понимает именно Москву, но весь пафос обращенных к московскому правителю слов дала основание последователям псковского монаха сформулировать известную формулу «Москва — третий Рим». Со временем, обрастая многочисленными толкованиями «пророчество святого инока» превратилось в целый комплекс религиозно-философских понятий, обосновывающих причины падения Рима и Византии и неизбежность торжества над всем остальным миром Московии, а позднее России.

Мы не будем вдаваться в анализ причин, способствовавших появлению концепции «Москва — третий Рим» и ее многочисленных интерпретаций российскими церковными и светскими авторами. На наш взгляд, как всякая идея, провозглашающая превосходство одного города, государства, народа над всем остальным миром, эта концепция оказала огромное разрушительное воздействие на общественное сознание и судьбу народа, чью исключительность она восхваляла, в данном случае русского народа. Рассмотрение всего комплекса проблем, связанных с формулой «Москва — третий Рим» не входит в предмет нашего повествования, и мы обратим внимание только на одно обстоятельство. Заявление о том, что какой-то город, в данном случае Москва как столица России является «третьим Римом» свидетельствует о претензиях церковной организации данной страны на ведущую роль во всем христианском мире, как это и было в первые века христианства с настоящим Римом. Согласно христианской традиции особое положение Рима было обусловлено тем, что его первым епископом считается апостол Петр. Соответственно главенствующее положение местного патриарха, более известного как папа Римский в специальном подтверждении не нуждалось. Однако особую роль «второго Рима» — Константинополя — после перемещения туда императорского двора уже пришлось подтверждать специальными решениями Вселенских соборов. Напомним, что в 381 г. Второй Вселенский Собор единой еще тогда христианской церкви постановил, что «…Константинопольский епископ да имеет преимущество чести по Римском епископе, потому что город оный есть новый Рим». В 451 г Четвертый Вселенский Собор в Халкидоне вновь определил что Константинополь «…ив церковных делах возвеличен будет подобно тому (Риму — А. Р.), и будет вторым по нем».

Таким образом, христианский мир, не отвергая в принципе появление «второго», а, следовательно, и «третьего Рима», предопределил, что авторитет такого города в качестве ведущего религиозного центра должен быть подтвержден представительным собранием высших духовных иерархов. Но, в случае с концепцией «Москва — третий Рим» речь о созыве Вселенского собора, который подтвердил бы особое положение столицы Московии среди других христианских городов, ни в XV, ни в XVI, ни в более поздние столетия никогда не шла. Более того, во времена Василия III и в первое десятилетие правления Ивана IV претензии Московии на лидерство в христианском мире не могли быть поддержаны даже православными церквями. Известно, что в связи с самовольным провозглашением автокефалии московская церковь находилась в тот период в расколе с другими православными церквями, а исповедуемое в Московии вероучение, по мнению многострадального Максима Грека, было далеко от православия. Правда, оставался еще один способ признания Москвы всеми христианами «третьим Римом» — достоверные данные о пребывании на ее территории кого-то из величайших христианских святых. Но, ни один святой, который хотя в какой-то мере мог состязаться авторитетом с апостолом Петром, земли будущей Московии никогда не посещал. А потому высказанная Филофеем идея так и осталась на уровне региональной религиозно-философской концепции, не подтвержденной на уровне официальных доктрин всемирного христианства.

Что касается самой Московии-России, то ни один из известных нам российских авторов прошлого или современности не взялся доказать, что «третий Рим» действительно был там построен, а иностранные исследователи сам тезис о «римском величии» Москвы никогда всерьез не рассматривали. Бесспорным остается только то, что эпоха московских царей, при которых родилась эта концепция, равно как и времена петербургских императоров, при которых она поддерживалась на государственном уровне, закончились невиданными по своим масштабам социальными катастрофами: «Смутным временем» начала XVII в. и гражданской войной начала XX ст. Казалось, что эти общественные катаклизмы навсегда отправили в небытие как идеологические, так и материальные основы «третьего Рима», если таковой действительно существовал. Но история как всегда никого и ничему не научила и вначале XXI ст. за нехитрой идеологией строителей православного «Русского мира» вновь отчетливо просматриваются зловещие контуры все того же, некогда самопровозглашенного Московией «третьего Рима».

Возвращаясь же к теме венчания Ивана IV на царство, отметим, что, по мнению историков, присваивая себе императорский титул, молодой московский правитель действительно руководствовался преподнесенными ему современниками легендами, согласно которым он вел происхождение от императора Августа и др. Как известно систематическим образованием Ивана никто не занимался. В пятилетием возрасте с помощью матери он обучился грамоте, а после ее гибели малолетнему великому князю пришлось, как деликатно указывают российские историки, самому «восполнять пробелы» в своем образовании. После назначения на архиерейскую кафедру некоторую помощь Ивану в овладении «книжной премудростью» оказывал митрополит Макарий. Учитывая, что историки считают Макария одним из главных инициаторов самовольного провозглашения Московии царством, нетрудно догадаться, что своей осведомленностью в «мифах, символах, славных воспоминаниях и честолюбивых мечтах» связанных с новым титулом Иван был во многом обязан именно этому митрополиту. Но все эти легенды и мифы, с помощью которых московские правящие круги пытались обосновать правомерность своих претензий на царство, не делали проведенную в январе 1547 г. в Москве церемонию венчания на царство легитимной как с точки зрения тогдашних европейских дворов, так и большинства современных исследователей. Даже склонные оправдывать любые действия московских правителей авторы учебника «История России» под Редакцией А. Н. Сахарова, вынуждены осторожно признать, Что «…венчание Ивана IV было как бы самовольным».

* * *

Описывая состоявшееся 16 января 1547 г. в Москве при огромном стечении народа и при звоне колоколов событие историки отмечают, что во время долгой, торжественной службы митрополит возложил на Ивана крест, бармы и якобы полученный от византийцев царский венец. Затем Макарий провозгласил программу деятельности царя: в союзе с церковью, которая отныне объявлялась «матерью» царской власти, государь должен был укрепить «суд и правду» внутри страны и вести борьбу за расширение Московского государства. То, что указанная программа была оглашена не самим царем, а архиереем, не должно вызывать удивления. Несмотря на официальное совершеннолетие, государь по-прежнему оставался подростком и после венчания на царство над ним установили своеобразную опеку со стороны священника Сильвестра, которая еще на шесть лет оставит в тени будущего Ивана Грозного. Что же касается внутреннего, символического наполнения установленного в 1547 г. порядка венчания на царство, то исследователи отмечают, что с данной точки зрения московская церемония существенно отличалась от церемонии коронации европейских монархов. Сравнивая московский и европейский обряды на примере порядка коронации польских королей, М. Е. Бычкова пишет, что в Польше претендент на престол сначала приносил присягу, затем совершалось его миропомазание, и уже божьему избраннику вручались символы власти. В Московии претендент сначала заявлял о своих правах на престол, ему вручались символы власти, а уже в качестве царя он проходил обряд миропомазания. Ни на каком этапе венчания московский монарх не произносил и не принимал присяги. Таким образом, польский, как и другие европейские обряды коронации являлись актом заключения некоего контракта, «брака» монарха со своим народом перед лицом Бога. Из московского же обряда идея о «союзе» царя с народом выпадает и остается только идея о его законных правах на трон.

Данный основополагающий принцип московского обряда венчания на царство не был секретом для самого Ивана IV и неслучайно он всю жизнь ревностно оберегал свое право на безграничную, самодержавную власть над судьбами подданных и государства. Однако искренне полагая себя наследником греческих и римских императоров, Иван не решился азу уведомить иностранные державы о своем новом статусе. История с попыткой одностороннего объявления Василия III «цезарем» показала, что предстояла долгая и упорная борьба за признание нового титула Ивана европейскими дворами и Москва не спешила начинать эту борьбу. По свидетельству Валишевского, не стали московские правящие круги сообщать о царском титуле своего правителя и Константинопольскому патриарху, а также восточным патриархам. Митрополит Макарий хорошо знал, что древние патриархии не поддерживают каноническую связь с провозгласившей автокефалию московской церковью. Да и сама Московская митрополия в том же 1547 г. провела Собор, на котором вновь подтвердила свое самостоятельное положение. В силу указанных причин вопрос о признании вселенским православием самовольно присвоенного Московией царского титула, а заодно и самопровозглашенной Московской митрополии был отложен до лучших времен.

Менее чем через месяц после венчания Ивана IV на царство, состоялось его венчание в обычном для этого слова понимании. Еще в 1543 г. направленным в Польшу послам было поручено намекнуть при королевском дворе, что молодой великий князь находится в таком возрасте, когда следует позаботиться о подыскании ему жены. Но наученный горьким опытом семейных связей с Москвой своего брата Александра король Сигизмунд проигнорировал намеки московитян. Не увенчались успехом попытки найти невесту московскому правителю и при других европейских дворах. Подобно его отцу Василию III, женившемуся на дочерях своих подданных, пришлось Ивану искать себе жену в боярских семьях. Сразу после его венчания на царство знатные московские сановники и Дьяки начали объезжать страну, подыскивая своему государю невесту. После проведения смотра отобранных кандидаток в Царицы невестой Ивана объявили Анастасию, дочь боярина Р. Захарьина-Юрьева. С ней молодой правитель Московии и пошел под венец 3 февраля 1547 г. Внешне это был такой же неравный брак, как и состоявшаяся в том же году женитьба короля Сигизмунда-Августа. Но если в случае с литовско-польским государем он сам отказался от невест из европейских Дворов, то Иван IV просто не мог взять в жены европейскую принцессу из-за отсутствия предложений. История брака Ивана III и Софии Палеолог показала всю ничтожность влияния супруги московского государя на его внешнюю политику и вплоть до XVIII ст. монархи Европы не желали отправлять своих дочерей в далекую и непонятную страну.

* * *

Первую попытку легализовать новый титул своего правителя в среде европейской дипломатии Московия предприняла только через два года после венчания Ивана на царства. В январе 1549 г. в связи с приближением окончания срока перемирия в Москву прибыли литовские послы: витебский воевода С. Кишка, маршалок Я. Комаевский и писарь Г. Ясманов. В московских правящих кругах к тому времени произошли большие перемены. На руководящую роль в боярской Думе выдвинулся небольшой круг людей, названный позднее по литовско-польскому образцу «Избранной радой». Наиболее заметную роль в деятельности Рады играли неродовитый дворянин А. Ф. Адашев и формально не входивший в ее состав протопоп придворного Благовещенского собора, негласный опекун московского правителя Сильвестр. По мнению А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич, Избранная рада надеялась упорядочить законы и управление страной, укрепить государственный аппарат, подорвать основы экономического могущества церкви, расширить источники поступления доходов в казну в интересах дворянства и боярства. Но во внешней политике Московии перемен не произошло и требование литовской делегации вернуть Смоленск, вновь было отклонено. Договориться о «вечном» мире не удалось, а потому была достигнута договоренность продлить перемирие на следующие пять лет до 25 марта 1554 г. При обсуждении вопроса об освобождении пленных повторился прежний сценарий: литовская сторона требовала уступить Чернигов и другие северские города, на что бояре отвечали отказом. Но главная сложность при подготовке в 1549 г. документов о перемирии возникла из-за царского титула Ивана IV, который московитяне вознамерились поставить под соответствующими грамотами. Удивленные таким новшеством литовцы потребовали письменных объяснений, на каком основании московский правитель изменил свой титул? Устные заявления бояр, что Иван обвенчался на царство по примеру Владимира Мономаха, послов не удовлетворили, они отказались подписать соглашение й собрались уезжать. Тогда московская сторона предложила не поминать царский титул Ивана в грамоте, составленной от имени литовско-польского монарха.

В июле того же года отправленным в Вильно для подтверждения перемирия М. Я. Морозову «с товарищи» было предписано добиться непосредственно от Сигизмунда-Августа признания царского титула Ивана и смягчения положения пленных. Однако на ссылки московских посланников на Владимира Мономаха Ягеллон резонно ответил, что, во-первых, это дело давнее, а во-вторых, Киевом теперь владеет он, следовательно, у него больше прав именоваться киевским царем, чем у московского правителя. Царем, продолжал польский король, все христианские монархи имеют лишь главу Священной Римской империи, а татарских правителей в Литве и Польше именуют царями по древнему славянскому обычаю, тогда как сами они себя так не называют. Относительно же пленных Сигизмунд-Август заявил, что он, не дожидаясь ходатайства Ивана IV, уже распорядился, чтобы «…старших вязней до города нашего столного до Вилны свести и там их…держати без всякие нужи и тягости; а который вязни по иншим замком нашим будут, мы и тых не велели в нуже и тягости держати». На том переговоры и закончились.

Таким образом, первая попытка Московии добиться признания соседними странами царского титула Ивана IV провалилась. В отместку московитяне отказались именовать в своих документах Сигизмунда-Августа польским королем. Обмен грамотами, подтверждавшими вступление в силу соглашения о перемирии, так и не состоялся, что крайне осложнило и без того непростые отношения Польши и Литвы с Московией. Однако московские правящие круги это не остановило и притязания надменного монарха вскоре ощутили Другие соседи. Короля Швеции Густава Вазу, избранного сословиями в 1523 г., Иван не считал равным себе по происхождению, как и его сыновей, Эриха XIV и Иоанна III; от императора Священной Римской империи Карла V он требовал признания своего императорского (царского) титула, ссылаясь на отвергнутый некогда Максимилианом I текст Договора между Веной и Москвой.

Кроме желания получить признание своего «цезарского» титула от европейских дворов, 19-летний Иван хотел добиться покорности от Казанского ханства, контролировавшего водный путь из Московии в Турцию, Среднюю Азию Иран, Сирию и на Северный Кавказ. Еще поздней осенью 1548 г. он попытался организовать очередной поход против Казани, но «…пушки и пищали многие проваляшеся в воду» утонули вместе с людьми в волжских «продушинах» и московскому правителю пришлось вернуться в Нижний Новгород. На следующий год произошло событие, которое могло способствовать победе Московии над волжским ханством. В марте 1549 г. в результате несчастного случая погиб 38-летний хан Сафа-Гирей, смело противостоявший натиску Москвы на протяжении четверти столетия. Два старших сына-подростка хана Белюк и Мубарек находились в Крыму, и казанская знать обратилась к Сахиб-Гирею с просьбой прислать старшего из них Белюка, чтобы провозгласить его ханом. Однако Сахиб, по мнению Гайворонского, мечтал о том, чтобы престолы татарских государств принадлежали не просто династии Гиреев, а непосредственно его семье. Намереваясь посадить на трон в Казани своего сына Эмина, крымский повелитель спешить с ответом не стал, но на всякий случай поместил Белюка и Мубарека в крепость. Через некоторое время убедившись, что Крым игнорирует их просьбы, казанцы и крымчаки из окружения покойного Сафа-Гирея возвели на престол двухлетнего сына умершего хана Отемиша. Но, как и прежде, в Казанском ханстве далеко не всех устраивало, что крымская династия Гиреев и их приверженцы остаются у власти.

В феврале 1550 г. Иван IV полагая, что после смерти Сафы власть в Казани ослабела, предпринял новый штурм города с участием «…бояр и воевод и у детей боярских пеших людей в доспесех». Однако, как пишут Зимин и Хорошкевич, ни напутствие митрополита, призывавшего воевод к единению, ни грандиозные сборы и на этот раз ни к чему не привели. Отчаянно защищаясь, горожане и сплотившаяся вокруг матери малолетнего хана Отемиша Сююнбике крымская гвардия покойного Сафы-Гирея, сумели отбить все атаки. Затем пришли «ветры сильные, и дожди великие и мокрота немерная» и Иван IV вновь был вынужден увести свое войско из-под Казани.

* * *

Пока молодой московский правитель самоутверждался путем склонения соседних стран к признанию его «императорского» титула и нападений на непокорное Казанское ханство, Сигизмунд-Август и Барбара Радзивилл налаживали свою семейную жизнь в Кракове. Рудзки пишет: «Вопреки предостережениям, высказанным Барбаре братьями в письме, что страстная любовь быстро проходит, отношения между мужем и женой не подверглись переменам». Король по-прежнему любил Радзивлянку и в знак своей любви часто дарил ей драгоценные камни, особенно жемчуг. Имели место и более существенные пожалования. 1 мая 1549 г. Сигизмунд-Август записал на жену ряд литовских городов: Каунас, Меркине, Берштаны, Румшышки и др. При этом в отличие от аналогичных пожалований прежних монархов своим женам, Барбаре, из-за враждебных настроений к ней в Польском королевстве, были переданы владения только в Великом княжестве Литовском. Очередные вознаграждения получали и братья Радзивлянки: Николаю Рыжему была пожалована должность тракайского воеводы, драгоценности и принадлежавшие ранее Гаштольдам Кейданы, а Николаю Черному — 100 тысяч талеров, а в 1550 г. должность литовского канцлера. Заметим, что щедрые подарки короля братьям Радзивиллам вряд ли были позволительны с точки зрения состояния литовской казны. С одной стороны Сигизмунд-Август, проявив себя хорошим учеником королевы Боны, за период 1544–1548 гг. сумел довести доходы казны до 351 тысяч золотых, что вдвое превышало сумму поступлений в 1531–1535 гг. С другой стороны, несмотря на то, что в 1544–1548 гг. страна не несла обременительных затрат на войну, расходы казны были еще больше, и в указанное четырехлетие бюджет Литвы имел дефицит в 8 тысяч золотых. На этом фоне даже один 100-тысячный подарок Ягеллона Николаю Черному мог перечеркнуть все успехи монарха по наполнению государственной казны.

Помимо щедрых подарков братьям своей жены в январе 1549 г. Сигизмунд-Август подтвердил пожалованные императором Карл У княжеские титулы Радзивиллов. Из-за неприязненного отношения шляхты к такого рода аристократам и вражды, вызванной замужеством Барбары, в предшествующие Два года Радзивиллы редко вспоминали о своем княжеском достоинстве. Но после победы над противниками брака короля ситуация изменилась и можно было попробовать ввести титулы влиятельных братьев в общественный оборот. Дело было Поручено королевской канцелярии и с мая того же года в официальных документах Радзивиллы стали именоваться князьями Благородное сословие Литвы стали постепенно приучать к появлению в стране новых аристократов, но по-настоящему использовать свои титулы сможет только следующее поколение Радзивиллов.

В то же время, к удивлению польских и литовских сановников, привыкших к активной и самостоятельной позиции Боны во внутренней и внешней политике, королева Барбара не проявляла интереса ни к придворным интригам, ни к государственным делам. К сильному разочарованию Николая Черного, рассчитывавшего получить в ее лице сильный и послушный инструмент воздействия на короля, Радзивлянка не хотела влиять на мужа даже в вопросе предоставления должностей и пожалований. Инструктажи брата с грубыми напоминаниями о недавних грехах Барбары и о том, скольким она ему обязана, оказались забыты, и все внимание королевы было поглощено отношениями с Сигизмундом-Августом. Для самой Радзивлянки политика олицетворялась с длительным отсутствием короля на сеймах в Петрокове и звучавшими там неприятными высказываниями. Она продолжала оставаться все той же молодой женщиной, обожавшей красивые платья и драгоценности и желавшей, по выражению Бэсаля «…поочередно любить, веселиться и ездить на конную охоту». По мнению польского автора именно это свойство характера жены, ее безразличие к политике и нежелание править, привлекали Сигизмунда-Августа. «Вторая Бона» в лице супруги назойливо вмешивающейся в государственные вопросы быстро охладила бы чувства Ягеллона к Радзивлянке.

Еще одной чертой, отличавшей Барбару от ее свекрови, было неумение молодой королевы злиться и кричать на людей. Причиненные ей обиды Радзивлянка предпочитала переживать в уединении, не впуская в свои покои по несколько дней никого из приближенных лиц. Двор никак не мог понять, чем вызвано затворничество королевы, подозревал ее в презрении к окружающим, а Барбара пряталась, дулась, «фыркала», заставляла ждать вместо того, чтобы накричать со злости, как это делала Бона. Более того, через некоторое время Радзивлянка, видя неослабевающую любовь короля, стала намеренно капризничать и заставлять себя ждать. Секретарь Барбары Станислав Кошуцкий отмечал: «Очень часто король должен ее ожидать, когда в костел или куда-то еще надо идти. Король и паны должны стоять в сенях, а ее милость королева только одевается». Поскольку столь «ответственное» занятие занимало немало времени, то возмущению стоявших в сенях около часа противников новых порядков, не было предела. Еще одним нововведением Барбары стало изменение порядка размещения присутствовавших на мессе в Вавельской кафедре. Раньше шляхтичи из свиты короля и сопровождавшие королеву дамы стояли двумя группами раздельно. Теперь им разрешили не делиться, из-за чего во время службы стали слышны хихиканье и перешептывание, что также ставилось в вину Радзивлянке ее недоброжелателями.

Столь необычное для Вавеля поведение молодой королевы отталкивало от нее придворных. Высокородные польские дамы, зная, что она не королевской крови, а всего лишь «равная среди равных», и не будет просить для них милости у государя, уклонялись от службы в свите Барбары. Дело доходило до того, что во время болезни Радзивлянки в августе 1549 г. в ее окружении не оказалось ни одной знатной женщины, разбиравшейся в болезнях, и, по словам Сигизмунда-Августа, «…мы в конце сами полную ночь на бдении были, а все шляхтинки крепко спали». Собственно говоря, пишет далее Бэсаля, самым верным Барбаре человеком в Вавеле оставался сам Ягеллон, но и он не мог сформировать для нее подобающее королеве окружение, и вынужден был лично дежурить возле ложа больной жены. При этом видимо мало кому приходило в голову, что некоторые особенности поведения королевы вызваны не столько капризным характером, сколько ухудшавшимся здоровьем Радзивлянки. Мучившие Барбару болезни усиливались, и она, страстно мечтая о рождении ребенка, не желала показывать отвергавшему ее миру свои слабости и страдания.

* * *

Между тем за стенами Вавельского замка продолжали бушевать эмоции, вызванные «оскорбительным» браком Сигизмунда-Августа. В Литве надежной опорой Ягеллона оставались стремившиеся сосредоточить в своих руках все высшие государственные должности братья Радзивиллы, чьи политические устремления совпадали с династическими интересами короля. На стороне Сигизмунда-Августа выступал и молодой волынский князь В.-К. Острожский, который следуя по стопам своего отца, поддерживал тесные отношения с кланом Радзивиллов. Лагерь противников брака Ягеллона в Великом княжестве возглавляли Иероним и Юрий Ходкевичи и Григорий Остик, хотя истинным руководителем недоброжелателей Радзивлянки в обеих подвластных Сигизмунду-Августу странах являлась королева Бона. Истинное количество ненавистников Барбары определить трудно, поскольку состав группировок знати, поддерживавших ту или иную сторону, менялся. В Польше ослабела поддержка государя со стороны великого коронного гетмана Я. Тарновского, в Литве крайне неприятное впечатление произвел переход в лагерь сторонников Боны третьего из братьев Радзивиллов Яна, получившего от итальянки 500 золотых. Но наиболее решительные противники брака Ягеллона сосредоточились во главе с познаньским каштеляном Анджеем Гуркой в Великой Польше. По имевшимся сведениям Гурка сговаривался с немцами о поддержке, и дело могло закончиться открытым бунтом. Для подавления возможного мятежа познаньский воевода Я. Латалский даже уговаривал короля идти на Познань и отрубить Гурке голову, лишив его наследников огромных владений, насчитывавших около тысячи сел и двадцати городов.

Однако Сигизмунд-Август, главной целью которого была коронация его жены, избрал иную тактику. Заключив договор с Габсбургами о военной помощи в случае бунта шляхты, монарх намеревался отправиться в Познань на переговоры с оппозицией. Узнав о планах мужа больная Барбара, не желая надолго расставаться с Сигизмундом-Августом, хотела ехать вместе с ним. Решение сестры вызвало гнев Николая Черного, который кричал, что Барбара не представляет, сколько понадобится слуг, чтобы срывать пасквили с ее кареты. Стоявшая за словами Н. Радзивилла картина всеобщего недовольства и оскорблений, которые, несомненно, ухудшили бы состояние королевы, заставила Ягеллона отказаться от поездки. Основная борьба за коронацию Радзивлянки должна была развернуться на региональных сеймиках и вальном сейме в Петрокове весной 1550 г. А до этого каждая из стопой путем убеждений, шантажа и подкупа старалась увеличить число своих приверженцев.

На рубеже 1540–1550-х гг. на фоне охватившего Польшу и Литву противостояния сторонников и противников брака короля, за которым отчетливо просматривались контуры схватки политических группировок за власть, продолжало развиваться творчество С. Ореховского. Помимо сочинений оскорбительного характера в адрес Барбары Радзивилл и откликов на происходящие политические события, о которых мы упоминали, писатель не забывал о защите религии и культуры Руси. Эта тема звучит, в частности в письме итальянскому гуманисту П. Рамузио, написанном Ореховским по случаю выхода в свет в 1548 г. в Венеции его «Речи на погребение Сигизмунда I». В предисловии к указанному произведению Рамузио отмечал, что когда читатель прочитает эту речь, то будет «…благодарен Русину и удивлен его одаренностью и образованностью». В отклике на высказанные в его адрес лестные слова Ореховский рассказал Рамузио не столько о себе, сколько о своей отчизне — Руси. Сжато описав ее историю и отметив, что христианство Русь приняла от греков, Ореховский заявлял, что его родина преодолела прежнюю «…скифскую грубость и дикость, и теперь, миролюбивая, спокойная и плодовитая она с любовью вникает в греческую и латинскую литературу».

Наполненные идеями европейского гуманизма произведения Ореховского продолжали печататься в западноевропейских типографиях и вызывали оживленные отзывы в интернациональной аудитории того времени. Отмечая данное обстоятельство, современник перемышльского каноника польский историк М. Кромер, вернувшись из путешествия по Европе, писал Ореховскому, что его имя там хорошо знают, и в Италии, Испании, Франции, Германии ему «…пришлось слышать одобрительные отзывы о твоих произведениях, которые представляют гордость и защиту нашей отчизны». Но известность в интеллектуальных кругах Европы не защищала Ореховского от нападок католического духовенства и в те же годы борьба писателя с отлучившим его от церкви клиром постояли усиливалась. Способствуя распространению в Галичине и во всей Польше реформаторского движения, на сеймике в Судовой Вишне в апреле 1550 г. Ореховский заявил, что целибат является дьявольским наваждением, и он не станет ему покоряться. Такую же позицию Ореховский отстаивал и на состоявшемся в том же году всепольском сейме в Петрокове. По мере усиления Реформации шляхта Короны все активнее выступала против церковной подсудности и отказывалась платить церковную десятину. Когда католические епископы попытались привлекать к своему суду наиболее выдающихся пропагандистов реформ, шляхта, видя в этом посягательство на свои права и свободы, стала брать под свою защиту женившихся священников и распространявших протестантство чужеземцев. На упомянутом Петроковском сейме 1550 г. все светские сенаторы и послы выступили против епископского судопроизводства. По настоянию присутствовавшей шляхты король предоставил слово С. Ореховскому, которого за выступления против целибата намеревался привлечь к своему суду перемышльский епископ Дзядуский. Епископы попытались прервать оскорбительную для католической церкви речь Ореховского, однако шляхта осыпала их оскорблениями. Напуганные таким поворот событий епископы убедили Дзядуского отказаться от вызова Ореховского в суд, и добились от самого публициста обещания, что он не станет жениться без разрешения Папы. Никакого разрешения на брак священника Рим естественно дать не мог, но достигнутая договоренность помогла временно снизить накал страстей. Ореховский же от своего намерения вступить в брак не отказался и через год женился на «святой девушке Магдалине из Холма».

Возвращаясь же к теме брака Сигизмунда-Августа и Барбары Радзивилл, укажем, что уже весенние сеймики 1550 г. показали, что в течение зимних месяцев в общественном настроении произошел перелом в пользу короля. Ягеллон, искусно лавируя между сенатом и посольской избой, повел дело так, что дело коронации Барбары фактически было решено еще до начала сейма. Шляхта поняла, что защита брака и интересов жены является для Сигизмунда-Августа делом чести, и он никогда не откажется от данного при венчании обещания. Удалось достичь негласного взаимопонимания и с такими противниками брака короля как великий коронный маршалок Кмита, примас Дяржговский и познаньский каштелян Гурка. Новое публичное обсуждение столь болезненного вопроса стало нецелесообразным, и центр тяжести обсуждаемых на сейме вопросов сместился в сторону государственных реформ. В связи с этим, в инструкциях сеймикам предписывалось, чтобы о государевой «жене забывали, только лишь…у короля устройства Речи Посполитой испрашивать». Изменение настроений, безусловно, не стало секретом для главной противницы Барбары королевы Боны. Для старой королевы уже наступали другие времена, но она по-прежнему не желала с этим мириться. Продолжая свою «войну на уничтожение», движимая стремлением вернуть себе власть над сыном и государством, Бона рассчитывала дать большой бой во время работы сейма. На стороне итальянки были значительные финансовые ресурсы, обширные связи, сохранявшие ей верность сторонники и даже мистические силы в лице какой-то колдуньи.

Но в ходе работы сейма 1550 г. Боне не удалось повлиять на принятие решения ни по одному серьезному вопросу. После начала сеймовых заседаний Сигизмунд-Август в решительном настроении приехал к матери, поселившейся неподалеку от Петрокова. Разговор закончился ссорой. Бона при одном упоминании о «несчастной» женитьбе сына плакала, впадала в истерику, и по свидетельству секретаря короля С. Баяновского кричала, что «та женщина никогда не будет иметь потомства». Последнее заявление матери, несомненно, должно было насторожить Сигизмунда-Августа и вызвать у него подозрение, не применяет ли Бона свое искусство отравительницы к невестке? А может мать способствует постоянному ухудшению здоровья Радзивлянки и делает ее бесплодной с помощью своей колдуньи? По приказу короля колдунья была схвачена и сожжена на костре, что стало не только публичным унижением Боны, но и сигналом окончательного поражения старой королевы.

Что же касается рассмотрения вопроса о браке короля на сейме, то после выступления уже знакомого нам Сигизмунда Герберштейна с заявлением, что германский император поддержит Ягеллона в случае бунта, обсуждать его не было необходимости. Главные противники Сигизмунда-Августа примас Дяржговский, великий коронный маршалок Кмита и познаньский каштелян Гурка открыто перешли на сторону государя и сейм без преград признал Барбару супругой короля Относительно же коронации Радзивлянки все выглядело так что Сигизмунд-Август вправе сам решить эту проблему, без какого-то, по выражению Ореховского «общего постановления». Таким образом, любовь и брак Ягеллона с Барбарой Радзивилл перестали быть предлогом для борьбы за власть между сеймом и королем.

* * *

Одержав убедительную победу в Петрокове, Ягеллон в сопровождении своих новых союзников вернулся в Краков к продолжавшей болеть жене. Поздравив Барбару с окончанием мешавших их счастью неприятностей, король вместе с супругой отправился сначала в Непаломицы, а оттуда в усадьбу великого коронного маршалка П. Кмиты. Начавшийся там 24 августа «пир победителей» продолжался четыре дня и в ходе празднества в присутствии всех главных вельмож страны король объявил о скорой коронации Барбары. Примасу Польши Дяржговскому, который должен был провести обряд коронации королевы, было обещано издать согласованный с ним документ, подтверждающий прежние акты об отношении к иноверцам. Возражений со стороны высшей светской и духовной аристократии не последовало — вельможи хорошо знали о тяжелой болезни Барбары и надеялись на ее скорую смерть.

После возвращения в столицу начались приготовления к коронации, но церемония откладывалась из-за ухудшавшегося состояния здоровья королевы. Возле ее постели были собраны лучшие медики королевства, но Барбара продолжала слабеть и худеть. Сама Радзивлянка, видимо, уже не надеялась на выздоровление, и, по словам Ореховского ни к чему «…больше не стремилась, только чтобы хоть один день после своей коронации прожить». Историки предполагают, что желание Барбары короноваться объяснялось не столько собственными амбициями тяжелобольной женщины, сколько ее стремлением зафиксировать с помощью этой церемонии причастность рода Радзивиллов к королевской династии. Неслучайно в письме к любимому брату Николаю Рыжему Барбара писала, что от включения его в члены королевской семьи, большое утешение ты имеешь, и иметь будешь». Торопился с коронацией жены и Сигизмунд-Август, надеявшийся, что Спевний священный обряд возложения короны вернет Барбаре здоровье. По мнению Бэсаля к тому времени уже только один король не считался с тем, что болезнь его жены может оказаться смертельной.

Наконец 7 декабря 1550 г. в Вавельском замке в присутствии высшей знати обеих стран, среди которых вероятно был и князь В.-К. Острожский, состоялась церемония коронации, и Барбара Радзивилл стала королевой Польши. Однако это долгожданное торжество оказалось одним из последних радостных событий в жизни Радзивлянки. Вопреки надеждам Сигизмунда-Августа обряд коронации не оказал благотворного влияния на состояние здоровья его супруги. Более того, вскоре наступило резкое ухудшение и всем стало очевидно, что Барбара умирает. По сообщению королевского секретаря Баяновского, исправно шпионившего за своим государем для прусского герцога Альбрехта, в конце декабря от больной стало исходить такое зловоние, что никто, кроме Сигизмунда-Августа не мог его вынести. Заботясь о впечатлении, которое она производит на окружающих, Барбара просила придворных покинуть ее комнату и, по словам продолжавшего в одиночку бороться за жизнь жены короля, перестала доверять медикам. Исхудавшая так, что остались одни кости, королева без жалоб терпела муки и, желая сохранить привлекательность в глазах мужа, как могла, заботилась о своем внешнем виде.

Отчаявшись получить действенную помощь от придворных медиков, Ягеллон обратился к братьям Радзивиллам с просьбой прислать из Литвы знахарку. Как пишет Рудзки, из присланных братьями четырех ведьм король выбрал одну, которой и доверил ухаживать за женой. 6 марта 1551 г. лопнул мучавший королеву нарыв, больная почувствовала себя лучше. Обрадованный король, надеясь на быстрое выздоровление Барбары, начал строить планы об их совместном выезде на Пасху. В этом же месяце произошло еще одно приятное для Ягеллона и Радзивлянки событие — Бона решила признать невестку. Остается неясным, было ли проявленное итальянкой желание примириться с Барбарой искренним, или она пошла на этот шаг в связи с тяжелой болезнью невестки и надеждой вернуть свое влияние на сына после ее смерти? Во всяком случае, судя по имеющимся в литературе описаниям, очной встречи Воны с Радзивлянкой так и не произошло, а в молитвеннике итальянки, в котором были вписаны сведения о первой и третьей жене сына, имя Барбары так и не появилось.

Свое «примирение» с невесткой Бона начала издалека Для начала она установила контакт с самым влиятельным родственником невестки Николаем Черным. Затем Бона обратилась непосредственно к королю и обговорила специальный порядок заочного примирения. В соответствии с согласованной процедурой Барбару от имени Боны и сестер Ягеллона должны были приветствовать представители итальянки. 31 марта в день церемонии примирения Радзивлянка, желая проявить уважение к свекрови, постаралась подняться и украсить себя. Для больной королевы такие усилия оказались чрезмерными, и Барбаре пришлось лежать в постели, окруженной множеством приглашенных мужем священников, сановников и дам. Исповедник Боны ксендз Лисманин передал Радзивлянке письмо свекрови, а на словах заверил, что королева-мать «…решила признать и ценить Ваше королевское величество как свою дочь и любимейшую невестку». Но радость от наступившего в королевской семье мира была скоротечной и не способствовала выздоровлению Барбары. В апреле ее состояние вновь стало ухудшаться, а в начале мая Баяновский уже доносил герцогу Альбрехту: «Нет никого, кто верил бы, что она может выжить, однако до сих пор не перестает красить лицо, чтобы обманывать нас до последнего своего вздоха».

В такой ситуации, желая даже из смерти сестры извлечь выгоду для своего рода, Николай Черный стал убеждать Сигизмунда-Августа похоронить Барбару в кафедральном соборе Вавеля, рядом с другими польскими королями и королевами. В начале мая, истощенная болезнью Радзивлянка заявила, что не хочет оставаться в Кракове и попросила отвезти ее в Непаломицы. Ягеллон немедленно поручил соорудить удобный для перевозки больной паланкин, а когда повозка оказалась слишком широкой, приказал разобрать городскую стену возле Флорентийских ворот. По словам Бэсаля, это был акт отчаяния с обеих сторон; королева была слишком слаба, чтобы отправиться в путь. 6 мая ее состояние резко ухудшилось, придворные вновь бежали от невыносимого зловония и только один король не покидал ложа жены. На следующий день, предчувствуя смерть, Барбара исповедовалась и в 14 часу 8 мая 1551 г. скончалась. В момент смерти по разным оценкам ей было 28 или 29 лет.

Сразу после смерти сестры к усилиям Николая Черного по получению согласия Ягеллона на похороны Барбары в Базельском соборе присоединился и Николай Рыжий. Но убитый горем монарх решил выполнить последнюю волю жены и похоронить ее в Литве. 25 мая траурный поезд отправился из Кракова, в точности повторяя тот путь, по которому менее трех лет назад Барбара прибыла в Польшу: Вислица—Радом—Козеницы—Берестье—Камянец—Вильно. Одетый во все черное Сигизмунд-Август ехал за катафалком, и в каждом городке и селе, не обходя грязь и лужи, шел за гробом пешком. Во всех встречных костелах отправлялись траурные мессы по умершей королеве, а общая стоимость траурных мероприятий едва не достигла суммы расходов на содержание королевского двора за весь 1547 г. 22 июня 1551 г. похоронная процессия прибыла в столицу Литвы. После заупокойной службы Барбару Радзивилл в серебряной с позолотой короне на голове похоронили в склепе Виленского кафедрального собора, рядом с королем Александром и первой женой Сигизмунда-Августа Ельжбетой Австрийской. В гроб была положена серебряная пластинка с надписью: «Она умерла преждевременно, но если бы она была даже и преклонных лет, Август все равно говорил бы, что она умерла преждевременно». Королева Бона участия в похоронах невестки не принимала, но велела обо всем детально ее проинформировать. Пораженное глубиной и искренностью переживаний Сигизмунда-Августа общество на сей раз искренне сочувствовало своему монарху. Выражая общие настроения, один из современников писал, что как Ягеллон «…с чрезвычайной преданностью чествовал Барбару живую, так же невероятно почтительно, вызывая великое удивление, попрощался с ней умершей».

В историографии нет однозначного ответа о причинах болезни и смерти королевы Барбары. Чаще всего утверждается, что она страдала тяжелым венерическим заболеванием, которым ее заразил первый муж Станислав Гаштольд. Известная свобода нравов той эпохи и низкий уровень медицины действительно приводили к широкому распространению венерических заболеваний и высокой смертности в сравни тельно раннем возрасте, особенно среди тех слоев населения которые не были заняты тяжким трудом и могли себе позволить широкий выбор сексуальных партнеров. Учитывая образ жизни Радзивлянки до ее брака с Ягеллоном, указанный диагноз ее заболевания является вполне вероятным. Но тогда есть основания предполагать, что такой же болезнью страдал и король Сигизмунд-Август, который в отличие от своего долгожителя отца, умер далеко не в самом преклонном возрасте. Помимо венерического заболевания в качестве возможной причины смерти Барбары называются также заражение от лекарств от бесплодия и рак. Не исключается и отравление Радзивлянки «своей злою свекровью», но эта версия, равно как и все остальные, не имеет документального подтверждения. Истинная причина смерти королевы Барбары Радзивилл остается неизвестной.

По словам Бэсаля, остается нерешенным и вопрос о том, кем была Барбара: почти святой страдающей женщиной или осмотрительной шлюхой, которая с помощью искусства любить достигла польского трона, а затем понесла страшное наказание в виде рака детородных органов? Дискуссии на эти тему продолжаются в Польше до сих пор, не получая простого и окончательного ответа. Однако бесспорным, продолжает польский автор, является то, что король Сигизмунд-Август, умевший отличить игру от истинных чувств, нашел в Радзивлянке то, что никакая иная женщина не смогла ему предложить. Литовский историк Гудавичюс идет еще дальше, заявляя: «Не всякое сословие, не любая страна и далеко не каждая эпоха могли породить такую женщину, а литовская аристократия XVI в. оказалась на это способна. Варвару[28] Радзивилл можно назвать лицом Литвы в эпоху Возрождения». Мы не возьмемся судить, насколько оправдан пафос литовского автора, но независимо от того, прав Гудавичюс или нет, печальная история любви короля и его прекрасной подданной, ставшая основой для множества литературных произведений, была завершена.

* * *

В 1550 г. в Крымском юрте произошла внеочередная смена правителя, и власть на полуострове окончательно перешла от сыновей Менгли-Гирея к его внукам. На сей раз появление нового хана в Крыму не было связано с происками местной знати или нападением внешних врагов. За годы прошедшие после добровольного отречения от трона в 1532 г. хана Саадета, Сахиб-Гирей сумел восстановить единство и могущество истерзанной прежними междоусобицами страны, и мог не страшиться ни внутренних, ни внешних врагов. Но возрастающая мощь Крымского ханства под руководством деятельного и самостоятельного правителя вызывала все большие подозрения в Стамбуле. Сомнения султана Сулеймана в лояльности Сахиба особенно усилились после того, как хан под благовидным предлогом уклонился от направления крымского войска в Персию для помощи османам. Многочисленные враги Сахиба при стамбульском дворе, которых он в отличие от Саадета не только не радовал щедрыми подарками, но и пренебрежительно о них отзывался, постарались еще больше усилить недовольство Сулеймана. Под надуманным предлогом вельможи обвинили крымского хана в том, что он намеревался отнять часть турецких владений на полуострове. Интриги достигли своей цели, и в Стамбуле решили заменить Сахиба на одного из проживавших при дворе султана Гиреев. Выбор пал на Девлета, сына одного из ханских братьев Мубарека.

Узнав о планах своих врагов Сахиб-Гирей решился на опасную игру с целью нейтрализации Девлета в качестве претендента на крымский престол. Сообщив Сулейману о просьбах казанцев прислать им правителя из династии Гиреев, крымский хан предложил отправить на Волгу Девлета. Но переиграть изощренных в интригах придворных сановников было невозможно. В Крым для виду пошло сообщение, что предложение Сахиба одобрено и Девлет отправляется в сопровождении тысячи воинов в Казань. На деле же заранее назначенный крымским ханом Девлет должен был, двигаясь по западному берегу Черного моря, проникнуть на полуостров и захватить власть в Бахчисарае. При этом стамбульские покровители посоветовали Девлету с нападением не спешить, а дождаться когда Сахиб-Гирей выступит в поход и тогда овладеть его столицей. Предсказанный в Стамбуле поход крымского хана не заставил себя ждать. Когда отряд Девлета приблизился к Аккерману, на Кавказе на подконтрольной Крыму территории вспыхнул мятеж и Сахиб-Гирею пришлось отправиться на его подавление. Понимая, что нахождение Девлета вблизи крымских границ содержит угрозу захвата племянником власти на полуострове, Сахиб заблаговременно отправил на Перекоп двадцать тысяч воинов под командованием своего сына калги Эмина. Кроме того Эмин должен был поприветствовать двоюродного брата, когда тот подойдет к Перекопу и дав Девлету две-три тысячи воинов, отправить в Казань под их присмотром.

Путь на полуостров для Девлет-Гирея оказался закрыт, и ему пришлось изменить намеченный в Стамбуле план действий. Переправившись на двух кораблях в находившуюся под властью турок Балаклаву, Девлет и его янычары захватили лошадей и стремительным броском овладели Бахчисараем. Предъявив столичной знати подписанный султаном документ о назначении его ханом, Девлет исключил какие-либо попытки сопротивления и завладел государственной казной. Имея золото, Девлет, по словам Гайворонского, «…не нуждался в большом войске: раздавая направо и налево тугие кошельки, он с каждым часом приобретал все больше сторонников». В это же время, перешедшие на сторону Девлета беи, очевидно не без тайного приказа нового хана, перебили младших сыновей и внуков Сахиба. Но столь жестокая участь ждала не всех Гиреев, а только прямых потомков прежнего хана. Находившиеся в заточении сыновья Сафы-Гирея Белюк и Мубарек не только не погибли, но и были выпущены на свободу.

Получив сведения о захвате Девлетом Бахчисарая, калга Эмин выступил от Перекопа к столице, но по пути его войско, узнав о щедрости нового правителя, разбежалось. Вскоре Эмин был убит собственным слугой, рассчитывавшим на вознаграждение от Девлета. Однако надежды предателя не оправдались — увидев труп убитого без его разрешения двоюродного брата, Девлет-Гирей приказал четвертовать убийцу-Таким образом, после гибели всех находившихся в Крыму сыновей Сахиб-Гирея на полуострове не осталось людей, которые могли бы возглавить сопротивление Девлету. Но сам Сахиб и сопровождавший его в походе сын Гази были живы и сохраняли шансы восстановить положение. Правда, прибегнуть к оружию для свержения племянника Сахиб не мог, поскольку это означало бы восстать против воли султана, назначившего Девлета ханом. Кроме того, потрясенный известием о гибели сыновей и внуков Сахиб надеялся, что племянник, которого он считал человеком жалким и слабым не справится с управлением страной и она «выскользнет из его рук». Исходя из этих соображений, Сахиб решил отправиться к султану в надежде, что ему удастся убедить Сулеймана в своей правоте. Добравшись до турецкой крепости Тамань на одноименном полуострове, бывший крымский хан попросил у коменданта предоставить ему корабль, но отправиться в Стамбул не успел. В Тамани беглецов настиг Белюк-Гирей, жаждавший мести за то, что вместо казанского трона по вине Сахиба он оказался в заточении. Как пишет Гайворонский взбешенный юнец нанес Сахиб-Гирею множество ударов саблей, а сопровождавшие его янычары обезглавили Гази. Трупы прежнего повелителя Крымского юрта и его сына доставили на полуостров и по указанию изображавшего непомерное горе Девлета похоронили в родовой усыпальнице Гиреев. Оказавшего ему столь важную услугу Белюка новый правитель назначил калгой, но на второй после хана должности сын Сафа-Гирея продержался недолго. Услышав однажды, как калга похваляется в кругу придворных убийством Сахиба, ставя тем самым под сомнение неприкосновенность всех Чингизидов, Девлет заколол его своим кинжалом. Со смертью Белюка-Гирея завершился и процесс смены власти в Крымском ханстве. На этот раз он прошел по кровавому османскому сценарию, при котором новый правитель умертвлял всех вероятных претендентов на его престол.

Обеспечив себе поддержку беев с помощью раздачи золота и должностей, Девлет-Гирей не забыл позаботиться и о доходах рядовых воинов. Требовался набег на соседние земли с целью грабежа и целью такого нападения стал литовский приграничный Брацлав.

Староста черкасский и каневский Дмитрий Вишневецкий, получивший приказ короля Сигизмунда-Августа действовать вместе с В.-К. Острожским не успел перехватить орду. Тысячное войско волынян во главе с князем Острожским тоже не смогло остановить нападение крымчаков. В сентябре 1551 г. Девлет-Гирей появился со своим войском под стенами Брацлава и попытался взять его штурмом. По сведениям источников, в тот момент в городе «мужов годных ку обороне» было мало, не было и старосты. Оборону возглавил некий «Кудрянко земянин», который «моцно ся працовал о оборону и иншых на то поминал и беручи их за руки водил их на бланки… и татаров бьючи их палицами». В течение трех дней жители Брацлава отбивали атаки противника, но затем городские власти во главе со старостинским наместником Богданом Слупицей решили откупиться от татар. После того, как защитники сложили оружие, Девлет-Гирей велел выдать ему из замка «…гаковницы, которых было 30, и бочка пороху и всякую броны», а затем людей «…в полон побрал и на завтрее в неделю, спаливши замок и место, пошол назад», вылавливая по пути укрывавшихся в лесах жителей. В результате из-за предательства Б. Слупицы и его «соратников» богатый город был обращен в руины, а из обитателей его предместий спаслось менее 200 человек. Каких-либо существенных последствий для отношений нового крымского правителя с Вильно и Краковом нападение на Брацлав не имело. Два года назад при предшественнике Девлет-Гирея хане Сахибе татары совершили аналогичное нападение на Волынь, в ходе которого «…много шляхты и розмаитого люду набрали». Но такие набеги крымчаков на приграничные регионы издавна считались делом обычным и центральные власти Литвы и Польши предоставляли местным жителям возможность самим отражать татарские нападения и устранять их последствия.

Наиболее сложной внешнеполитической задачей, с которой столкнулся новый крымский хан в первые годы своего правления была ситуация в Поволжье, где Иван IV усиливал натиск на Казанское ханство. В 1551 г. Московия, не добившись успеха с помощью оружия, предприняла меры экономического давления: речные пути по Волге были перекрыты, и Казань оказалась в блокаде. Сомнений в том, что Иван IV вскоре возобновит военные действия не оставалось, и командовавший крымскими воинами Кунчек-оглан отправился в Крым за помощью. Заодно Кунчек решил вывезти свою семью и ценности. Следом за своим командиром последовало 300 крымчаков, в том числе и беи. Массовый отъезд крымских воинов вызвал толки, что они просто сбежали из обреченного города. Но, по мнению Гайворонского, то обстоятельство, что все выехавшие крымчаки, за исключением Кунчека оставили свои семьи в Казани, свидетельствовало скорее о том, что они рассчитывали вернуться в город. Однако независимо от их истинных намерений, покинувшим Казань воинам добраться до Крыма не удалось. В пути, очевидно не без подсказки из города, они были перехвачены, доставлены в Москву и казнены. Опора династии Гиреев в Казанском ханстве рухнула, малолетний хан Отемиш и его мать Сююн-бике остались без защиты.

Казанские беи, несшие убытки от блокады города, быстро договорились с московитянам о выдаче хана Отемиша, Сююн-бике и семей казненных крымчаков в обмен на снятие блокады и признание своим ханом все того же Шах-Али. Указанные лица были схвачены, отправлены в Московию и в августе 1551 г. в Казани началось третье правление касимовского хана. С первого дня появления в городе, по сообщениям летописцев, Шах-Али стал отпускать московских пленных, освободив в общей сложности около 60 тысяч человек. Но оказалось, что прежние бегства из мятежной Казани не научили Шах-Али как следует обращаться с подданными. Он стал мстить своим давним недругам, предал казни враждебных ему беев. Немалое раздражение казанцев вызывали и охранники хана из недавно созданного в Московии стрелецкого войска. В городе вновь вызревал бунт, и Москва, не ожидая наступления кровавых событий, согласилась принять обратно своего ставленника. 6 марта 1552 г. Шах-Али в очередной раз бежал из Казани вместе с приближенными к нему мурзами и пятью сотнями московских стрельцов. По возвращению в Московию хан насильно женился на Сююн-бике и увез ее в свой удел в Касимове. Малолетнего Отемиша окрестили в православие под именем «царя Александра Сафагиреевича», а в семь лет забрали на воспитание к московскому двору. Очевидно «цезарю» Ивану IV льстило, что при его дворе появился еще один «царь», пусть и татарский. В Казань он намеревался послать своего наместника, но казанцы опередили, пригласив к себе хана Едигера из хаджи-тарханской династии.

Конечно, появление в Казани очередного не подконтрольного ей правителя не устраивало Московию. Поэтому, пишет Гайворонский, убедившись на примере Шах-Али, что ему не удастся покорить Казань, навязывая татарам в правители своих ставленников, Иван IV нацелился на прямой вооруженный захват Казанского юрта. Уверенности московскому царю в осуществлении его планов предавал переворот в Крыму, после которого Гиреи вряд ли могли решиться на вмешательство в события на Волге. Но точный ответ на вопрос о том, примет ли новый крымский хан вызов Московии и намеревается ли он вернуть под власть своей династии ускользнувшую из его рук Казань, знал только Девлет-Гирей.