Глава XLVIII. Ливонская война, 1558–1559 гг.

26 января 1558 г. в историографии считается началом Ливонской войны, в ходе которой перестанет существовать в прежнем виде Ливония, утратит самостоятельность Великое княжество Литовское, а Московия столкнется с глубочайшим социально-экономическим кризисом, переросшим впоследствии в смутные времена безвластия и иностранной интервенции. Но в начале указанного года, отдавая своим войскам приказ о переходе ливонской границы, Иван IV, несомненно, не мог представить все роковые последствия своего решения. В Москве вообще расценивали возможную войну с Ливонией как конфликт обещавший, по выражению Карамзина «дешевые успехи и легкое завоевание», а для начала намеревались «выбить из немцев» деньги для борьбы с Крымом. Поэтому проведенная в январе 1558 г. царскими войсками операция была задумана и осуществлена как карательный рейд, подобно тем, которые совершались армиями Московии в Стародубской войне. После этого «предупреждения», пишет А. Н. Янушкевич, «…в Москве снова рассчитывали на приезд ливонских послов, которые наконец-то выполнят условия договора 1554 г. По планам московитов, конфликт на этом будет исчерпан, а их влияние в Ливонии — окончательно укреплено». Мнения о том, что в начале 1558 г. военная операция против Ливонии не рассматривалась в Московии как начало широкомасштабной войны, придерживаются Б. Н. Флоря, А. И. Филюшкин и многие другие авторы.

Но, несмотря на ограниченные задачи январского рейда, царское правительство постаралось обеспечить предпринятой им акции максимальную поддержку внутри собственной страны. Перед началом похода Иван разослал по городам грамоты, в которых разъяснял цель своих действий — «отвоевать отчину» и покарать гонителей православной веры — доводов о том, каким образом земля никогда не принадлежавшая московским правителям вдруг превратилась в их «отчину» и в чем выражалось гонение на православие в стране, где приверженцев «греческой» веры почти не было, а православные храмы, как указывает А. Е. Тарас, закрывались из-за отсутствия прихожан, самодержцу приводить не требовалось — достаточно было его воли. Пикантность же ситуации состояла в том, что на защиту православной веры Иван направил армию, состоявшую по преимуществу из воинов, исповедовавших совсем иную религию. По словам летописца в войске были «казанские люди и черемиса… люди ноугородцкие и псковские все и московскых городов выбором многие». Фактически же армия Московии состояла в большинстве из касимовских и казанских татар, ранее мобилизованных для вторжения в Крым. Командовали войском, насчитывавшим по разным оценкам от 33 до 70 тысяч человек, касимовский «царь» Шах-Али, служилые татарские царевичи Кайбула и Тохтамыш, черкесский князь Сибон и князь М. В. Глинский. Передовой полк возглавляли князь А. М. Курбский и П. П. Головин.

Маршрут рейда представлял собой полукруг от псковской границы западнее Чудского озера до Нарвы, преимущественно по землям Дерптского епископства, с которого главным образом и вымогалась дань. В соответствии со стоящими перед ними задачами царские войска, не пытаясь брать штурмом города и замки, максимально разоряли округу, сожгли и разграбили четыре тысячи дворов, сел и поместий. По воспоминаниям Курбского, «…целый месяц ходили мы по ней (Ливонии — А. Р.), и нигде не дали они нам сражения. Из одной только крепости вышли против наших разъездов и тут же были разбиты. Прошли мы по их земле, разоряя ее, больше 40 миль… Вывезли мы с собой множество разной добычи, потому что страна там была очень богатая». К описанию Курбского Арбузов добавляет, что отряды московитян появились не только возле Дерпта, но и в Гаррии и Вирляндии, в восточных окраинных частях Рижского архиепископства и во всей восточной области орденской Лифляндии, Розитен (Режица), Люцин, и грабили и опустошали эти земли. Жителей без различия пола и возраста татары или убивали, или уводили в плен. Магистр Ордена Фюрстенберг собрал все наличные силы между Феллином и Оберпаленом, но не успел выступить. Завершив рейд, отягощенные богатой добычей московские войска вернулись на свою территорию.

Известно также, что в ходе нападения московские военачальники по прямому указанию царя дважды направляли магистру Фюрстенбергу грамоты, в которых оправдывали нападение тем, что ливонцы не сохранили верность данному слову и предлагали прислать послов для возобновления переговоров. Вымогательский характер предпринятой Москвой акции в Ливонии хорошо понимали. Современник тех событий Б. Рюссов писал: «Московит начал эту войну не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев, он только хотел доказать им, что он не шутит, и хотел заставить их сдержать обещание». Ни Литва, связанная договором о перемирии с Иваном IV, ни Священная Римская империя помощи Ливонии не оказали, и магистру Фюрстенбергу ничего не оставалось, как начать переговоры с царем. В марте он отправил в Москву гонца с просьбой остановить военные действия и принять ливонское посольство. Иван, ожидая безусловного выполнения всех его условий, согласился и было подписано перемирие до 24 апреля того же года. Наступило затишье, и Москва получила все основания полагать, что дальнейшие события в Ливонии будут развиваться по ее сценарию. Условием заключения мира являлась выплаты задолженности по «юрьевой дани» в первоначальном размере, то есть 60 тысяч талеров. На собравшемся в том же месяце Вольмарском съезде ливонских сословий после долгих обсуждений и ссор было принято решение срочно собрать указанную сумму путем контрибуций с крестьян и займов у городов. Наибольший вклад в обеспечение дани внесли Рига, Ревель и Дерпт. Очевидно на этой стадии, когда еще не было произведено территориальных захватов и в игру не вступили другие страны, военный конфликт в Прибалтике вполне мог быть потушен, а вопрос о статусе Ливонии урегулирован дипломатическим путем.

* * *

Одновременно с рейдом по ливонским землям Иван IV продолжал подготовку к военным действиям против Крымского ханства. В свою очередь Девлет-Гирей намеревался прекратить вражду с Московией. Последние активные действия Д. Вишневецкого и московитян на границах Крымского юрта, а также неудачи самого хана при набегах на земли Москвы подтолкнули Девлета к поискам решения, которое позволило бы ему избежать угрозы с севера и обеспечило бы гарантированное получение больших упоминков. По мнению хана, платой за согласие Ивана IV на союз с Крымом должно было стать подтвержденное реальными действиями обещание Девлет-Гирея воевать совместно с царем против польского короля. В конце 1557 г. по приказу хана татары напали на Волынь и Подолию, причинили огромный ущерб и захватили, по оценкам московского летописца, более сорока тысяч пленных. В январе 1558 г. в Москву прибыл посланец Девлета с предложением заключить союз против Польши и Литвы. В качестве подтверждения искренности намерений своего повелителя посол сослался на последнее нападение крымчаков на юго-западную Русь.

Однако у царя уже был подписан договор о перемирии с Великим княжеством Литовским и Иван рассчитывал, что этот договор удержит Ягеллона от оказания помощи Ливонии при нападении на нее войск Москвы. Союз с Крымским ханством, носивший откровенно антилитовский характер, мог повредить далекоидущим планам Ивана в Прибалтике. Кроме того, в Кремле продолжали строить планы о войне с Крымом после получения средств от ливонцев. А потому со ссылкой на лицемерное поведение татар по отношению к соседям предложение крымского хана было отвергнуто, его послы арестованы и ограблены. Кроме того, Иван IV отправил Вишневецкого с 5-тысячным отрядом на юг с задачей укрепиться на Запорожье и оттуда совершать нападения на крымские владения. Для этого козаки Вишневецкого были усилены стрельцами и подразделениями нескольких московских военачальников, в том числе и Дьяка Ржевского. Опираясь на остров Монастырский Вишневецкий, вместе с позднее присоединившимся к нему князем А. Зайцевым-Вяземским начал успешные боевые действия в районе Перекопа. В тот же период подвластные царю черкесы, попытались проникнуть в Крым через Керченский пролив. Москва явно пыталась взять хана в клещи. Девлет-Гирей разгромил черкесов, но его материковые владения опустели. Напуганное нападениями козаков и московитян население бежало вглубь Крыма, усугубив и без того тяжелое положение на полуострове, вызванное засухой и чумой. Выполнив поставленную задачу, Вишневецкий с козаками вернулись в Московию, а отвергнутому царем Девлет-Гирею пришлось задуматься о необходимости возобновления союза с польско-литовским монархом. Но недавнее нападение на Волынь и Подолию препятствовало быстрому изменению внешнеполитического курса неудачливого хана, и повелитель Крыма стал ожидать удобного для реализации своих намерений случая.

Враждебные действия царя против Крыма в условиях начавшего нападения на Ливонию могли привести Московию к войне на два фронта. Эту опасность Иван IV и его окружение рассчитывали минимизировать путем перехода в отношениях с Литвой от перемирия, к совместным действиям против татар. 24 марта 1558 г. в Вильно прибыл посланец царя Р. В. Алферьев. В ходе своей миссии Алферьев должен был узнать отношение короля Сигизмунда-Августа и членов Рады панов к союзу с Московией против татар, а также их реакцию на вторжение войск Ивана IV в Ливонию. С. М. Соловьев пишет, что согласно докладу Алферьева, представленному после его возвращения в Москву, в Литве «…все люди его приезду были рады и честь ему была большая; только паны опасаются одного, что турецкий султан за крымского хана вступится, а царь в своем слове не устоит и, когда Литва будет воевать с турками, возьмет у нее города». Действительно, литовская дипломатия оказалась в непростой ситуации. Нападение крымских татар в конце предшествующего года свидетельствовало о возросшей опасности на южной границе. Однако почти одновременно пришло и сообщение о нападении Московии на Ливонию, с которой король Сигизмунд-Август имел союзный договор, пусть временно и не действовавший. Необходимость защитить свои южные рубежи с помощью предлагаемого Москвой союза вступала в противоречие с интересами Литвы в Ливонии, уже подвергшейся нападению царских войск. В Раде панов считали необходимым определиться вместе с Сигизмундом-Августом в приоритетах внешня политики, а пока литовцы при общении с Алферьевым, по выражению Карамзина «…говорили с жаром о христианском братстве». Среди лиц, с кем встречался посланник царя, был и князь В.-К. Острожский, который, как и другие наместники южного пограничья Литовской державы, не мог не поддерживать идею совместных действий Вильно и Москвы против татар. Тема нападения Москвы на Ливонию не обсуждалась.

Из отчета Алферьева также известно, что против союза с Москвой выступал только один, не названный литовский вельможа. Ученые предполагают, что этим человеком был могущественный канцлер и виленский воевода Н. Радзивилл Черный, известный своим скептическим отношением к перспективам антикрымского союза. Кроме того историки полагают, что радость, проявленная большинством собеседников посланника Москвы была достаточно лицемерной. Упомянутые в докладе Алферьева опасения литовцев, что Иван, столкнув их с крымчаками и турками, захватит города юго-западной Руси, заставляли членов Рады панов проявлять определенную осторожность. Литовские политики умышленно показывали свое благожелательное отношение к предложениям царя, чтобы выиграть время для нормализации отношений с Крымом. Не прерывая контактов с Москвой, в Вильно решили проверить, были ли согласованы враждебные действия Девлет-Гирея с султаном. В Стамбул отправили посланника, а литовские дипломаты прилагали усилия для возобновления связей с Крымским ханством. Оправданность такой тактики литовцев, не спешивших сжигать мосты в отношениях с южными соседями, подтвердилась очень быстро: 11 мая 1558 г. буквально через несколько дней после возвращения Алферьева в Москву царские войска в Прибалтике захватили важный город-порт Нарву. Началось полномасштабное вторжение Московии в Ливонию и в Вильно могли только поблагодарить себя за проявленную сдержанность. Однако нетрудно было также заметить, что осторожное поведение литовцев стало одним из факторов, подтолкнувших Ивана IV к наращиванию боевых действий в Прибалтике. Отсутствие реакции Вильно на операцию царских войск минувшей зимой и результаты посольства Алферьева создавали у руководства Московии уверенность в том, что Литва не будет вмешиваться в ливонский конфликт и пойдет на подписание антикрымского договора. Казалось, что в Вильно молчаливо согласились с тем, что кризис в отношениях Ливонии с Московией является их внутренним делом, и царь как бы получил санкцию на завоевание этой прибалтийской страны. Известно, что бездействие при первых нападениях агрессора только разжигает его аппетиты.

Основные события, обусловившие возобновление войны в Прибалтике, происходили, безусловно, в Ливонии и Московии. По сообщениям историков царского и советского периодов ливонцы так и не смогли набрать необходимую сумму. В свою очередь современный нам российский автор А. И. Филюшкин пишет, что деньги в сумме 60 тысяч талеров были собраны и отправлены с послами в Москву. Однако по пути от берегов Балтики до царской столицы по непонятным причинам собранные деньги уменьшились до 40 тысяч талеров. В любом случае, когда ливонские послы в конце апреля появились в Москве полной суммой задолженности по «юрьевой дани» они не располагали. Однако это обстоятельство уже не имело особого значение, поскольку, по словам Филюшкина, «…логика развития конфликта уже изменила мнение Ивана Грозного о перспективах войны в Ливонии, и вопрос о дани стал неактуальным». Царь отказался принять неполную сумму денег и потребовал личной явки к нему магистра Ордена, рижского архиепископа и дерптского епископа. Руководители Ливонии должны были «ударить челом всею ливонскою землею» московскому «цезарю», а потом Иван решит, что с ними делать. Такое заявление царя означало, что он более не считает Ливонию самостоятельной страной и требует от «немцев» такого же подчинения его власти, как от казанцев и хаджи-тарханцев. Удрученные послы выехали на родину, но их возвращение ничего не могло изменить, поскольку московитяне, как мы уже упомянули, захватили Нарву. Это и было отмеченное Филюшкиным изменение «логики развития конфликта», выразившееся в переходе Московии от вымогательства денег к прямому захвату ливонских портов и городов. Полномасштабная война в Прибалтике стала свершившимся фактом, и вопрос был только в том, вступят ли в нее другие страны, желавшие принять участие в начатом Москвой разделе Ливонии.

* * *

Весной 1559 г. получила продолжение драматическая история замужества Галшки Острожской. Волынской княжне исполнилось уже двадцать лет, она дважды стояла под венцом, но ее родственники и сильные мира сего по-прежнему обращались с Галшкой как с неодушевленным придатком к ее богатствам. Мать княжны, Беата Костелецкая, не смирившись с навязанным королем браком дочери с Л. Гуркой, продолжала поиски новой партии для Галшки. Известно, что на руку молодой Острожской претендовал какой-то немецкий или чешский князь, узнав о претензиях которого Сигизмунд-Август заявил: «Не удивлюсь, если ему пришлись по вкусу деньги». Сама Беата, как мы уже упоминали, связывала надежды на счастливое будущее дочери с волынским князем Семеном Юрьевичем Слуцким, племянником В.-К. Острожского по материнской линии и родственником Н. Радзивилла Черного. В связи с такими семейными связями Слуцкого историки предполагают, что Острожский и Радзивилл тайно поддерживали кандидатуру князя. Добровольное затворничество Беаты и Галшки в доминиканском монастыре Львова продолжалось около полутора лет. Все это время беглянки проживали в каменном доме монастырской аптеки, содержали охрану и секретаря. Но в марте-апреле 1559 г. уединенное существование матери и дочери было прервано бурными событиями, коренным образом изменившими жизнь княжны Острожской.

Начало событий историки излагают по-разному. По версии В. Ульяновского, королю Сигизмунду-Августу надоело терпеть самоуправство Б. Костелецкой, и он приказал Львовскому старосте Петру Барзему силой забрать Галшку и отдать ее мужу Л. Гурке. Тем временем Беата вызвала Слуцкого, который пробрался в монастырь в одежде попрошайки, и ориентировочно 11 марта 1559 г. состоялось тайное венчание князя Семена с Галшкой по католическому обряду. По мнению же М. П. Ковальского, инициатором событий выступила Беата, организовав тайный брак Слуцкого с Галшкой, а Сигизмунд-Август начал действовать только после того, как узнал об очередной авантюре Костелецкой. Направив Беате приказ вернуть дочь Гурке, Ягеллон одновременно велел львовскому старосте обеспечить исполнение указанного приказа. При изложении дальнейших событий историки разногласий не имеют: не сумев уговорить Беату отдать Галшку, львовский староста предпринял настоящую осаду монастыря. Обитель обстреляли из мортир и перекрыли водогон, по которому монахам поступала вода, после чего Беата была вынуждена сдаться. Успели ли Галшка и князь Слуцкий вступить в фактические брачные отношения, также как и в случае ее венчания с Л. Гуркой остается неясным.

После капитуляции, передав дочь П. Барзему с условием, что тот не выдаст Галшку Гурке, Костелецкая отправилась в Краков на переговоры с королем. Кроме того, как предполагают историки, Беата использовала время поездки к королевскому двору для того, чтобы максимально распорядиться имуществом дочери, которое должно было перейти в руки Гурки. Вместе с ней в Краков предположительно отправился и Семен Слуцкий, которого Беата называла своим «зятем и сыном». Все время, пока мать отсутствовала Галшка оставалась в доме старосты, ни с кем не разговаривала и ела только то, что присылала ей Беата. Очевидно, в своем стремлении добиться от Сигизмунда-Августа признания брака дочери с князем Слуцким Костелецкая рассчитывала на то, что венчание по католическому обряду мог признать недействительным только папа Римский. Однако Беата не учла, что поставила дочь в крайне уязвимое положение: после брака со Слуцким Галшка имела одновременно двух повенчанных мужей, при этом последний брак был заключен с лицом, исповедовавшим православие. По указанной причине или какой-либо другой, но поездка Костелецкой успеха не принесла, и во Львов поступило распоряжение Ягеллона передать Галшку ее второму мужу Лукашу Гурке. По сохранившимся сведениям, княжна уезжать не хотела, и ее пришлось сажать в карету силой. Князь Слуцкий пробовал протестовать, заявлял, что княжна является его женой, но также ничего добиться не смог.

Галшку Острожскую доставили в родовое поместье Гурки Шамотулы. Там она стала вести довольно замкнутый образ жизни, одевалась в черное, и не желала сближаться с Лукашем и с его семьей. По мнению Ульяновского, таким способом «…она протестовала против брака, на который не дала согласия мать, и все время ожидала от нее спасения». Вопреки легендам о том, что муж держал ее взаперти в сохранившейся до наших дней «Башне черной княгини», Лукаш не препятствовал передвижению Галшки и она изредка присутствовала на официальных приемах в Шамотулах и во дворце Турков в Познани. Тем временем неугомонная Беата предпринимала меры, чтобы как меньше имущества Галшки досталось Гурке. Поселившись вместе с С. Слуцким в расположенном неподалеку от польской столицы Краснике (имении краковского воеводы С. Тенчинского), летом 1559 г. она переписала на князя Семена все свои владения, движимое имущество, деньги, а также частично имения дочери. Со своей стороны князь Слуцкий подписал в Кракове акт с восемью привешенными печатями, которым подтверждал, что принимает имущество тещи и жены, позволял Беате распоряжаться до конца ее жизни переданными ему имениями и обязывался уплатить долги Ильи Острожского в размере 20 тысяч коп грошей. Такой шаг Костелецкой, лишавший Л. Гурку значительной части имущества Острожских, был прямым вызовом королю. Но как не странно, Сигизмунд-Август утвердил оба документа, и они были внесены в «Сумариуш архива князей Острожских» в Дубно. По предположению Ульяновского, столь нелогичное решение монарха могло объясняться слабым здоровьем Слуцкого. Действительно, через год князь Семен скончался, и все переданное ему имущество вернулось в собственность Беаты и Галшки. Соответственно Гурка получил право распоряжаться владениями жены, однако на его пути к богатствам Острожских стояла непримиримая Беата. Смерть третьего зятя не остановила Костелецкую, она продолжала борьбу за возвращение дочери, о чем мы в свое время расскажем. А пока вернемся к событиям Ливонской войны.

* * *

В своей книге «От Руси до России», рассказывая об обстоятельствах захвата московитянами ливонской Нарвы, Л. Н. Гумилев с пафосом пишет: «Конфликты с немцами происходили постоянно… И вот в ходе одного из столкновений жители Ивангорода сначала просто ругались с немцами через неширокую речку Нарову, а потом внезапно с криком «Бей немцев!» начали в стихийном порыве переправляться на бревнах, плотах и бочках на противоположный берег и действительно бить немцев, захватив в итоге город Нарву. С такого незначительного эпизода, произошедшего в 1558 г., и началась тяжелая, многолетняя Ливонская война. Самым важным для нашего предмета — этнической истории России — является то, что эмоциональный порыв жителей Ивангорода нашел поддержку московского правительства». Правда, в столь трогательном описании народного порыва завладеть чужим городом и добром, Лев Николаевич забыл упомянуть, что переправе через Нарову предшествовали неоднократные артиллерийские обстрелы Нарвы московитянами, а ухудшение ситуации в Ливонии началось после прибытия в Ивангород в начале весны 1558 г. войск московских воевод Алексея Басманова и Данилы Адашева — брата Алексея Адашева. Бомбардировки Нарвы вынудили городской совет направить в апреле того же года посольство в Москву, и одновременно обратиться за помощью к магистру Ордена и королю Испании Филиппу II, как самому могущественному на тот момент европейскому государю. По словам Л. А. Арбузова «…царь требовал безусловного подчинения, но обещал сохранить за жителями свободу, собственность и старые обычаи». Руководство Ливонского ордена колебалось, и 4 мая орденский фогт Эрнест фон Шнелленберг покинул нарвский замок, оставив там гарнизон под командованием младшего командира. В то же время феллинский командор Готард Кеттлер, впервые проявивший себя активной пролитовской позицией на Вольмарском ландтаге, стал по собственной инициативе собирать отряды для помощи Нарве. Как видим, ни о каком стихийно возникшем желании жителей Ивангорода «побить немцев», приведшем к возникновению одного из тяжелейших военных конфликтов XVI в. в данном случае речь не шла. Неудивительно, что классики российской исторической науки Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев, не связанные необходимостью объяснять все события в судьбах народов уровнем их пассионарности, упоминают и о предшествующем стихийной переправе приказе царя обстреливать Нарву, и о московских воеводах и их войсках, осуществивших штурм города.

Обстоятельства начала штурма Нарвы московитянами 11 мая 1558 г. не совсем ясны. Известно, что в городе, вероятно из-за обстрела, возник пожар. Жители, вместо того, чтобы гасить огонь, бросились в замок, там же укрылся и орденский гарнизон. Увидев, что Нарва горит, московитяне спешно начали переправу на подручных средствах и отряды под командованием А. Басманова, Д. Адашева и И. Бутурлина вошли в город через оставленные стражей ворота. Брошенные ливонцами на городских стенах пушки были развернуты и начат обстрел замка. Гарнизон попытался организовать ответный огонь, но при первом же залпе одно из орудий разорвало. Запасов в замке на случай осады не оказалось и ливонцы были вынуждены вступить в переговоры, в ходе которых, по мнению Филюшкина, выявилась разница менталитетов сторон. «Ливонцы, — пишет указанный автор, — утверждали, что нападение на Нарву незаконно, так как еще не закончились московские переговоры представителей ордена с Иваном IV. Русские в ответ заявляли, что им нет дела до переговоров: Нарву Бог наказал за грехи и дал ее в руки православным, и они не могут от этого отказаться». Такое открытое, публичное заявление московских воевод, что им нет дела до того, как «царь батюшка» договорится с «немцами», может, конечно, вызвать подозрение в достоверности приведенных Филюшкиным слов. Однако наличие среди московитян Д. Адашева позволяет предположить, что столь крамольное заявление не было импровизацией царских военачальников. Скорее их можно истолковать как подтверждение того, что подобное объяснение «эмоционального порыва жителей Ивангорода» было заранее согласовано с братом Данилы Адашева — Алексеем Адашевым, а, следовательно, и с Иваном IV.

О подготовленности акции по захвату Нарвы свидетельствует и то обстоятельство, что в ходе переговоров с укрывшимися в замке ливонцами, воеводы от имени царя обещали отстроить заново сгоревшие дома тем горожанам, которые решат остаться. Жителям, что решат уйти, разрешалось забрать только то имущество, которое они смогут унести на руках. Разрешалось покинуть Нарву и гарнизону. На изложенных условиях замок был сдан. Жители Нарвы, еще утром проснувшиеся благополучными бюргерами в богатом ливонском городе и за несколько часов потерявшие все свое достояние, по словам А. М. Курбского, «…отбыли с унижением, стыдом и величайшим срамом, словно нагие». Вместе с ними ушли и уцелевшие рыцари и кнехты. Командор Г. Кеттлер, вероятно не знавший о внезапном падении Нарвы, с помощью опоздал.

Потеря важного пограничного города вызвала в Ливонии панические настроения. Арбузов пишет, что даже военачальниками Ордена «…овладело полное малодушие, и целый ряд замков сдался русским без боя. Нейгаузен под начальством Георга Искскюля держался шесть недель, но не получив обещанной магистром помощи, 29 июня тоже должен был сдаться. Фюрстенбергу удалось собрать очень небольшое войско, с которым он, ожидая других начальников, занял укрепленную позицию при Киррумпэ. Но после падения Нейгаузена он отступил сперва на Валк, потом на Венден. Войско его было так незначительно, что он не смел думать о наступлении». Бездействие магистра было вменено ему в вину, дальнейшее ведение войны поручено решительно настроенному Кеттлеру, но и тому пришлось столкнуться с теми же трудностями: отсутствием единства в действиях ливонцев, недостатком воинов и денег на их содержание.

В Москве же ошеломляюще легкий захват Нарвы положил начало переосмыслению характера и приоритетности войны на южном и западном направлениях. Иван IV стал осознать, что захватывая города, порты и крепости Ливонии, он получит гораздо больше, чем какую-то дань. Оказалось, что Орден не способен оказывать серьезного сопротивления, а мещане склонны договариваться с победителями. Боевые действия в Прибалтике, начатые как локальная операция с целью вымогательства денег для кампании на юге, показали возможность захвата новых богатых земель. По этой причине война на западе станет для царя главным направлением приложения его военных усилий, тогда как борьба с Крымом отодвинется на второй план.

Несомненно, к активным действиям в Прибалтике московского правителя подталкивала и по-прежнему невнятная позиция Литвы, продолжавшей дипломатическую игру по обсуждению условий антикрымского союза. В Москву прибыли гонцы из Вильно, которые подтвердили намерения руководства Великого княжества заключить такое соглашение с царем и попросили дать охранные грамоты для великих послов. Ухищрения литовской дипломатии объяснялись тем, что Сигизмунд-Август и Рада панов еще не определились окончательно со своими внешнеполитическими приоритетами. Серьезные опасения в Вильно вызывало состояние дел на южной границе. Гетман М. Радзивилл Рыжий предупреждал об опасности, грозившей украинским землям от татар, совершавших «шкоды» на пограничных территориях. Поступали сведения о том, что турецкая армия вступила в Молдавию и ждала объединения с войском крымского хана. Власти Литвы, усиливая обороноспособность страны, направляли в крепости южного пограничья продовольствие и выделяли средства для вербовки наемных солдат. Летом 1558 г. в канцелярии великого князя даже были подготовлены некие «военные листы», как предполагается, о созыве «посполитого рушенья» для борьбы с крымчаками. Отказ в такой момент от предложения Москвы о союзе, без получения сведений об истинных намерениях Стамбула и Бахчисарая, мог стать непростительной политической ошибкой. Поэтому дипломатические контакты Вильно с Москвой продолжились, что в свою очередь, давало Ивану IV и его приближенным уверенность в том, что в ближайшее время Ягеллон не будет препятствовать их действиям в Прибалтике.

Всю весну и лето 1558 г. царские войска продолжали наступление в Ливонии, захватили около 20 городов, а воеводы А. Шеин и Д. Адашев разбили войско дерптского епископа. В июле московские войска, численность которых по оценкам даже склонного к сверхосторожным оценкам А. Н. Лобина составляла порядка 11 000 человек, подошли к Дерпту, и начали его обстрел раскаленными ядрами. Многие местные семьи заблаговременно выехали из Дерпта, так как городские укрепления были в неудовлетворительном состоянии, а боеприпасов и продовольствия слишком мало для отражения длительной осады. Возникли и подозрения в измене: на одной из городских башен кем-то была вывешена шляпа в знак сдачи. Жители волновались, и под их давлением епископ вступил в переговоры. 19 июля 1558 г. московские войска вошли в город. Описывая обстановку, в которой произошел захват Дерпта и прилегающих к нему городов, А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич изображают уже знакомую нам по завоеванию Москвой Смоленска картину: «Местное прибалтийское население радостно встречало русские войска. Его доброжелательной позиции немало способствовало не соответствовавшее обычаям того времени освобождение пленных, которые были взяты русскими войсками в районе Нарвы и не были распроданы «по иным землям». Добровольный переход прибалтийских народов на сторону России способствовал успехам второй ливонской кампании весны-лета 1558 г. и упрочению царской власти на вновь присоединенных территориях» После столь жизнерадостного описания авторы скромно сообщают, что новыми землевладельцами в завоеванных краях стали московские дворяне, оплот царской власти в Прибалтике. Другие же историки добавляют, что часть местных жителей была переселена во внутренние области Московии. Очевидно, упомянутая Зиминым и Хорошкевич радость населения Прибалтики по поводу его «освобождения» не была такой уж всеобщей, особенно среди тех, кому выпала «честь» отправиться в варварские далекие земли. Не испытывал радости и епископ Дерпта, которого вывезли в Москву, и он до конца своих дней безосновательно надеялся, что ему разрешат вернуться. Католический клир рассеялся, и только городскому самоуправлению Дерпта удалось продержаться несколько лет по той причине, что его нечем было заменить. Сам город переименовали в Юрьев, что, по мнению тогдашних кремлевских политиков, очевидно, должно было символизировать «возврат» Москве никогда не принадлежавших ей земель и «восстановление исторической справедливости». По словам Карамзина, достоянием московитян стали 552 пушки и «немало богатства казенного и частного», оставленного покинувшими свой город жителями. Еще одним следствием захвата Дерпта стала активная внешняя торговля, которую Московия развернула через порт Нарвы.

* * *

После завоевания московитянами Нарвы и Дерпта стало казаться, что какое-либо организованное сопротивление со стороны Ливонии уже невозможно и многие регионы и без того разрозненной страны стали искать собственный выход из положения. В июле-августе 1558 г. московские войска во главе с воеводой П. И. Шуйским подошли к Ревелю и предложили городу сдаться. Однако городской магистрат ответил отказом. Такая решительность ревельских властей объяснялась тем, что они надеялись на помощь Датского королевства. Христофор фон Мюнхгаузен, выдававший себя за уполномоченного датского короля, занял городские укрепления от его имени, а орденский командор Ревеля выехал в Данию на переговоры. Магистр Ордена Фюрстенберг, пытавшийся возвести оборонительные укрепления на Двине, тоже склонялся в мнению признать власть Датского королевства, эстляндское дворянство надеялось на Швецию, а Готард Кеттлер искал сближения с Литвой. Рижский архиепископ Вильгельм обратился к королю Сигизмунду-Августу, но 2 августа был вынужден сообщить рижским властям, что помощи от Польши не будет.

Лето 1558 г. выдалось в Ливонии жарким, рыцари задыхались в своих доспехах, горели леса и посевы. Стране грозил голод. К осени московитяне закрепились на всем участке от Нарвы до Мариенбурга. Но, несмотря на отчаянное положение, Кеттлеру удалось собрать некоторые силы и даже перейти в наступление. 29 октября он отбил у противника замок Ринген и подошел к Дерпту. В сражении 8 ноября Кеттлер был ранен, и его отправили в Ревель. Оправившись от ран, Кеттлер «отблагодарил» горожан за гостеприимство, восстановив в Ревеле правление Ордена. В это же время он направил отряд в укрепленный монастырь Падис и усилил гарнизон Вейсенштейна, единственного замка, удачно отразившего все приступы московитян. В Ливонии появился лидер, способный возглавить организованное сопротивление захватчикам, но было очевидно, что без иностранной помощи страна не сможет сдержать натиск Московии. В конце года проездом в Московию в Ливонии побывало датское посольство, а представители рижского архиепископа выехали в Пруссию в надежде договориться через герцога Альбрехта с королем Сигизмундом-Августом. Война стала приобретать характер затяжного, выматывавшего его участников конфликта.

После взятия Нарвы в отношениях между Иваном IV и его приближенными отчетливо проявился комплекс проблем, связанных с так называемым «поворотом на Германы». Известно, что уже воевода П. Шуйский, направленный в Псков Для организации похода на Дерпт игнорировал под благовидными предлогами указания царя о начале военных действий. По свидетельству самого Ивана IV, ему пришлось отправить семь гонцов к Шуйскому, прежде тот предпринял наступление, но при этом предпочитал действовать небольшими силами. Аналогичным образом вели себя и другие военачальники, из-за чего царю приходилось по несколько раз повторять свои распоряжения. Конечно, такую неспешность воевод можно было бы объяснить сложностью ливонского театра военных действий с его многочисленными, оснащенными артиллерией замками. Но одновременно в Москве Ивану приходилось выслушивать от своих советников порицания и «претыкания», в которых ставилась под сомнение необходимость дальнейшего наступления в Ливонии. Эти стычки, по словам Р. Г. Скрынникова, «…обнаружили тот неприятный для самодержца факт, что бояре не признают его авторитет в военных вопросах». Это открытие сильно раздражало Ивана, который после взятия Казани и Хаджи-Тархана уверовал в свой полководческий талант. «Лесть придворных, — пишет далее Скрынников, — укрепила его веру. Самодержец проявлял нетерпение. Он торопил воевод с завоеванием владений Ордена. Но Боярская дума возражала против посылки в Прибалтику главных сил русской армии. На то были свои причины».

Как мы помним, члены Избранной рады, которых А. Янов называет «Правительством компромисса» главной внешнеполитической задачей Московии считали борьбу с Крымским ханством. Конечно, А. Адашев и его сторонники не были противниками завоеваний в Ливонии и понимали экономические выгоды, которые могла получить Москва от экспансии на запад. Но они полагали, что временно торговые интересы Московии можно удовлетворить за счет завоевания одной Нарвы, не ввязываясь в полномасштабную войну в Прибалтике. По мнению опытных в политике бояр, главную угрозу по-прежнему представляли крымчаки, чьи нападения приносили колоссальный ущерб и не раз угрожали непосредственно столице Московии. Борьба с Бахчисараем за Казань не была еще окончательно завершена, а последние нападения московских войск и козаков князя Д. Вишневецкого на владения хана, только раздразнили татар. Главные сражения на юге были еще впереди и бояре, как и воеводы не хотели оказаться в ситуации, когда придется воевать на два фронта. Этим и объяснялось скрытое противодействие новому курсу царя, получившему название «поворот на Германы».

Иван же, окрыленный первыми легкими победами в Ливонии и возможностью быстрого обогащения, все больше охладевал к крымской проблеме и требовал сосредоточить все усилия на завоеваниях в Прибалтике. Переосмыслив приоритетность завоеваний на юге и западе, он еще дозволял проводить военные операции против Крыма, но действия князя Вишневецкого и его соратников были далеки от тех масштабных акций, о которых когда-то думали реформаторы. В своем стремлении сосредоточить усилия страны на овладении Ливонией, царь находил поддержку у определенной части придворных, во главе с думным дьяком И. М. Висковатым, считающимся главным инициатором резкого поворота во внешней политике Московского государства. «Правительство компромисса» лучше своих оппонентов понимало пагубность вступления в затяжную войну в Европе и неготовность Московии к такому конфликту. Предвидя катастрофические последствия нового курса, реформаторы, по словам Янова, боролись с ним «до последнего вздоха», за что в дальнейшем попадут в опалу. Сейчас трудно судить, были ли правы А. Адашев и его сторонники, направляя силы Московии против мощного Крымского ханства и чем закончилась бы экспансия Москвы в южном направлении, начнись она в XVI в.? Но мнения о том, что решение Ивана IV о «повороте на Германы» стало его крупнейшей внешнеполитической ошибкой, придерживается большинство исследователей. Наиболее емко и коротко изложил суть этой ошибки Г. В. Вернадский, писавший, что дилемма, с которой столкнулся Иван IV, «…состояла не в выборе между войной с Крымом и походом на Ливонию, а в выборе между войной только с Крымом и войной на два фронта как с Крымом, так и с Ливонией. Иван IV избрал последнее. Результаты оказались ужасающими». Быстрой, с «дешевыми успехами» войны в Прибалтике у московского правителя не получится. На смену дрогнувшим войскам Ливонского ордена двинутся армии Литвы, Дании, Швеции, а затем и Польши. Попытавшись овладеть частью Европы, Иван всерьез столкнется с этой самой Европой, которая не только не позволит ему отторгнуть крупицу своей территории, но и вернет Московию в число третьеразрядных стран. Но не будем опережать события и обратимся к начальному периоду Ливонской войны, не предвещавшему царю Ивану никаких катастрофических последствий.

Победы московской армии в Прибалтике заставили правительство Литвы задуматься над перспективами своей ливонской политики. Для реагирования на события необходимы были ресурсы, НО после прошлогодней демонстрации силы у границ Ливонии и мер по укреплению южной границы казна необходимыми деньгами не располагала. Для изыскания необходимых средств, в конце октября 1558 г. было созвано совещание с участием короля Сигизмунда-Августа и членов Рады панов, а еще через месяц изданы грамоты о возобновлении сбора серебщины. После заключения перемирия с Московией в 1556 г. взыскание указанного налога было приостановлено, но после обострения ситуации в Ливонии власти Великого княжества решили возобновить его сбор. Шляхте было предложено уплатить две оставшихся части из недополученных ранее средств, при этом из-за неурожая руководство страны наполовину уменьшило налоговую ставку. Одновременно были направлены специальные «листы» воеводам и старостам расположенного на границе с Ливонией Браслава, а также граничившим с Московией Витебска и Полоцка. В письмах урядникам предписывалось «…абы з замку нигде не зъездъчал и у острожности был», и при необходимости были готовы созвать местное ополчение. Указанные действия литовских властей свидетельствуют, что уже в конце 1558 г. в Вильно начали подготовку к вступлению в войну в Прибалтике. Но окончательное решение по-прежнему не было принято, и в конце 1558 — начале 1559 гг. Литва продолжила дипломатические контакты с Московией. А. Н. Янушкевич пишет, что в конце декабря 1558 г. в Москву был отравлен посол Великого княжества Литовского Василий Тышкевич. По мнению указанного автора, большой разрыв между получением «опасных грамот» и выездом посольства в Московию объяснялся тем, что Сигизмунд-Август ждал результатов обращений в Стамбул и Бахчисарай. Только после того, как в конце года Ягеллон получил от султана Сулеймана гарантии безопасности в отношении Крымского ханства, литовское посольство выехало в Москву.

В том же месяце появилось доказательство восстановления враждебного курса Крыма в отношении Москвы — Девлет-Гирей направил своего сына Мехмеда с большим войском в набег на земли царя. Разделившись на три части, татары атаковали Рязань, Тулу и Каширу. В Москве не ожидали появления крымчаков, но расположенные на границе войска, в том числе и оборонявшие Тулу козаки Вишневецкого, сумели отбить нападение. По мнению О. Гайворонского неудачи последних походов крымчаков объяснялись тем, что их конные отряды не могли прорвать линии укреплений московских стрельцов и пушкарей. Победу над вооруженной огнестрельным оружием пехотой Ивана мог бы одержать большой отряд янычаров, и хан не раз просил султана Сулеймана о помощи. Но османы не собирались выступать вместе с Девлетом против Московии и неизменно советовали ему действовать самостоятельно. В благодарность за сдержанную позицию Стамбула Москва уверяла султана в своем миролюбии и отпустила на свободу захваченных в крымских походах турок. Погоня царских войск за отступившим от Рязани и Тулы Мехмед-Гиреем результатов не принесла. Но само нападение татар показало, что риск их ударов в тыл московитян, в то время как армии царя находятся в Ливонии, сохраняется. Для предотвращения этой угрозы следовало реализовать план по созданию антитатарского союза Московии с Литвой и военному разгрому Крымского ханства. Подготовку к боевым действиям против татар московское правительство начало немедля. Уже в феврале 1559 г. не дожидаясь приезда литовского посольства, князь Д. Вишневецкий был отправлен на Дон с приказом построить корабли для морского похода на Керчь. Выступил на юг и отряд под командованием Д. Адашева. По мнению Янушкевича, такая поспешность царя с реализацией плана по разгрому татар объяснялась тем, что в Москве были уверены, что Вильно не откажется от идеи совместного уничтожения «крымского гнезда».

Одновременно с отражением нападения Мехмед-Гирея царские войска провели очередную военную операцию в Ливонии. В первой половине января 1559 г. отряды московитян вторглись в Рижское архиепископство и начали наступление на Ригу. 17 января в бою при Тирсене войско архиепископства было разбито, его предводитель Фридрих фон Фелькерзам пал. Московитяне, опустошая все на своем пути, двинулись вглубь Курляндии, но после того, как распространились слухи о приближении сильного войска Пруссии, поспешно отступили вверх по р. Даугаве. Учитывая быстрое завершение операции, российские историки расценивают описанные военные действия как разведывательный рейд, предпринятый с целью давления на руководство Ливонии. Но следует также учитывать, что в конце января в Москве узнали о том, что к ним через Ревель и Нарву выехало посольство Датского королевства. Прибытие датчан, так же как и неспешно двигавшегося литовского посольства во главе с В. Тышкевичем ожидалось в марте того же года. Позиция Литвы в ливонском конфликте была еще не понятна, но в том, что датские послы едут обсуждать войну в Ливонии, сомневаться не приходилось. Адашев и его сторонники, по-прежнему надеявшиеся добиться основных своих целей в Ливонии дипломатическим путем, не хотели осложнять предстоящие переговоры, а потому военные действия были свернуты. Следует также отметить, что начав приготовления к военным действиям на юге не ожидая результатов переговоров с посольствами Дании и Литвы, московские правители самоуверенно пренебрегли опасностью возникновения неожиданных для них проблем.

* * *

В начале марта 1559 г. в Москве начались переговоры с посольством Великого княжества Литовского, в ходе которых «Правительство компромисса» рассчитывало выполнить необходимое для разгрома Крымского ханства условие — заключить антитатарский союз с Вильно. Однако с самого начала переговоры пошли по непредвиденному московской дипломатией сценарию. Посол Ягеллона Василий Тышкевич заявил, что, по мнению его государя, союз против Крыма может быть заключен только при условии подписания «вечного мира» между Вильно и Москвой. При этом мирный договор должен предусматривать возвращение Литве захваченных московитянами территорий, прежде всего Смоленска, а также отказ Ивана IV от претензий на Киев и другие города юго-западной Руси. В ответ Алексей Адашев категорически отверг возможность возвращения завоеванных литовских земель и городов, заявив, по словам Соловьева: «Паны! Положите вы на своем разуме: как говорить то, чего и во сне не пригрезится?» В качестве возможного компромисса для заключения необходимого Москве союза против татар Адашев выразил готовность отказаться от претензий на все русинские земли, включая Киев.

Предложенную представителем царя «уступку» некоторые российские историки, в частности Филюшкин склонны оценивать как принципиальное изменение позиции Москвы, не желавшей ранее слышать о мире, который связал бы ей руки в будущем «поиске своих вотчин». Видимо отказ от претензий на то, что Московии и так никогда не принадлежало, по мнению Ивана и его дипломатов, а следом за ними и указанного автора, был достаточным основанием, чтобы склонить Литву на свою сторону. Более того, увлекшись изложением озвученных Адашевым «миролюбивых» инициатив Кремля, Филюшкин далеко превзошел царскую дипломатию в стремлении оплачивать преференции Московии чужими территориями. Игнорируя реалии XVI в. российский историк заявляет, что Москва «…была готова отдать Киев и другие земли в обмен на мир с Литвой и невмешательство Сигизмунда в ливонский вопрос». Правда при этом Филюшкин забывает указать, когда и при каких обстоятельствах Киев той поры вдруг оказался под властью Московии, вследствие чего его и можно было «отдать» литовцам.

Но в отличие от современной российской публики, на незнание которой украинской истории, вероятно, рассчитано процитированное высказывание Филюшкина, посол Литвы В. Тышкевич хорошо ориентировался в том, чем реально владеет Москва и понимал, что мир с агрессором возможен только после его отказа от захваченных территорий. Литовский дипломат твердо стоял на том, что без возвращения Смоленска союз невозможен, и, по словам Соловьева, высказал опасение, что если турецкий султан, защищая крымского хана «…наступит на нашего государя, ваш государь нашему тогда не поможет, и наш до конца свою отчину погубит». На уверения Адашева, что царь будет заодно с королем на всех его врагов, литовский посол резонно отвечал: «Если бы образцов не было, а то образцы живые: отец и дед вашего государя что сделали с Литвою? Избавившись от крымского, вам не на кого больше броситься, как на нас». Переговоры о мире зашли в тупик, и Тышкевич внес предложение продлить срок подписанного в 1556 г. перемирия еще на несколько лет.

После того как стало очевидно, что о «вечном мире», а соответственно и о антикрымском союзе договориться не удалось, литовские дипломаты нанесли еще один, подготовленный заранее удар. Впервые за время всех переговоров литвины затронули тему вторжения царских войск в Ливонию. От имени короля послы выразили его обеспокоенность актами насилия совершенными московитянами во владениях дальнего родственника Сигизмунда- Августа рижского архиепископа Вильгельма. Литовско-польский монарх просил остановить военные действия, беспокоясь за безопасность архиепископа и мир среди христиан. При этом Ягеллон не выступил открыто в защиту Ливонии, а ограничился проявлением заботы о своем родственнике. Очевидно, в Литве пока что не хотели выносить ливонский вопрос на уровень официальных переговоров с Московией, что несло риск немедленного возобновления войны с царем. Тем не менее, проявленный литвинами интерес к делам в Прибалтике вызвал у московской правящей верхушки крайнюю обеспокоенность. Оказалось, что никакого молчаливого согласия короля Сигизмунда-Августа на захват Московией Ливонии не существовало, а литовцы просто выжидали с целью прояснения ситуации. Потрясенный Иван IV, пишет тот же Филюшкин, «…оказался перед перспективой войны на два фронта. Все, что он смог сделать, — это отправить послов домой, в отместку приказав не давать им меда и заявив, что Россия старое перемирие додержит, а там «как Бог даст». Адашев был отстранен от переговоров, и ответ послам давал И. М. Висковатый», заявивший, что Ливония с давних пор являлась данником Московии, а военные действия начались из-за нарушения ливонцами обоюдных договоренностей. На этом переговоры, прояснившие позицию Великого княжества Литовского в ливонском конфликте и подтвердившие намерение Ивана IV придерживаться перемирия с Вильно до 25 марта 1562 г., завершились.

* * *

Параллельно с переговорами с литвинами, И. Висковатому и А. Адашеву приходилось встречаться с послами Датского королевства, ходатайствовавшими о прекращении войны в Ливонии. Такой напряженный переговорный процесс свидетельствовал, что ливонская проблема волнует не только литовские власти, но и правительства других прибалтийских стран. Оказавшись перед угрозой появления в Ливонии войск сразу нескольких европейских государств, Иван IV согласился с предложением датчан приостановить на полгода боевые действия в Прибалтике. По требованию царя магистр Ливонского ордена или его доверенные лица должны были приехать в Москву «…свои вины добити челом на всем том, как их государь пожалует». По мнению большинства российских историков, такое решение Ивана было обусловлено необходимостью высвободить силы для задуманного в Кремле похода на Крым. В подтверждение указанного обоснования приводятся сроки перемирия в Ливонии (с марта по ноябрь 1559 г.), совпадающие с периодом наиболее интенсивных набегов крымчаков. Такая точка зрения выглядит вполне убедительной, особенно если вспомнить о том, что согласие на перемирие в Прибалтике Иван дал после отъезда литовских послов. Провал плана по созданию антитатарского союза действительно требовал от Московии сосредоточения всех ее сил для нанесения задуманного удара на южном направлении. К тому же, московским правителям, несомненно, требовалось время для определения собственной политики в Прибалтике после того, как стала понятна позиция короля Сигизмунда-Августа. Принимая предложение датчан о перемирии, в Москве хотели сохранить хорошие отношения с Датским королевством и надеялись в будущем получить с его помощью признание легитимности своих захватов в Прибалтике. Взвесив все обстоятельства и рассматривая перемирие как временную, тактическую уступку, Иван согласился не вести боевые действия на западе в течение шести месяцев. Какого-либо документа, подтверждавшего решение московского правителя, подписано не было. Датчане, не являвшиеся пока стороной конфликта, заключить соответствующий договор не могли, и очевидно, подразумевалось, что официальное перемирие будет подписано магистром Ливонского ордена при его «явке с повинной» в Москву. Удовлетворенные датские послы отправились прежним маршрутом через Ревель на родину, собирая по пути сведения о настроениях среди населения Ливонии, а Московия получила возможность приступить к практической реализации своих планов разгрома Крыма.

По замыслу московских воевод, уничтожение войска Девлет-Гирея должно было произойти в открытом бою в степи, подобно тому, как князь Дмитрий Донской некогда разгромил темника Мамая. Скрынников пишет, что в 1559 г. князь М. Воротынский даже получил приказ идти из пограничной крепости Дедилова на поле «мест смотрити, где государю и великому князю полком стояти». По свидетельству Курбского, советники Ивана настаивали на том, чтобы царь сам возглавил поход на Крым: «…стужали, да подвигнется сам, с своею главою, со великими воински на Перекопского», прельщали его славой покорителя Крыма и защитника православия от басурман. В качестве причины, которая заставила бы Девлет-Гирея выйти с главными силами с полуострова, вероятно должны были стать действия козаков князя Вишневецкого и отряда воеводы Д. Адашева. С наступлением тепла Вишневецкий на построенных судах спустился по Дону и атаковал расположенную в устье реки турецкую крепость Азов. Действовавший на Днепре Адашев вышел в Черное море и напал на татарские улусы на крымском побережье.

В то время Девлет-Гирей восстанавливал связи с Литвой. В марте 1559 г. его посольство прибыло в Вильно и заявило о желании хана нормализовать отношения между двумя странами. Литовцы согласились с предложением Девлета, после чего хан отреагировал на нападения московитян. Во главе войска, о численности которого в литературе не сообщается, Девлет-Гирей вышел за Перекоп и двинулся к верховьям Дона. Но узнав, что царь Иван и его армия находятся еще в Москве, татары остановили продвижение и рассыпались по приграничным землям. Один из отрядов крымчаков прорвался в окрестности Тулы, другие разорили места возле Пронска, после чего татары вернулись в свои улусы. Великая битва с Ордой, которая должна была подтвердить полководческий гений Ивана IV, не состоялась, а крымская кампания принесла лавры одному Даниле Адашеву. В том же году Вишневецкий со своими козаками еще дважды нападал на Азов, но в целом походы 1559 г. стали одними из последних актов активной борьбы Московии с Крымом. В последующие годы вектор экспансии Московского государства будет постоянно обращен на запад.

Из походов своих отрядов по Днепру московитяне постарались извлечь пользу, заявив с прицелом на будущее о своих правах на якобы ничейные земли в нижнем течении реки. Как пишет Соловьев, одному из направленных к Сигизмунду-Августу послов велено было утверждать, что московитяне в литовские земли не вступаются, а «…берегут христианство от татар, и от этого стоянья их на Днепре не одним нашим людям оборона, но и королевской земле всей защита». Затем послу надлежало посетовать, что за столь благородную цель появления московских отрядов на Днепре, «…надобно было вам наших людей чтить, а вместо того королевские козаки беспрестанно крадут у них лошадей». И наконец, царский посланец должен был изложить аргументы, обосновывающие право Москвы на эти земли, заявив, что «…о Днепре между государями и письма нет, не положено, в чьей он стороне, так он божий! Кто захочет, тот на нем и стоит. До сих пор мы не слыхали, что против Крыма Днепр королевский; нам кажется, что Днепр наш, потому что течет из земли нашего государя». Таким образом, по логике кремлевских правителей, они имели право претендовать на земли в бассейнах всех рек, которые брали начало на территории Московии, ни мало не считаясь с тем, что в своем основном протяжении эти реки проходят по владениям других государств. Тот же Днепр чуть ниже Смоленска входил на территорию Великого княжества Литовского и контролировался непосредственно его властями вплоть до района Черкасс, а еще ниже приднепровские земли осваивались украинским козачеством. Именно эти вольные люди в дальнейшем и будут определять принадлежность нижнего течения Днепра без учета ухищрений московской дипломатии.

Летом 1559 г. Девлет-Гирей прислал в Вильно грамоту с подтверждением мира и отношения между Крымским ханством и Великим княжеством Литовским были окончательно урегулированы. Конечно, это не означало, что днепровские козаки перестали совершать нападения на татар. В том же году крымский правитель жаловался, что королевский урядник Недригал с киевскими и черкасскими козаками, общей численностью до 1 500 человек причинили его владениям большой вред. По оценкам М. Грушевского в середине XVI в. численность козакующих составляла больше десяти тысяч человек, а походы в 2–3 тысячи козаков стали довольно обычным явлением. Иногда они собирались в таком количестве, что король Сигизмунд-Август был вынужден направлять своих гонцов в Крым кружным путем через Валахию, поскольку козаки, «…немалым почътом поля на тот час наполнили и вси перевозы залегли».

Увеличение количества причастных к козачеству людей и действия козаков по защите населения от нападения татар все больше меняли образ козака в общественном сознании не только в Великом княжестве Литовском, но и в Польском королевстве. Если в 1517 г., как мы помним, М. Меховский еще изображал козаков как бродяг, то уже в 1558 г. в изданной в Кракове книге Э. Глигнера появляется совсем иной отзыв о степных воинах: «Козачество, о котором пекутся достойные и умелые люди, бьет и побеждает неприятелей-татар, грубых варваров, как это было раньше и есть теперь при Претвиче, князе Вишневецком, Прокопе Сенявском и других, поистине совершенных и знаменитых геркулесах… Как школы нужны для обучения, так козаки — для обороны границ. Только тогда или лишь до того времени будет процветать Польша, пока в ней будут добрые козаки». С явной симпатией к тяжелой, но романтический жизни козаков изображал их будни еще один польский автор М. Глищинский: «Гуляя по пустым, широким степям, где не было ни одной тропы, ни следа… эти отчаюги, хорошо зная переходы, ездили осторожно, чтобы не попасть на татарскую засаду. Не имея огня в течение одного-двух месяцев, погрызя раз в день твердый сухарь и еще кое-что, они не позволяли даже коням ржать. Вроде как дикие звери, скрывались они в тернистых корягах всегда в условленном месте. Порой обсервировали свои пути, гарцуя по степи в разных направлениях. Днем ориентировались по солнцу и самым малым пригоркам и могилам, а ночью по зорям, ветрам и рекам. Выследив татар, козаки нападали неожиданно. Малые группы разбивали и брали в неволю». «Малая» война на степном пограничье с переменным успехом шла постоянно, но на рубеже 1550–1560 гг. Вильно и Бахчисарай, объединенные противостоянием с Москвой, старались не обострять отношения между собой из-за столкновений козачьей и татарской вольницы.

Помимо нормализации отношений с Крымским ханством в первой половине 1559 г. литовское правительство вплотную занималось ливонской проблемой. Вмешательство в войну в Прибалтике на стороне ливонцев, умолявших Сигизмунда-Августа о помощи, грозило Вильно открытой войной с Москвой и требовало значительных военных и финансово-материальных средств. Прежде всего, Литве следовало позаботиться о найме дополнительных войск. Однако решение о сборе серебщины до начала февраля 1559 г. оставалось невыполненным, от уплаты налога уклонялись даже магнаты. В своем обращении к членам Рады панов в апреле того года Сигизмунд-Август предлагал принять меры по обеспечению сбора серебщины. В противном случае, по мнению монарха, литовская казна не выдержала бы огромных расходов, связанных с войной против Московии. Кроме того, Сигизмунд-Август проинформировал Раду панов, что магистр Ливонского ордена готов передать под власть Литвы четыре замка на московской границе и просил взвесить все «за» и «против», поскольку приняв предложение Ордена, Великое княжество неизбежно становилось стороной конфликта. Это подтверждалось в частности сообщениями витебского воеводы князя С. Збаражского о том, что расположенное на ливонской границе московское войско было готово атаковать Витебск в случае оказания литовцами помощи Ордену.

В тоже время невмешательство в ливонские события, по мнению короля, могло привести к тому, что одолев Орден, царь сможет после истечения срока перемирия между Московией и Литвой ударить по Полоцку и Витебску с севера. Следовало также учитывать, что в случае столкновения с Москвой Великое княжество вряд ли могло рассчитывать на быструю помощь Польского королевства. С одной стороны поляки все жестче требовали в обмен на свою поддержку дальнейших шагов по объединению Великого княжества с Короной, от чего в Вильно всячески старались уклоняться. С другой стороны лавировавший между Турцией и Габсбургами польский сенат был не готов вмешаться еще и в ливонские дела. Правда, неготовность поляков подключиться к решению ливонской проблемы имела для литовцев и свою положительную сторону: Вильно получало возможность без препятствий со стороны Кракова реализовать собственные планы по овладению Ливонией. Но для этого нужно было самостоятельно дать отпор Московии, противостояние с которой Литва уже не раз проигрывала. Позвольское соглашение, заключенное Сигизмундом-Августом, по выражению Гудавичюса не для того, чтобы защищать Ливонию, а чтобы ее поглотить, могло обернуться большой войной с царем не только на землях Прибалтики, но самой Литвы. Все эти обстоятельства действительно требовали тщательного обдумывания, а потому в течение первых шести месяцев 1559 г. решение о целесообразности вмешательства Великого княжества в ливонский конфликт так и не было принято.

Тем не менее, подготовка Литовского государства к возможной войне продолжалась. В мае имевшиеся войска, в том числе и волынское ополчение под командованием В.-К. Острожского по приказу Ягеллона было приведено в боевую готовность для отражения возможного нападения московитян. Пограничные с Московией замки переводились на «самообеспечение» — налоговые платежи, которые должны были идти в казну, передавались местным старостам взамен на их обязательство содержать свои гарнизоны в надлежащем состоянии. Тем временем в Ливонии происходили малоприятные для Москвы события. Прибытия с повинной магистра Ливонского ордена В. Фюрстенберга, против которого все смелее выступал Г. Кеттлер, московитяне так и не дождались. Сам Кеттлер, занявший пост маршала Ордена, отправился в поездку по европейским странам в поисках помощи против Московии. Проследовав через Вильно, в мае 1559 г. он добрался до императорского двора в Вене. Однако там сочли Кеттлера самозванцем и не только отказали в поддержке, но и не стали выплачивать ранее обещанную Ливонии субсидию. Разочарованный Кеттлер выехал обратно, в июле он был в Кракове, а с июля по сентябрь в Вильно, где вел переговоры об изменении условий Позвольского договора. По заявлениям Кеттлера, или король Сигизмунд-Август немедленно поможет Ордену или Ливония будет безвозвратно потеряна для Европы.

* * *

Летом 1559 г. обеспокоенная паузой, возникшей в отношениях с Литвой и Ливонией, Москва предприняла попытку выяснить намерения литовско-польского монарха. В Вильно с разведывательными целями прибыл царский посланник Р. Пивов, основными задачами которого было выяснение внутриполитической ситуации в Великом княжестве и планов литовцев в отношении Ливонии. Однако виленские власти, которые вели в то время переговоры с Кеттлером, приняли московского посланца крайне холодно. По описанию Янушкевича в течение трех недель московитян не выпускали за стены посольского двора, не выдавали им продовольствия, посланника не позвали на торжественный обед к монарху, а привезенные от царя подарки вернули. В конце июля Ягеллон вручил московскому дипломату грамоту, давая тем самым понять, что его миссия завершена. Задачи, которые ставили перед Пивовым в Москве остались не выполненными. Разительный контраст между тем, как в Вильно принимали в предшествующем году Р. В. Алферьева и откровенно недружелюбной встречей Р. Пивова, свидетельствовал о том, что литовцы не намерены больше безучастно наблюдать за событиями в Прибалтике.

Рубеж конца июля — начала августа 1559 г. действительно стал периодом, когда высшее руководство Великого княжества Литовского окончательно определило свою позицию по ливонской проблеме. Долго колебавшийся Сигизмунд-Август решил оказать Ливонскому ордену политическую и военную поддержку на согласованных с Г. Кеттлером условиях. Очевидно, немалую роль в определении позиции Ягеллона сыграла уступчивость ливонцев, которых подталкивал истекавший срок перемирия с Москвой. Внешнеполитическая инициатива монарха была поддержана открывшимся в августе вальным сеймом Литвы, который согласился послать войска для защиты Ливонии и собрать новые земские налоги.

В частности, серебщину за 1559 г. решено было выплачивать в полном объеме, ставка этого налога на 1560 г. повышалась до 10 грошей, и продлевался срок его сбора до 1561 г. В качестве меры «стимулирования» шляхты и магнатов к уплате налога предусматривалось «децкованье» — взыскание денежных штрафов за задержку платежа. Однако из-за неспособности государства взыскивать с должников даже налоги, мера ответственности, предусматривавшая уплату денежного штрафа, не могла существенно повлиять на повышение уровня платежной дисциплины. Все это оборачивалось значительным недобором средств и основным источником обеспечения расходов казны оставались поступления от великокняжеского домена, что было недостаточно для покрытия всех затрат. Государство попадало во все большую материальную зависимость от шляхты, сеймы стали проводиться чуть ли не ежегодно, а знать, пользуясь тяжелым положением Центральной власти, стала добиваться новых привилегий, от предоставления которых Сигизмунд-Август ранее уклонялся под различными предлогами. Таким образом, ливонский кризис со временем станет мощным ускорителем внутренних реформ в Литовской державе.

На Виленском сейме 1559 г. шляхта позаботилась и о своих интересах. Согласие на вмешательство в ливонский кризис было увязано с «просьбой» о наделении землями и назначении на руководящие должности в Ливонии исключительно выходцев из Великого княжества. Литовская знать всерьез опасалась, что доходные места и территории, за которые ей придется воевать, достанутся полякам. Подозрения литвинов подогревались великодержавными устремлениями польской шляхты, отчетливо прозвучавшими в напечатанной в 1554 г. «Хронике» краковского каноника Мартина Кромера. Найденные Кромером в королевском архиве документы, касавшиеся отношений между Литвой и Короной, были истолкованы автором исключительно с пропольских позиций, что вызвало протесты литовцев против «неприличных хроник» на сейме 1559 г. Руководству Великого княжества, стремившемуся заручиться поддержкой руководящих элит Ливонии и Польши, приходилось сдерживать как желания знати выторговать себе заранее преференции в Прибалтике, так и антипольские настроения.

Достигнутые с Ливонским орденом договоренности были официально закреплены в договоре, подписанном 31 августа 1559 г. в Вильно королем Сигизмундом-Августом и Готардом Кеттлером. По условиям соглашения, территория Ливонского ордена переходила под «клиентелу и протекцию» литовского монарха. Литвины обязывались защищать Ливонию и вернуть захваченные московитянами земли. Взамен Вильно получало в залог юго-восточную, пограничную с Литвой часть Ливонии с замками Баускенбург (Бауске), Динабург (Даугавпилс), Зельбург, Розитен (Резекте), Люцин (Лудзе), в которых должны были разместиться литовские гарнизоны. После завершения войны ливонцы имели право выкупить эту территорию за 600 тысяч флоринов; тогда же надлежало установить границу между землями Ордена и Литвы. Через две недели на таких же условиях к Виленскому договору присоединился рижский архиепископ Вильгельм. В залог архиепископ передавал замки Мариенхаузен и Леневард, а также Лубанское и Берзауское поместья, которые мог выкупить за 100 тысяч флоринов. О достигнутых договоренностях и изменениях в статусе Ливонского ордена и Рижского архиепископства Вильно должно было информировать Москву до истечения срока перемирия в Прибалтике.

Сообщая о заключении в августе 1559 г. Виленского договора большинство исследователей пишут, что со стороны Ливонского ордена его подписал магистр Готард Кеттлер. Однако Л. А. Арбузов указывает, что в тот момент Кеттлер еще не занимал высший пост в Ордене, следовательно, действовал в какой-то мере как самозванец. Только после возвращения в Ливонию с подписанным в Вильно договором Кеттлер добился на съезде в Вендене отречения Вильгельма фон Фюрстенберга. При этом, оказывая давление на неохотно уступавшего магистра, Кеттлер заявил, что польский король согласился подписать договор о помощи Ордену только при условии отречения Фюрстенберга от занимаемой должности. Большинство военачальников не поддержали старого магистра, Фюрстенбергу пришлось сложить полномочия, и главой Ордена избрали Готарда Кеттлера. Его приверженцы получили повышения, ландмаршалом был назначен Филипп Шаль фон Белль, по отзывам человек достойный и заслуживающий полного доверия. Таким образом, накануне возобновления боевых действий у Ливонского ордена появились решительно настроенные, волевые руководители. А прежний магистр после выполнения 17–20 сентября 1559 г. формальностей по отречению от должности получил для содержания замки Тарваст и Гельмет. Несколько позднее ему был передан и Феллин (ныне Вильянди, Эстония).

Подписанием Виленского договора политические изменения в Ливонии не закончились: 26 сентября того же года эзельский епископ Иоганн фон Мюнхгаузен, получив приличное денежное возмещение, перешел под протекторат датского короля Фредерика II. Датский монарх передал остров Эзель (Сааремаа) своему брату герцогу Магнусу. Рига, не поддержавшая договор архиепископа Вильгельма с польским королем, а также Ревель стали получать помощь от Ганзейского союза. Одновременно Ганза поставляла через Нарву оружие Московии, что повлечет развитие на Балтийском море каперства с целью предотвращения нежелательных с точки зрения какой-то из сторон поставок. Конфликт в Прибалтике быстро становился многонациональным, а прежняя Ливония фактически уже перестала существовать. Как пишет Арбузов «…ей не удалось выработать форму государственной жизни отвечавшую требованиям времени, объединить и видоизменить отжившие свой век духовные управления. Когда наступила опасность, то отдельные личности исполняли свой долг но не было единой верховной руководившей власти». По мнению указанного автора, отряды вассалов, городов, крестьянских обществ составляли силу, не имевшую даже при хорошем руководстве большого значения. Нужны были наемники, и для их содержания Кеттлер стал закладывать замки, собирать пожертвования среди местного населения. В тоже время Священная Римская империя «…безучастно смотрела на далекую окраину, ее дипломатическое вмешательство принесло скорее вред, чем пользу. Таким образом, империя утратила свою старейшую заморскую колонию».

В октябре за месяц до истечения срока перемирия Кеттлер во главе собранных им войск атаковал лагерь московитян под Дерптом. Сторожевой полк противника под началом З. И. Очины-Плещеева был разгромлен, убито более тысячи человек. Затем рыцари осадили Дерпт, но взять город с ходу не удалось. В Московии вести о начале Орденом боевых действий вызвали замешательство. Адашев и Сильвестр сообщили о военных неудачах находившемуся на богомолье в Можайске царю и просили его прибыть в столицу. После утомительной поездки по осеннему бездорожью Иван вместе с тяжелобольной женой приехал в Москву и вознамерился отправиться в Ливонию, чтобы лично исправить положение. Однако бояре отговорили самодержца, да и Кеттлер, не сумев взять Дерпт, отступил от города. В Прибалтику отправили князя Курбского и воеводу Мстиславского с наскоро собранными полками. Но, как сообщает Р. Г. Скрынников, «на дворе была осенняя распутица, и царская рать застряла в грязи на столбовой дороге из Москвы в Новгород».

В ноябре 1559 г. в Москве появился гонец из Вильно А. Хаританович, доставивший грамоту с перечислением «порубежных обид», причиненных литовцам царскими подданными. Ливонская проблема официально не упоминалась, а на встрече с руководителями московской внешней политики И. Висковатым и А. Адашевым гонец передал на словах просьбу канцлера и Виленского воеводы Н. Радзивилла Черного к боярам, чтобы «…государей сводили на добрую склонность к любви, доколе лихо не начнетца». В Москве уже знали о подписанном в Вильно договоре с ливонцами, однако приняли Харитановича хорошо: подарки приняли, позвали к царскому столу и т. д. Но к переданным гонцом словам Радзивилла отнеслись с недоверием, полагая, что после нападения рыцарей «…без кровопролитья быти не может». Цель миссии Харитановича остается не совсем ясной. Предполагается, что это была одна из последних попыток Вильно склонить Москву к решению ливонского вопроса путем переговоров, либо под прикрытием поездки гонца литвины хотели выиграть время для размещения своих гарнизонов в Прибалтике.

Известно, что в конце ноября 1559 г. 500 конников и 500 драбов из числа литовских наемников прибыли в Ливонию для размещения в переданных в залог замках. Однако ливонским ротам, стоявшим гарнизонами в этих замках, не заплатили жалование, произошла заминка и наемники из Литвы приступили к размещению только в конце декабря 1559 — начале января 1560 г. Командовавшим литовским контингентом Ю. Зеновичу и Я. Ходкевичу предписывалось не допускать московитян в пределы переданного Великому княжеству района и информировать Вильно о действиях противника. При нападении крупных сил врага гарнизоны должны были закрыться в замках и ожидать подмоги, а небольшие отряды московитян вытеснять на их территорию. В любом случае литовским войскам запрещалось вести наступательные действия и пересекать границу Московского государства. Кроме того, как сообщает А. Н. Янушкевич, командирам наемников предписывалось не выполнять просьбы магистра Ордена о совместных походах вглубь Ливонии и боевых действиях против московитян. Даже после вступления в ливонский конфликт правительство Литвы намеревалось соблюдать условия подписанного с Московией договора о перемирии и не дать царю повода обвинить Вильно в его нарушении. Благодаря такому подходу литвинам действительно удастся вплоть до 1562 г. ограничивать боевые столкновения с царскими войсками территорией Ливонии.

Кроме размещения в замках своих гарнизонов в конце 1559 г. Литва объявила о всеобщем воинском призыве под знаменами великого гетмана Н. Радзивилла Рыжего. Но на быстрый сбор «посполитого рушения», которое могло вступить в полевые сражения с московскими войсками, рассчитывать было нельзя. В таких условиях Кеттлеру приходилось полагаться только на свои силы. В декабре рыцари осадили и начали обстрел Лаиса, но московский гарнизон отбил два приступа ливонцев. Ненастье и осенняя распутица не позволяли проводить дальнейшие операции, и Кеттлер с большими трудностями отступил к Оберпалену. Оттуда, бунтовавшие из-за невыплаты жалования полевые части орденского войска развели по зимним квартирам, а артиллерию отправили в Феллин. Рыцари, как и все европейцы, предпочитали зимой не воевать, что позволило московитянам следующие 2–3 месяца безнаказанно опустошать Ливонию. Несомненно, завершение кампании 1559 г. для ливонцев было связано с определенным разочарованием, поскольку Литва не оказала им быстрой и действенной помощи. Но характер войны уже решительно изменился. Начавшийся легкими победами войск царя над разрозненными отрядами ливонцев конфликт в Прибалтике стремительно перерастал в новую полномасштабную войну Московии с Великим княжеством Литовским.