Глава XLVI. Прибалтийский узел

Пока князь Дмитрий Вишневецкий реализовывал свой план постройки замка на Хортице, негласное состязание за обладание рукой и приданым Галшки Острожской подходило к развязке. При поддержке В.-К. Острожского в круг основных претендентов постепенно выдвигался волынский князь Дмитрий Федорович Сангушко, старший сын Федора Сангушко, одного из опекунов Галшки. Представитель исповедовавшего православие старинного литовского рода, ведущего свое начало от Любарта Гедиминовича князь Дмитрий занимал пост житомирского старосты. Несколько позднее, видимо после отъезда Д. Вишневецкого на Хортицу, Сангушко стал наместником в Черкассах и Каневе. Как свидетельствуют источники, Дмитрий Сангушко отличался отвагой и мужеством в борьбе с татарскими набегами, при отражении которых, как и его отец, несомненно, взаимодействовал с козаками. Характеристика, данная Д. Сангушко его современниками, подтверждается и портретом князя, где он изображен мужественным воином в рыцарских доспехах. Судя по этому портрету, князь Дмитрий был молодым, привлекательным мужчиной, имевшим право в силу своей родословной и внешности претендовать на брак с лучшими невестами Литовского государства.

Между двумя волынскими знатными родами Острожских и Сангушко существовали давние родственные и дружеские отношения. Связывали они и двух молодых князей Василия-Константина и Дмитрия. Но помимо личной симпатии выбор Сангушко в качестве жениха Галшки был предопределен для главы Дома Острожских и серьезными имущественными интересами. Тестамент покойного князя Ильи сделал его дочь обладательницей огромных владений, а это означало, что тот, кто станет мужем Галшки, тот и будет распоряжаться принадлежавшей его жене частью Острожчины. Для Василия-Константина было крайне важно, чтобы таким человеком не стал чужак, с которым нельзя будет договориться о хозяйствовании в родовых имениях и рассчитывать на какие-то уступки. Кроме того, князь Острожский в момент выбора «своего кандидата» еще не имел наследников и не мог не задаваться вопросом, к кому перейдет вторая часть Острожчины в случае его смерти. Как маршалок Волынской земли он принимал участие в боях с татарами и мог погибнуть до того, как у него появятся дети. Исходя из этих соображений, становится понятным, почему Василий-Константин считал именно Дмитрия Сангушко наилучшей партией для своей племянницы.

Кроме личных интересов главы Дома Острожских в выборе Д. Сангушко в качестве кандидата в женихи Галшки имелся и серьезный политический подтекст, оказавший огромное влияние на судьбу самого Василия-Константина. Для противодействия намерению Сигизмунда-Августа «вручить» судьбу Галшки и ее владения своему ставленнику, молодой Острожский нуждался в сильных покровителях, не согласных с политикой короля. На такую поддержку в управляемой лояльными к монарху Радзивиллами Литве Василий-Константин рассчитывать не мог. Поэтому логичным шагом со стороны князя Острожского стало его сближение с главой польской оппозиции Яном Тарновским. Со своей стороны великий коронный гетман, неоднократно сражавшийся вместе с отцом Василия-Константина князем Константином Острожским, не был заинтересован в усилении королевской «партии» за счет богатств литовской, княжны. Совпадение интересов могущественного польского магната и молодого Волынского князя и стало основой для их сближения, получившего подтверждение в женитьбе В.-К. Острожского на единственной дочери Тарновского Софии.

Предполагается, что Острожский познакомился с будущей женой в 1548 г., когда сопровождал в Краков в числе других литовских магнатов Барбару Радзивилл. Но, ни о каком сватовстве опекаемого Радзивиллами Василия-Константина к дочери коронного гетмана в то время речь не шла. Браки представителей польской и русинской знати, да еще с передачей православному жениху в качестве приданого владений в Короне, были тогда редким явлением. Реальные переговоры о возможности женитьбы князя Острожского на Софии Тарновской начались в 1552 г. и очевидно главную роль в их благополучном завершении сыграли упоминавшиеся взаимные интересы договаривающихся сторон. Напомним, что будущий тесть Василия-Константина великий коронный гетман и воевода руский, один из богатейших людей Польши Ян Амор Тарновский был незаурядным человеком, увековечившим свое имя в истории Украины. Выпускник Краковского университета, совершивший паломничество по Святым Местам и объездивший большинство стран Европы Тарновский известен как выдающийся военачальник, автор книги «Советы по военному делу» и меценат искусства. Получив в 1540 г. за свои военные заслуги от короля Сигизмунда локационный привилей, Тарновский основал Тернополь (прежнее название Тарнополь) один из красивейших и крупнейших городов запада современной Украины. Но в свое время Тернополь задумывался как форпост обороны юго-западных границ Польского королевства от набегов татар и турок. Для этого на берегу р. Серет в течение нескольких лет был возведен замок, в центре которого располагалась большая площадь для проведения собраний горожан и ярмарок. Целесообразность принятых Тарновским мер по защите края подтвердилась очень быстро. Еще до завершения строительства замка, в 1544 г., татары предприняли попытку напасть на Тернополь. Однако городскому ополчению, которому пришли на помощь Бернард Претвич, Ян Гербурт, Александр и Прокоп Сенявские удалось сдержать нападение противника до подхода рыцарских сил из-под Сандомира.

Помимо строительства замка с целью полноценного экономического развития Тернополя коронный гетман получил от короля в 1548 г. привилей, которым городу было даровано магдебургское право, а в 1550 г. еще один привилей с торговыми преференциями для наполнения городской казны. Позаботился Тарновский и о внешнем облике города, предписав мещанам, что возводимые ими здания должны быть красивы и запретив строить сельские хаты. Сам коронный гетман, передав Тернополь в 1551 г. своему сыну Яну-Кшиштофу, бывал в основанном им городе редко, предпочитая проводить время в родовом Тарнове. Известно, что в расположенном под Тарновом имении Вевюрци магнат собрал большую библиотеку и отвел один из залов своего дворца под произведения искусства и коллекцию древностей. Добавим также, что яркая личность Тарновского, являвшегося сторонником свободы вероисповедания и «народного костела» с польским языком богослужения не могла не заинтересовать бывавшего у магната в гостях С. Ореховского, который в дальнейшем посвятил судьбе коронного гетмана работу «Жизнь и смерть Яна Тарновского».

Пышная свадьба Василия-Константина и Софии состоялась весной 1558 г. в Тарнове и собрала, по словам Ульяновского, целый «съезд» антикоролевской оппозиции. Король Сигизмунд-Август на торжествах не присутствовал, но передал молодым поздравление через своего посланца. Поскольку жених был «греческой» веры, а невеста — «римской», венчание происходило по двум обрядам: молодых благословляли и православный священник, и католический ксендз. Чтобы достойно выдать свою дочь замуж Тарновский занял у королевы Боны 10 000 венгерских золотых. Часть из указанной суммы предназначалась для приданого Софии, состоявшего из денег и имений в Галичине и Малой Польше. В обеспечение полученного приданого князь Острожский записал на жену вено в размере 24 432 польских злотых. Щедрость жениха была вполне объяснимой — благодаря свадьбе с дочерью Тарновского 27-летний волынский князь входил в высшие придворные круги Польского королевства и получал мощного покровителя в лице коронного гетмана.

* * *

Устроив свою семейную жизнь и заручившись поддержкой тестя, Василий-Константин мог вернуться к вопросу о судьбе племянницы и ее богатств. И он, и Тарновский были заинтересованы в том, чтобы Галшка, а с ней и владения Острожских попали в руки такого надежного сторонника Василия-Константина как Дмитрий Сангушко. Предполагается, что сам Сангушко посватался к Галшке в 1552 г. и тогда же получил согласие В.-К. Острожского на этот брак. В литературе имеются сведения о том, что князя Дмитрия, как сына умершего опекуна Галшки Федора Сангушко, хорошо принимали в Остроге, и он сумел также заручиться поддержкой матери невесты. Король Сигизмунд-Август, узнав о планах Сангушко, намекнул Костелецкой о нежелательности кандидатуры черкасского и каневского старосты. Кроме того, Ягеллон приказал Николаю Радзивиллу встретиться с Беатой и обсудить вопрос о бракосочетании ее дочери, после чего любые «внутрисемейные» соглашения потеряли бы смысл. Беате, имевшей собственные планы относительно будущего дочери, пришлось, хотя бы для виду подчиниться воле монарха. Под предлогом необходимости получения согласия Сигизмунда-Августа как главного опекуна дочери Костелецкая отказалась от данного ранее Сангушко обещания. Этот отказ и вмешательство короля, свидетельствовавшее о его намерении выдать княжну за своего ставленника в ближайшее время, подтолкнули Острожского и Сангушко к совершению неординарных действий, достойных страниц приключенческих романов. Мнение четырнадцатилетней Галшки, находившейся под полным контролем взбалмошной матери и воспринимавшейся всеми сторонами как своеобразный приз для победителя, очевидно, никого не интересовало.

Рассчитывая на поддержку могущественного тестя, Василий-Константин решил действовать на опережение и любой Ценой добиться брака племянницы со «своим» претендентом. В конце лета — начале осени 1553 г. уведомленный им Дмитрий Сангушко оставил без разрешения короля Черкассы и отправился с отрядом верных ему людей на Волынь. Предполагается, что первоначально Острожский и Сангушко намеревались только получить от Костелецкой подтверждение прежнего согласия на брак Дмитрия и Галшки. Однако участие в событиях вооруженных людей свидетельствует, что оба князя были настроены решительно и не исключали применения силы. 6 сентября Сангушко, получив предварительно согласие Беаты «отведать ее хлеба», появился в Острожском замке, оставив при этом 30 вооруженных слуг возле замковых ворот. Пока князь Дмитрий приветствовал хозяек, его слуги открыли ворота и на территорию замка проник Острожский с отрядом из 50 человек. Началась кровавая драка с замковой стражей, в ходе которой один слуга Костелецкой был убит, а восемь ранены. Беата и Галшка попытались спрятаться, но их нашли, вырвали невесту из рук матери, и привезенный нападавшими священник обвенчал княжну с Сангушко в замковой Богоявленской церкви. В ходе обряда венчания В.-К. Острожский на правах ближнего родственника произносил за невесту необходимые слова, а затем, устроив небольшое застолье, проводил молодых в спальню. Инициаторы дерзкого нападения, несомненно, понимали, что совершение православного обряда венчания в отношении католички, да еще с применением насилия вряд ли будет расценено как законное действие, а потому спешили подкрепить его реальным вступлением молодых в супружеские отношения.

Князь Дмитрий Сангушко

После того, как Беата получила свободу передвижения (по одной из версий нападавшие с Галшкой покинули Острог, по другой — остались в замке и распоряжались там как хозяева), она немедленно выехала в Краков искать защиты у Сигизмунда-Августа. Ягеллон, болезненно восприняв произошедшие события как проявление пренебрежения к нему лично, назначил судебное разбирательство. К делу попробовал подключиться Ян Тарновский, но король, подозревавший коронного гетмана в причастности к похищению княжны, занял жесткую позицию. Не помогло и вмешательство короля Фердинанда, который ходатайствовал через своих послов за Острожского и Сангушко. Обоснованно полагая, что в результате самоуправных действий двух волынских князей была задета его честь монарха и главного опекуна Галшки, Сигизмунд-Август решил невзирая ни на какие обстоятельства и влияния наказать виновных и выдать княжну за своего кандидата. Как сообщает Ульяновский, в письме к Н. Радзивиллу от 15 сентября 1553 г. Ягеллон отмечал, что понимает, по чьему совету и при чьей поддержке князья так осмелели, но, подчеркивал монарх, они рано радуются.

На рубеже 1553–1554 гг. в небольшом городке Книшине возле Белостока, ставшем любимым местом пребывания Сигизмунда-Августа, состоялся королевский суд по обвинению Дмитрия Сангушко в совершении ряда тяжких преступлений. Ни одна из сторон на суд не явилась, поручив ведение дела своим адвокатам и поверенным. Сторона Сангушко-Острожского утверждала, что жалобы Беаты не отражают мнения дочери, что князь Дмитрий не посягал на имения жены, а основным мотивом его действий была любовь к Галшке и ее взаимное расположение к нему. Охарактеризовав обвиняемого как молодого, отважного воина, участвовавшего во многих боях с татарами, и не совершавшего ранее предосудительных поступков, защита выражала готовность пригласить в суд саму Галшку, но ее допрос следовало проводить без участия матери, имевшей слишком сильное влияние на дочь. Сторона Костелецкой требовала для Сангушко сурового наказания за надругательство над Галшкой, принуждение ее к браку и завладение имуществом княжны и ее матери. Один из представителей Беаты в суде Мартин Зборовский предпринял попытку вызвать в суд князя Острожского. Однако король отклонил его ходатайство на том основании, что главным обвиняемым является все-таки Сангушко, который помимо прочего самовольно оставил со своим отрядом границу и подверг страну опасности. Князю Дмитрию направили вызов в суд, куда он должен был прибыть вместе с Галшкой, но обвиняемый не явился, письменно известив, что болен и что согласно Литовскому статуту его следует вызывать в суд специальным иском. Королевские юристы заявление Сангушко о нарушении судебной процедуры отклонили, указав, что суд проводится не с равным, а с монархом, который обвиняет подданного в самовольном оставлении границы, то есть, говоря современным нам языком в совершении государственного преступления. Сам Сигизмунд-Август расценил неявку Сангушко как новое неподчинение его воле. За любыми действиями опального волынского князя Ягеллон видел тень своего политического противника Яна Тарновского, а потому судьба князя Дмитрия была предрешена.

* * *

3 января 1554 г. по делу о похищении княжны Острожской был вынесен приговор, которым Д. Ф. Сангушко был признан виновным в том, что самовольно оставил пограничные окраинные замки, чем «открыл ворота» врагу, насильно женился на Галшке, захватил Острожский замок, ограбил и избил слуг Костелецкой. За совершенные преступления князь Дмитрий приговаривался к баниции (изгнанию из Литвы) и инфамии (лишению чести с возможностью применения смертной кары), а его имения подлежали конфискации. Кроме того, Сангушко лишался всех должностей, его брак с Галшкой признавался недействительным, княжну следовало вернуть под опеку матери, а самой Беате выплатить компенсацию. В приговоре ничего не говорилось об ответственности князя Острожского — могущественный тесть видимо нашел способ отвести гнев короля от Василия-Константина. Единственным видимым последствием для Острожского как организатора и участника насильственной выдачи замуж его племянницы стало лишение князя права давать согласие на следующий брак Галшки. Позднее, пишет Ульяновский, «…это отстранение от опеки над племянницей Острожскому удалось снять, однако он уже не принимал участия (по крайней мере, открыто) в «брачной борьбе» вокруг Галшки и не протежировал никому из претендентов».

20 января 1554 г. Сигизмунд-Август издал мандат о поимке Дмитрия Сангушко и его казни. Однако отважный князь, превратившийся в одночасье из знатного, уважаемого члена общества в изгоя, не стал покорно ожидать своей участи. Погрузив значительные денежные средства, золотые изделия, дорогую одежду, ценное оружие, драгоценные камни и посуду на повозку, Сангушко вместе с переодетой в мужскую одежду и коротко остриженной Галшкой выехал в сопровождении нескольких слуг к западной границе. Ученые предполагают, что конечной целью беглецов было имение Я. Тарновского в Чехии раудница. В погоню за ними отправился отряд численностью около 200 человек, в том числе: отец и сын Зборовские, Януш и Анджей Костелецкие, Анджей и Лукаш Гурки.

Благополучно проследовав по литовским и польским землям, в конце января 1554 г. Сангушко и Галшка пересекли границу с Чешским королевством. Видимо, князь Дмитрий уже чувствовал себя в безопасности и, остановившись на отдых в г. Лисса в пяти милях от Праги, принял участие в местном празднике. Однако то обстоятельство, что Сангушко покинул земли подвластных Сигизмунду-Августу стран, не остановило его преследователей. Оторвавшись хитростью от основного отряда, отец и сын Зборовские в сопровождении вооруженных слуг настигли отдыхавших в Лиссе беглецов. Сообщив войту соседнего городка Нимбурга

А. Кухте сильно преувеличенные сведения о преступлениях Сангушко, и заявив, что он не является человеком знатного происхождения, Зборовские получили у войта согласие на арест князя. Утром, когда ничего не подозревавший безоружный Сангушко спустился позавтракать, в дом, в котором располагались беглецы, ворвались вооруженные люди Зборовских. Открыв огонь, они убили и ранили нескольких местных жителей, князь Дмитрий попытался бежать через задний двор, но ворота оказались закрытыми. Его настигли и, сорвав одежду стали избивать прикладами ружей. Голого, окровавленного пленника привели в дом, сняли у него с шеи золотую цепь и отыскали Галшку. Узнав у княжны, что она уже не девственница, Зборовские отвезли Сангушко в Нимбург, где заковав в кандалы, поместили в тюрьму.

3 февраля 1554 г., пишет далее Ульяновский, Зборовские вопреки запрету местных властей вывезли князя Дмитрия в расположенный на границе с Моравией г. Яромир. Там Сангушко посадили на цепь в конюшне, а ночью татары из отряда Зборовских задушили пленника. Утром по распоряжению местных урядовцев тело убитого князя одели и положили в гроб, но Зборовский-старший велел своим людям сорвать с трупа одежду и бросить его в навоз. Лишь 7 февраля тело Дмитрия Сангушко было передано властям Яромира и через четыре дня погребено в местном костеле Святого Николая. Позднее родственники князя поставили в костеле надгробие с надписью на латыни и чешском языке сообщавшей, что тут похоронен князь Дмитрий Сангушко, староста черкасский и каневский, которого «…замордовал и забил нешляхетник Марчин Зборовски, не имевший до него жодной причины».

Пережившая сильнейший шок Галшка рассказывала своим «спасителям», перевозившим ее вместе с Сангушко из города в город, что князь женился на ней с разрешения ее дяди и что при венчании были соблюдены и православный и католический обряды. Вероятно, она верила в те объяснения, которые давали ей Сангушко и Острожский относительно похищения, и искренне воспринимала Дмитрия в качестве своего мужа. Сумел ли Сангушко за неполные пять месяцев их совместной жизни пробудить в Галшке нежные чувства, остается неясным. Летописные источники, в частности летопись Рачинского и Острожский летописец, ошибочно датируя описанные события 1550 г. лаконично сообщают: «Того же года Дмитр Сангушко дочь княжны Острожской Ильиной с Острога унес, которого Марцин Зборовский догонил в Чехах и на усадьбе ранил не убраного, с которой раны умер». Более содержательными источниками сведений о произошедшей на территории Чехии трагедии являются донесения местных урядовцев королю Фердинанду и материалы проведенного по его приказу расследования. Со ссылкой на указанные документы М. П. Ковальский пишет, что участники убийства, Галшка и часть слуг покойного князя были задержаны и допрошены. В начале марта того же года по ходатайству Сигизмунда-Августа на имя короля Фердинанда Зборовских и их слуг отпустили под обязательство не совершать противоправных действий в отношении Чехии. Поэтому наказание за совершенное преступление понес только войт Нимбурга А. Кухта, ставший, по сути, соучастником убийства литовского князя. В 1557 г. суд Праги приговорил Кухту к публичной порке плетями во всех трех частях чешской столицы, клеймению раскаленным железом и позорному изгнанию.

Однако относительно личных чувств княжны Острожской к своему убитому мужу, если таковые действительно были, документы расследования, вероятно, ничего не сообщают. Сама же Галшка слишком быстро вновь оказалась под опекой матери и лишилась права выражать собственное мнение. Прибывшие в Чехию после завершения кровавых событий ее родственники Костелецкие доставили княжну в Познань и 18 марта передали Беате. А на следующий день Галшка обратилась с жалобой в познаньский суд, в которой излагала произошедшее в интерпретации Костелецкой и обвиняла своего дядю В.-К. Острожского в том, что он настроил Д. Сангушко напасть на Острог. Из жалобы княжны, подписанной вместо нее Беатой, а также из показаний самой Галшки в суде Познани следовало, что Василий-Константин против ее воли «…меня ему (Сангушко — А. Р.) надал и гвалт мне стал зневоленой», и забрал себе все, что нашел в острожском замке и имениях. Дальнейшая судьба Галшки, равно как и окончательный раздел Острожчины были еще не определены, и Беата Костелецкая явно запасалась аргументами, компрометировавшими ее основного оппонента.

Тем временем, король Сигизмунд-Август решил напомнить, что в решении проблемы брака богатейшей литовской наследницы его мнение является решающим. В Познань прибыли его представители, которые внесли в актовые книги и сообщили Костелецкой лично распоряжение монарха о том, что Галшка возвращается под ее опеку, но самостоятельно выдавать дочь замуж она не имеет права. Беате ничего не оставалось, как очередной раз сделать вид, что она подчиняется монарху, но как показали дальнейшие события, выполнять распоряжение Ягеллона амбициозная воспитанница королевы Боны не собиралась. Как и Сигизмунд-Август Костелецкая была уверена в своем исключительном праве распоряжаться судьбой и владениями Галшки, что принесет юной вдове новые тяжкие испытания.

* * *

После провала переговоров в 1549 г. литовская сторона продолжала попытки заключить перемирие с Московским государством. По сообщению С. М. Соловьева, в 1552 г. посланец виленского епископа и братьев Радзивиллов пытался установить контакт с Иваном IV через Московского митрополита Макария, но архиерей по указанию царя ответил, что государственные дела его не касаются. В 1558 г. Иван не захотел принимать послов Сигизмунда-Августа на том основании, что в верительной грамоте не был указан его царский титул. Послы пробовали возражать, что следует сначала вернуть Литве захваченные земли и заключить вечный мир, а потом «можно начать дело о титуле», на признание которого король должен получить согласие императора и папы Римского. В ответ бояре, прибегая к откровенному обману, заявили, что «…император и папа давно называют московских государей царями». Королевские послы решили вернуться на родину, но Иван, которому требовалось время на укрепление позиций Москвы в только что завоеванной Казани, приказал их вернуть. Вопрос о царском титуле был временно снят и стороны заключили перемирие на два года. Но своим послам, отправлявшимся в Литву для подтверждения подписанного перемирия, Иван вновь велел добиваться признания его титула. При этом помимо уже использовавшегося довода о Владимире Мономахе было приказано ссылаться на крестителя Руси Владимира Святого, который якобы царем писался, а самое главное «… царство Казанское взято и потому Иоанн сделался царем». То обстоятельство, что «цезарский» титул был присвоен Иваном до завоевания Казани и Хаджи-Тархана, а татарские ханы себя царями никогда не называли, московитян ничуть не смущало. Новые «доказательства» законности царского титула московского правителя на польского короля впечатления не произвели, но перемирие было подтверждено.

Не меньшие трудности с признанием Ивана царем были у московской дипломатии и в отношениях с Крымским ханством. Мы уже упоминали, что по татарской иерархии титулов великий московский князь приравнивался к улусному бею, а потому в переписке между правителями Московии и крымскими беями старшинство устанавливалось не по титулу, а в зависимости от того, кто из адресатов был старше по возрасту. Присвоив себе титул «цезаря» Иван, по словам О. Гайворонского, «…дерзнул провозгласить себя даже не ханом, а «ханом над ханами», то есть, падишахом», как бы превзойдя крымского хана, подданными которого московитяне себя неоднократно признавали. Кроме того, завоевав Казань и Хаджи-Тархан, московский правитель посягнул на законное право Чингизидов на наследие Золотой Орды. По этим причинам бахчисарайский двор тоже не признавал царский статус Ивана. В свою очередь для Москвы, уничтожившей противников на востоке и заключившей перемирие на западе, южное направление станет приоритетным направлением экспансии до конца 1550-х гг. В долговременной перспективе борьба за наследие Золотой Орды между Московским царством и Крымским ханством могла закончиться только полным поражением одного из противников.

Наряду с противостоянием с Крымом в середине 1550-х гг. Москва создала дипломатические предпосылки для возобновления войны с Ливонией. К тому периоду Ливония стала привлекать все большее внимание со стороны своих соседей. Примыкавшая к Балтийскому морю территория, условно называемая общим названием Ливония, являлась конфедерацией пяти государственных образований: Ливонского ордена, Рижского архиепископства, Курляндского, Дерптского и Эзель-Викского епископств. При этом все сколько-нибудь крупные города (Рига, Вольмар, Дерпт, Динабург, Митава, Нарва, Феллин и др.) имели самоуправление на основе магдебургского права. Формально входившие в состав Священной Римской империи и подчинявшиеся германскому императору ливонские владения не имели единой власти, но обладали развитой портовой структурой, многочисленными каменными замками, красивыми городами и хорошо возделанными, плодородными землями. Еще больше усилила разобщенность ливонских территорий Реформация. Орден и епископства, потеряв прежний авторитет, остались в лоне католической церкви, а дворянство и бюргерство исповедовали протестантство. Беззащитная и погрязшая во внутренних противоречиях страна представляла собой лакомый кусок, на который с вожделением посматривали окружавшие Ливонию страны.

Издавна главным защитником созданных трудом немецких переселенцев и местного населения богатств являлся Ливонский орден, объединявший при необходимости свои силы с вооруженными отрядами городов и епископств. Но после краха Тевтонского ордена вторая часть некогда могучего рыцарского государства быстро ослабела. Н. М. Карамзин пишет: «Пятидесятилетний мир, обогатив землю, умножив приятности жизни, роскошь, негу, совершенно отучил рыцарей от суровой воинской деятельности: они в великолепных замках своих жили единственно для чувственных наслаждений и низких страстей (как уверяют современные летописцы): пили, веселились, забыв древнее происхождение их братства, вину и цель оного; гнушались не пороками, а скудостию; бесстыдно нарушая святые уставы нравственности, стыдились только уступать друг другу в пышности, не иметь драгоценных одежд, множества слуг, богато убранных коней и прекрасных любовниц. Тунеядство, пиры, охота были главным делом знатных людей в сем, по выражению историка, земном раю; а как жили орденские духовные сановники, так и дворяне светские, и купцы, и мещане в своем избытке».

Великий литовский князь и король Польши Сигизмунд II Август стал уделять пристальное внимание Ливонии, начиная с 1552 г. Отсутствие прочных гарантий мира с наращивавшей свою мощь Московией заставляли Ягеллона искать новые подходы к борьбе с агрессивным соседом. Географическое расположение Ливонии позволяло угрожать северным регионам Московского государства в военном отношении и контролировать его экономические связи с Западом, поскольку основная часть товарооборота между Москвой и европейскими странами шла через ливонские порты. Но главная причина заинтересованности Ягеллона в овладении Ливонией крылась в экономических потребностях Литвы, тоже осуществлявшей свою внешнюю торговлю через ливонские порты. Постоянно усиливавшийся спрос в Европе на товары Великого княжества, особенно на зерно, требовал контроля над важнейшими коммуникационными артериями для обеспечения объемов и бесперебойности поставок продукции на западные рынки. А в геополитическом плане присоединение к польско-литовскому побережью ливонского берега позволяло Сигизмунду-Августу получить дополнительные ключевые позиции на южном берегу Балтийского моря, что, по мнению польских историков, являлось одной из стратегических целей короля.

Стремление Ягеллона усилить свое влияние в прибалтийском регионе за счет установления контроля над Ливонией поддерживалось прусским герцогом Альбрехтом. По инициативе Альбрехта в первой половине 1550-х гг. были разработаны в общих чертах планы по усилению влияния Польши и Литвы в Ливонии. За основу брался опыт трансформации политического строя и государственной структуры Тевтонского ордена в Прусское герцогство, успешно реализованный в 1525 г. Суть плана Альбрехта по подчинению Ливонии заключалась в овладении через своих ставленников ключевыми административными должностями с последующей секуляризацией духовных государственных образований Ливонии. После трансформации в единое светское образование Ливония должна была вновь объединиться с Пруссией под сюзеренитетом Польского королевства. Проводником планов Альбрехта в Ливонии являлся его родной брат, рижский архиепископ Вильгельм, который должен был стать светским князем.

Желание Сигизмунда-Августа установить контроль над Ливонией разделялось и правящими кругами Литвы в лице братьев Радзивиллов. Но поддерживая план герцога Альбрехта в части овладения ключевыми постами и секуляризации духовных образований Ливонии, Радзивиллы полагали, что реорганизованная страна должна присоединиться к Великому княжеству, а не к Прусскому герцогству. В пользу намерений литовцев говорило то обстоятельство, что ливонская экономика была более тесно связана с Литвой, а не с Пруссией, не имевшей с Ливонией общих границ. Кроме того, в 1515 г. на конгрессе в Вене при определении сфер влияния Польши и Литвы в Прибалтике было решено, что Ливония относится к зоне интересов Великого княжества. В связи с этим Радзивиллы намеревались опередить архиепископа Вильгельма при решении вопроса о дальнейшей судьбе Ливонии. Король Сигизмунд-Август, которого устраивали оба варианта присоединения Ливонии к его владениям, сохраняя свободу выбора, не высказывался преждевременно в пользу того или иного проекта. Существенным препятствием на пути реализации польско-литовских планов была негативная позиция Ливонского ордена, более влиятельного, чем рижский архиепископ, и обладавшего возможностью воздействовать на съезд сословий Ливонии.

* * *

Намерения подчинить себе Ливонию вынашивали и в Москве, тоже нуждавшейся в расширении международной торговли. После завоевания Новгорода Великого Московией, пишет К. Валишевский, «новые хозяева начали с того, что разрушили в Новгороде немецкий двор, но отнятая таким способом у ганзейцев торговля сейчас же перешла в ливонские города — Ригу, Нарву и другие центры». Однако уничтожение новгородской торговли совсем не означало, что Московия не имела выхода к Балтийскому морю, а ее экономика чуть ли не «задыхалась» от якобы устроенной ливонцами экономической блокады, как безапелляционно утверждают многие российские авторы. Москва по-прежнему владела частью побережья Финского залива, всем течением реки Невы и правым берегом реки Наровы до ее впадения в море, но портов там не было, а потому, по мнению правительства Ивана IV, следовало захватить Ливонию. Как видим, исходные мотивы экспансионистских намерений Сигизмунда-Августа и Ивана были схожи: забрать чужую торговую инфраструктуру, не прикладывая усилий для создания собственной. Различия в замыслах двух монархов заключались только в то, что вместо польско-литовского «мягкого» проникновения и трансформации архаичной структуры духовно-государственных образований Ливонии в светские, Московия намеревалась без затей завоевать приглянувшуюся ей территорию. При этом для обеих сторон овладение Ливонией не были задачами ближайших лет. Польско-литовские замыслы овладения ключевыми постами в Ливонии сами по себе требовали длительного времени, а приоритетные цели экспансии Московии в те годы находились на южном направлении.

Кроме того, стране, решившейся на враждебные действия против Ливонии, следовало считаться с реакцией Дании, Швеции, Священной Римской империи и Ганзейского союза, также имевших там свои интересы. Очевидная деградация государственных институтов Ливонии, делавшая ее столь заманчивой целью для соседних стран, по словам А. Янова, была коварной и обманчивой слабостью «…ничейной земли, лежащей между несколькими крупными хищниками. Все они зарились на ее порты, ее богатые города и первоклассные крепости. И каждый поджидал, когда другой, самый жадный и глупый, протянет к ней руки. Заранее было видно, сколь неблагодарной будет эта затея. Ибо сама слабость Ливонии парадоксально оборачивалась ее главной силой. Там не существовало единого нервного центра, поразив который можно было вызвать политический паралич. Каждую крепость предстояло воевать отдельно. А крепостей были сотни[30]. Такую войну ни бурным натиском, ни генеральным сражением не выиграешь, в ней можно было лишь увязнуть, как в трясине, готовой принять в себя кости целого поколения безрассудных завоевателей. Тот, кто бросился бы на соблазнительную добычу первым, не только жертвовал престижем, открыто объявляя себя разбойником, но и неизбежно сплотил бы против себя всех остальных хищников, которые под видом восстановления справедливости, за его же счет, взяли бы добычу даром… В условиях XVI века это означало европейскую войну». Следовательно, государству, решившемуся на захват Ливонии, следовало заблаговременно принять меры для того, чтобы не попасть в положение «самого жадного и глупого» и не оказаться перед лицом коалиции, враждебных ему стран.

Мы не будем гадать насколько в Москве первой половины 1550-х гг. понимали всю сложность противоречивых интересов многочисленных «хищников», зарившихся на ливонские земли. В условиях усиливавшегося давления Московии на Крымское ханство замыслы ее правителей в отношении прибалтийского соседа вряд ли имели какие-то реальные очертания. Скорее это была «заготовка» на будущее, которую при необходимости можно было реализовать в подходящий момент. Следовало создать повод для следующего этапа экспансии Москвы, если к тому времени ее экономические интересы не будут решены путем уступок со стороны Ливонии или каким-то иным способом. А сам повод следовало искать в давних и крайне запутанных отношениях между Ливонией и Московией в лице Великого Новгорода и Пскова, по-прежнему являвшихся сторонами в договорах с ливонцами. Выгодная Москве сложность ситуации заключалась в том, что каждый раз подписывалось три договора: между Орденом и Новгородом, между Орденом и Псковом, между дерптским епископом и Псковом. Каждый из указанных соглашений имел свои особенности и восходившие еще к XIII–XIV вв. нормы, то исключавшиеся, то вновь появлявшиеся в последующих договорах. Именно такой нормой было положение договора Дерптского епископства с Псковом об уплате в пользу псковитян так называемой «юрьевой дани».

Объясняя причины возникновения указанной дани, большинство российских историков уверенно заявляют, что это была плата «за владение древним городом Юрьевом» (Дерптом, ныне г. Тарту, Эстония). При этом остается неясным, почему норма о выплате такой дани оказалась в договоре между епископом Дерпта и Псковом, хотя Юрьев был основан киевским князем Ярославом Мудрым, а позднее принадлежал Великому Новгороду. Более того, Юрьев был разрушен эстами до появления католического епископства, и не имел с Дерптом ничего общего, кроме места их расположения. На самом же деле, отмечает А. И. Филюшкин, происхождение «юрьевой дани», упоминание о которой появляется в договорах в 1463 г., туманно и окутано сразу несколькими легендами. По одной из них ливонцы платили некогда псковичам за каждое дерево с пчельником. По другой Дерпт и Псков враждовали из-за того, кто должен брать дань с пасечников, собиравших мед на ничейной полосе, а потом договорились, что Псков будет ежегодно получать от Дерпта по пять пудов меда. По третьей версии «юрьева дань» являлась возмещением средств, которые Дерпт должен был выделять на постройку и содержание православных церквей в городе. В любом случае власти Дерпта эту дань никогда не платили и рассматривали наличие такой нормы в договоре с Псковом как древнюю традицию, не имевшую отношения к реальным взаимоотношениям между двумя городами. Однако ситуация стала меняться, когда в 1503 г. при подписании перемирия положение о «юрьевой дани» перекочевало по неизвестной причине в договор между Ливонским орденом и Псковом. Никаких последствий указанное изменение тогда не повлекло; ливонцы по-прежнему не платили дань и не считали себя обязанными это делать. Москва на выплатах не настаивала, а на переговорах в 1531 г., сообщает Л. А. Арбузов, бояре даже признавали «…что дань по праву уже не существует, но вычеркнуть замечание о ней в грамоте не хотели». Вот это темное по своей правовой природе и прочно забытое в Ливонии положение и было использовано московитянами для выдвижения требований, отказ от выполнения которых грозил Ордену войной.

Неоднократно продлевавшийся срок тридцатилетнего перемирия между Ливонским орденом, Великим Новгородом и Псковом истек в 1551 г., но занятые своими внутренними проблемами ливонцы в Москву не приехали. Московия, сосредоточившая в то время усилия на завоевании татарских государств Поволжья, тоже не напоминала о необходимости подписания новых договоров. Посланцы Ордена, рижского архиепископа и дерптского епископа появились в Москве только в апреле 1554 г. С собой ливонцы привезли предложение о заключении нового перемирия, но их ожидал неприятный сюрприз: Алексей Адашев и дьяк Иван Висковатый предъявили им целый букет претензий. Ливонцы обвинялись в несоблюдении предыдущих договоренностей, в частности в неуплате «юрьевой дани», гонениях на православные общины и поругании православных храмов, препятствиях московско-европейской торговле путем арестов мастеров и отдельных видов товаров, невыгодном для московитян посредничестве в торговле, в нападении ливонцев на псковские земли и обиде, причиненной послу новгородского наместника. По словам Филюшкина послы «…попробовали возражать. Они сразу заявили о готовности вернуть церкви, если православные священники смогут доказать на них свои права. Новгородский посол лжет, никто его не обижал. Он был хорошо принят, но устроил пьяный дебош. Его люди били стекла в домах добропорядочных граждан и пытались ворваться внутрь, с целью изнасиловать немецких женщин. Что касается торговых запретов, то ливонцы всего лишь выполняют указ императора, поэтому просьба все вопросы и претензии по этому поводу адресовать в Священную Римскую империю». А относительно принудительного посредничества в торговых делах, то оно, указывали послы, распространялось не только на московских, но и на всех иноземных купцов, поскольку «города живут торговлею».

Но главным и наиболее неприемлемым для ливонцев было требование уплаты «юрьевой дани». Признание претензий царя означало бы не только финансовые потери, но и подтверждение Орденом своей вассальной зависимости от Московии. Ничего не знавшие о дани послы, пишет Н. М. Карамзин, «…изъявили удивление: им показали Плеттенбергову договорную грамоту, писанную в 1503 году, где именно упоминается о сей дани, забытой в течение пятидесяти лет. Их возражений не слушали», отказывались вести разговоры о перемирии и дьяк И. М. Висковатый недвусмысленно заявил, что в противном случае «царь сам пойдет за данью». Переговоры продолжались до июня 1553 г. и под угрозой начала войны ливонцы, по словам Карамзина, «…уступили, и Дерпт обязался грамотою, за ручательством магистра, не только впредь давать нам ежегодно по немецкой марке с каждого человека в его области, но и за минувшие 50 лет представить в три года всю недоимку». Помимо обязательства выплатить «юрьеву дань», которое распространялось теперь на всю Ливонию, подписанное 15 июня соглашение содержало нормы о 15-летнем перемирии при условии выплаты через три года указанной недоимки, восстановлении пострадавших от Реформации православных церквей, свободе торговли для московских купцов, как в самой Ливонии, так и через ее порты с Ганзой, беспрепятственном проезде иноземцев через Ливонию в Московию и обратно, а также о запрете заключения Орденом союза с Польшей и Литвой.

Таким образом, не имевшие на то соответствующих полномочий послы, подписав обязательство о выплате дани, де-юре признали свою страну вассалом Московии. Царь Иван немедленно этим воспользовался и стал именовать Ливонию своей отчиной. Однако магистр Ливонского ордена Генрих фон Гален, узнав о содержании договоров, отказался их выполнять. По мнению Филюшкина в качестве недоимки за прошедшие с 1503 г. пятьдесят лет Москва требовала уплаты 6 тысяч марок (около 1 тысячи дукатов, или 60 тысяч талеров), суммы, которую нельзя назвать чрезмерной для богатой Ливонии. Тем не менее, средства собирать не стали, что, несомненно, объяснялось тем обстоятельством, что уплата дани де-факто поставила бы Ливонию в зависимое от Московии положение. Впереди было три года, отведенных для сбора дани, и ливонские власти, вероятно, рассчитывали, что за указанный срок выход из ситуации будет найден без ущерба для суверенитета страны. Так в отношениях между странами Прибалтики возник узел противоречий, который для начала осложнил ситуацию в регионе, а в дальнейшем приведет к упоминавшейся Яновым европейской войне.

* * *

В конце 1553 г. в семье князя В.-К. Острожского и С. Тарновской появился сын, названный в честь деда по материнской линии Яном (в украинской традиции Януш). Помимо дани уважения влиятельному тестю, «прикрывшему» Василия-Константина в неблаговидной истории с похищением Галшки, такое имя первенца князя Острожского свидетельствовало о его претензиях на наследие Яна Тарновского. При этом, как видно из письма короля Фердинанда к Сигизмунду-Августу от декабря 1553 г. появление у Острожского сына Яна расценивалось Габсбургом как стремление волынского князя унаследовать владения Тарновского не только в Короне, но и на территории империи, что требовало соблюдения определенных условий. В 1555 г. у Острожских родился еще один сын, названный в честь деда по отцовской линии Константином. В дальнейшем у Василия-Константина и Софии будет еще несколько детей: дочери Елизавета (Галшка) 1559, Екатерина 1560 и сын Александр 1571 года рождения, а также предположительно Мария, годы жизни которой остались неизвестными. О детских годах маленьких Острожских почти ничего неизвестно, за исключением того, что все мальчики были крещены по православному обряду. Елизавету предположительно крестили, как и братьев в православие, а Екатерина была окрещена по вере матери в католичество. Как мы знаем, такое религиозное разнообразие было нередким в браках литовско-русинской знати и не мешало сохранять внутрисемейный мир и взаимопонимание.

Сам Василий-Константин, хотя и не имел, по мнению историков особой склонности к военной карьере, в те годы уделял много внимания своим обязанностям военного руководителя Волыни. Напряжение, постепенно нараставшее в международных отношениях вокруг Ливонии, оказывало все большее влияние на обстановку внутри Великого княжества Литовского. В конце мая 1555 г. в соответствии с королевским приказом князь Острожский был готов направить волынские отряды в Киев под руководство Николая Радзивилла Черного в случае начала войны с Московией из-за Ливонии. По поступавшим Сигизмунду-Августу сведениям с окраин, царь Иван намеревался напасть на Литву, «а особливе под замок наш Киев». Указав, что он хочет свою землю, «а наболей тот замок киевский» защитить, Ягеллон приказал Василию-Константину информировать его о сборе волынского ополчения, которое при необходимости «…до Киева што наборзей и яко на кгвалт ехал и пришол бы на то к оному замку нашому киевскому оборону». Собранные маршалком Волынской земли войска, в составе которых находился со своим отрядом Роман Сангушко — младший брат убитого Дмитрия Сангушко, находились в готовности вплоть до октября следующего года. Вероятно, столь длительный период поддержания боеготовности волынского ополчения был связан не только с возможностью нападения московитян, но и с опасностью набега татар. Во всяком случае, разрешая Р. Сангушко распустить свой отряд, князь Острожский указал, что опасность нападения орды миновала.

Несомненно, одной из главных проблем, которые волновали Василия-Константина в те годы, была дальнейшая судьба его племянницы Галшки, а точнее принадлежавшей ей части Острожчины. Но после трагически закончившихся событий с участием Дмитрия Сангушко, князь Острожский вел себя очень осторожно, особенно после того, как проблемой замужества Галшки вплотную занялся король. Историки сообщают, что выбирая для княжны «своего» жениха, Сигизмунд-Август отверг кандидатуру Мартина Зборовского, «отличившегося» вместе со своим отцом при поимке и убийстве Д. Сангушко. Непредсказуемые в своих поступках магнаты Зборовские считались сторонниками Яна Тарновского. Отдать им богатства Острожских означало усилить финансовые возможности оппозиции, а самим Зборовским предоставить возможность укрепиться на Волыни и в Литве в целом. Кроме того, кандидатуру Зборовского поддерживала королева Бона, а, следовательно, его женитьба на Галшке могла привести, по выражению Ягеллона к появлению «великой занозы», которую «мать наша нам назло с радостью делает». Опасаясь, что Зборовские начнут за его спиной самостоятельную интригу с В.-К. Острожским король даже велел Н. Радзивиллу Черному, имевшему «…под рукой князя Василия, который должен бы твою милость слушаться», пообещать тому какую-то из должностей в обмен на поддержку королевского кандидата. Таким кандидатом по воле Сигизмунда-Августа стал польский магнат, куявский воевода граф Лукаш Гурка. В свое время отец Лукаша Анджей Гурка яростно выступал против женитьбы короля на Радзивлянке, но времена изменились, и старший сын недавнего оппонента был выбран Ягеллоном для выполнения столь необычной миссии. Остановив свой выбор на кандидатуре Гурки, Ягеллон исходил из того, что Лукаш исповедовал лютеранство, что исключало усиление его политического влияния в Польше после брака с Г. Острожской. Кроме того, принимавший участие в погоне за Д. Сангушко, но не участвовавший в его убийстве Гурка имел семейные связи с Костелецкими, что, по мнению короля, могло облегчить получение согласия Беаты на брак дочери с его кандидатом.

Однако расчеты Сигизмунда-Августа на то, что выбранный им претендент на руку княжны будет благосклонно воспринят родней невесты, не оправдались. Кандидатура Л. Гурки не удовлетворяла ни Костелецкую, ни Острожского. Правда Василий-Константин, оказавшийся в сложной ситуации из-за угрозы нового судебного разбирательства по жалобам Галшки и Беаты, не мог ссориться с властями и занял внешне нейтральную позицию. Тем большее сопротивление Ягеллон встретил со стороны Беаты. Весной 1555 г. Костелецкая приехала вместе с Галшкой из Познани в Варшаву ко двору королевы Боны. Туда же по пути с сейма в Петрокове заехал Сигизмунд-Август. Король долго и настойчиво уговаривал Беату дать согласие на брак дочери с Гуркой, но та категорически не соглашалась под различными предлогами. Не помогали и увещевания познаньского епископа, родственника Гурки А. Чарнковского. В свою очередь Галшка твердо заявила, что против воли матери замуж не пойдет.

Аргументы, выдвигаемые Костелецкой против свадьбы дочери с Л. Гуркой, имели помимо прочего вескую правовую основу. Согласно литовскому законодательству, поляк, женившись на подданной Великого княжества, не получал принадлежавшие ей земли, а в случае, если родственники невесты могли оплатить приданое деньгами, имел право претендовать только на одну четвертую стоимости имений невесты. Следовательно, вступив в брак с Галшкой, Гурка не мог стать обладателем принадлежавшей ей части Острожчины и весь план короля терял смысл. Но этот неопровержимый, казалось бы, аргумент не остановил известного своим упрямством монарха — Ягеллон заявил, что денонсирует указанное положение Статута для данного конкретного случая. Решившись на откровенный подлог, Сигизмунд-Август даже подготовил проект соответствующего привилея. Ульяновский сообщает, что в проекте было указано, что Галшка якобы сама просила короля не распространять на нее, в порядке исключения требование закона о невозможности наследования мужем-поляком ее земельных владений, поскольку дядя княжны В.-К. Острожский свое право наследования потерял, а других близких родственников она не имеет. Кроме того, Галшка якобы просила короля чтобы он разрешил ей выйти замуж «в Короне Польской за пана Лукаша графа Гурку» и Ягеллон разрешил княжне «выйти за графа Гурку вместе со всеми поместностями ее». В связи с этим, в проекте привилея отмечалось, что Галшка отныне получает полное права на свое имущество, Л. Гурка становится ее опекуном и опекуном владений княжны, а иски князя Острожского относительно такого решения приниматься и удовлетворяться не будут.

По мнению некоторых историков, указанный привилей так и не был подписан, но, как справедливо отмечает Ульяновский, само появление его проекта, показывает к каким средствам прибегал король ради проведения собственной линии. Сигизмунд-Август хорошо знал, что для задекларированной им «индивидуальной денонсации» нормы Статута требовалось решение сейма о внесении соответствующего изменения в данный законодательный акт, а сделать это в короткий срок невозможно. Поэтому расчет короля при подготовке привилея строился на том, что князь Острожский, как заинтересованная сторона лишен права обращаться в суд, а никто другой в управляемой Радзивиллами Литве не станет поднимать вопрос о нарушении Статута в случае принятия указанного привилея.

Но юридические изощрения Ягеллона не убедили Беату, по-прежнему не желавшую выдавать дочь замуж за Гурку. Забрать Галшку силой из рук матери, как это сделали ранее В.-К. Острожский и Д. Сангушко, король не решился (он все-таки находился в гостях у Боны), но без применения насилия дело не обошлось. Невзирая на протесты Беаты Сигизмунд-Август отдал приказание подготовить все необходимое для свадьбы и срочно вызвал в Варшаву Л. Гурку. Перед началом церемонии Костелецкая, по описанию королевского секретаря Л. Гурницкого, попыталась спрятаться, но Беату отыскали и силой сняли с ее руки перстень. Перстень как знак согласия ее матери предъявили Галшке, и княжна согласилась обвенчаться, предупредив, что если брак не отвечает воле ее матери, то он не будет иметь силы. В присутствии Сигизмунда-Августа и королевы Боны епископ А. Чарнковский провел обряд венчания и в тот же вечер король покинул Варшаву.

Беата узнав каким образом было получено согласие Галшки на брак, воспротивилась передаче дочери ее новому мужу и обратилась за помощью к Боне. Неясно успели ли граф Лукаш и Галшка во всей этой суматохе реально вступить в супружеские отношения, но в последующие годы княжна продолжала жить у матери. Ни Беата, ни Галшка не считали законным проведенный обряд венчания и заявляли, что в Варшаве брак княжны с Гуркой был только объявлен, но фактически он не состоялся. Более того, Галшка подала заявление в Раду панов, что не является женой Гурки, а самому Лукашу написала, что скорее умрет, чем будет ему принадлежать. Насколько искренними были ее слова судить трудно, поскольку всеми поступками княжны руководила Беата.

Княжна Галшка Острожская. Апокрифичное изображение

В описанных событиях неясной остается и роль королевы Боны. Тот факт, что венчание с помощью обмана было проведено при дворе старой королевы, а она присутствовала на церемонии, дает Ульяновскому основание утверждать, что Бона «показательно заняла позицию короля». Однако после отбытия Сигизмунда-Августа из Варшавы, итальянка фактически предоставила защиту Беате и Галшке; они все время находились при ее дворе и были уверены, что силой их оттуда никто не заберет. Такое сопротивление его воле нервировало короля, и он пытался употребить свой авторитет и авторитет коронного канцлера Осецкого, чтобы Беата передала Галшку Гурке. Недовольство Ягеллона возросло еще больше, когда стало известно, что находясь в Варшаве под опекой его матери Веата начала переговоры о замужестве Галшки с князем Семеном Слуцким, родственником Острожских. Для противодействия планам Костелецкой король обращался к Радзивиллу, но по некоторым сведениям, недовольный тем, что богатства Острожских могут достаться полякам, Радзивилл сам способствовал князю Слуцкому в переговорах с Беатой.

* * *

Параллельно с хлопотами о браке Галшки Острожской король Сигизмунд-Август усиленно занимался будущим еще одной женщины — его матери королевы Боны. Отношение Ягеллона к Боне в то время отличалось крайней противоречивостью. С одной стороны, подозревая мать в совершении тяжких преступлений, монарх не желал ни в коем случае допустить восстановления прежнего влияния Боны на государственные дела и на него самого. С другой стороны он всячески препятствовал планам матери выехать в Италию, поскольку опасался, что Польское королевство потеряет при этом огромные средства. Сама Бона, продолжавшая своеобразно любить сына, охотно осталась бы в Польше, если бы Сигизмунд-Август изменил свое отношение к ней. Однако этого не происходило, и самолюбивая итальянка стала добиваться разрешения уехать на родину и забрать свои сокровища. Официально старая королева заявляла, что хочет ехать лечиться от подагры и обещала вернуться, если ее здоровье улучшится. Но такая мотивировка ни кого не могла обмануть и Сигизмунд-Август собрал польских сенаторов для обсуждения просьбы матери. Как пишет Э. Рудзки, выступивший на совещании подканцлер Я. Пшаренбський заявил, что в случае возвращения Боны в Италию Корона понесет большие финансовые потери, а сам отъезд матери короля вызовет негативную реакцию других стран. Против удовлетворения просьбы итальянки высказался и краковский епископ А. Зебжидовский, на что присутствовавшая на совещании королева едко заметила, что епископ купил свое положение за деньги, а теперь учит ее морали. Обсудив ситуацию, сенаторы отказали Боне в выезде и обратились к венгерской королеве Изабелле с просьбой отговорить мать от планов покинуть Польшу. Но Изабелла не только поддержала Бону, но и посоветовала ей покинуть пределы Короны как можно скорее. Не получив разрешения от польских властей Бона обратилась за помощью к императору Карлу V и доводившейся ей родственницей английской королеве Марии Тюдор. Очевидно, ходатайства столь высоких особ возымели действие, и разрешение на выезд старой королевы было получено.

До своего отъезда из Польши Вона еще успела позаботиться о судьбе принцессы Софии. В конце 1555 г. в Варшаву прибыли посланники герцога Генриха Брауншвейгского просить руки 33-летней сестры польско-литовского монарха. По данному поводу в Варшаве собралась вся королевская семья и в январе 1556 г. состоялся обряд заочного венчания Софии с ее 6 6-летним женихом. Вскоре после окончания свадебных торжеств Сигизмунд-Август покинул Варшаву. Это была его последняя встреча с матерью, поскольку после отъезда Софии к своему мужу Бона намеревалась отбыть в Италию. Но в последний момент сын еще заставил итальянку немало поволноваться. Неожиданно для всех Сигизмунд-Август издал приказ, грозивший карой всем, кто будет помогать Боне при отъезде. Приказ, лишавший итальянку возможности погрузить и вывезти ее вещи, огласили на рынке Варшавы. Возмущенная Бона писала, что терпит насилие от того, «кого в животе носила… и который, если и имеет что хорошее, то от нее». На помощь матери пришла королева Изабелла, и по просьбе сестры Ягеллон отменил приказ.

Наконец все препятствия были устранены и 3 февраля 1556 г. через несколько дней после отъезда Софии, Бона покинула Варшаву. Перед выездом, сообщает Рудзки, она показала нескольким сенаторам закрытые склепы, где лежали драгоценности для приданого двух младших дочерей. Ключи от склепов Бона забрала с собой, но обещала прислать в нужное время, чтобы принцессы знали, что эти ценности они получают от матери, а не от брата. Самим Анне и Екатерине, которых она так и не успела выдать замуж, старая королева подарила по ценному перстню. Выехавший из Варшавы поезд Боны состоял из 24 возов, нагруженных серебром, золотом и драгоценностями, поэтому опасения поляков о том, что вместе с итальянкой страну покинут огромные богатства, оправдались в полной мере. Показательно, что командир стражи, сопровождавшей Бону и ее имущество, заявлял, что охотно позволил бы себя задержать, только чтобы те сокровища не были вывезены из Польши. Путешествие до границы прошло благополучно, и 62-летняя королева навсегда покинула земли, в которых в течение 38 лет была правительницей двух государств одновременно.

По прибытии в Вену Бона встретилась со своим давним противником королем Фердинандом Габсбургом, и впервые эта встреча прошла в дружественной обстановке. В Италии старая королева остановилась сначала в Венеции, а затем перебралась в Бари. Тем временем Сигизмунд-Август, избавившийся от угнетавшего его влияния матери, продолжал заниматься проблемой брака княжны Г. Острожской. Казалось, что после отъезда Боны, оставшиеся без защиты Беата и Галшка, должны были стать более сговорчивыми. Однако этого не произошло. Беата упрямо твердила, что не отдаст дочь Гурке, а Галшка вновь написала Лукашу, что предпочитает лучше умереть, чем идти за него. Не ожидавший такого сопротивления Ягеллон вел долгие и бесплодные переговоры с остававшейся в Варшаве Костелецкой. Понимая, что главным препятствием является отказ Галшки жить с Гуркой, король хотел забрать княжну в Вильно, чтобы там, вдали от матери добиться ее согласия. Однако для осуществления этого плана требовалось, чтобы Беата оставалась в Польше; в противном случае она могла появиться в Литве и разрушить все замыслы монарха.

Параллельно с давлением на Беату и Галшку Сигизмунд-Август прорабатывал возможность получения «благо-словления» на брак княжны от князя Острожского, что позволило бы обойтись без согласия Костелецкой. Из переписки короля с Н. Радзивиллом известно, что предполагалось пообещать Василию-Константину Луцкое староство и какие-то земли, вероятно из тех, которыми раньше владела королева Бона. Кроме того, Сигизмунд-Август хотел получить разрешение на замужество Галшки от родственников Костелецкой. Для князя Острожского передача владений племянницы в руки польского магната Гурки была крайне невыгодна. Но делать выбор между милостью монарха и собственными интересами ему не пришлось, поскольку от такого варианта, подразумевавшего возвращение Острожскому прав опекуна, Сигизмунд-Август отказался. Приказав своим сестрам ехать в Литву вместе с Галшкой, Ягеллон в конце 1556 г. покинул Варшаву. Тут вновь проявился строптивый характер Беаты Костелецкой. Вместе с дочерью она тайно покинула Варшаву и отправилась во Львов, где укрывалась в доминиканском монастыре. Забрать беглянок из святой обители было не просто и на какое-то время их оставили в покое. Начавшийся в первой половине 1555 г. второй эпизод драматической истории замужества Галшки Острожской, в центре которого княжна вновь оказалась помимо своей воли, грозил растянуться на годы.

После отъезда матери из Польского королевства венгерская королева Изабелла и ее сын Ян-Сигизмунд вернулись в Трансильвании). Частные успехи, которых периодически добивался король Фердинанд, не меняли общего соотношения сил в борьбе за Венгрию. Османы продолжали расширять подконтрольные им земли даже в отсутствие главных войск султана. Не смог Габсбург закрепиться и в Трансильвании, и 25 ноября 1556 г. местный сейм торжественно провозгласил Яна-Сигизмунда правителем, доверив регентство его матери «как королеве Венгрии по праву коронованной». Стамбул уменьшил свое вмешательство во внутренние дела Трансильвании, и княжество получило возможность постепенно укреплять свою автономию. Королю Фердинанду для успешной войны с турками не хватало ресурсов всей Священной Римской империи, находившихся в распоряжении его отца, императора Карла V. В Европе бушевали религиозные войны, и Карл У, вовлеченный в тяжелый конфликт с Францией, не уделял внимания противоборству с Османской империей. В 1556 г. через год после подписания в Аугсбурге договора между католиками и протестантами, престарелый Карл У отрекся от императорской короны в пользу Фердинанда, а от престолов Испании и Неаполя в пользу другого своего сына Филиппа. Однако это мало способствовало улучшению ситуации в Венгрии, так как только через два года курфюрсты примут отречение Карла V и изберут Фердинанда императором. К тому же новый повелитель Священной Римской империи не сможет распоряжаться богатейшей казной Испанского королевства. По оценке Л. Контлера единственным реальным улучшением ситуации в Венгрии после избрания Фердинанда императором станут централизация и усовершенствование управления всей системой подконтрольных Габсбургам крепостей.

* * *

Во второй половине 1550-х гг. в противоборстве Крымского юрта с Московией произошли качественные изменения. До завоевания татарских государств Поволжья московские войска не рисковали выходить в степь за линию своих пограничных укреплений. Но после того как угроза удара в тыл со стороны Казани была устранена, Московия стала предпринимать попытки вести боевые действия на крымской земле. Существенную помощь московитянам в изменении тактики их войны с крымчаками оказали украинские козаки под руководством князя Дмитрия Вишневецкого.

После овладения Хаджи-Тарханским ханством Иван IV предлагал ногайским беям совершить совместное нападение на Крым. Но ногаи погрязли во внутренних проблемах, и задуманный поход против Девлет-Гирея пришлось отложить. Удобный момент для нападения на Крым настал, когда в 1555 г. крымский хан отправился со своим войском на Кавказ для предотвращения перехода некоторых черкесских князей на сторону Москвы. Тринадцатитысячная царская армия под командованием И. Шереметева выступила к крымским границам. Узнав о приближении врага к полуострову, Девлет-Гирей развернул свои войска и попытался приблизиться к Москве. Однако основные силы Ивана IV надежно перекрыли подступы к своей столице, и татары отступили от Тулы обратно в Крым. На перехват Девлет-Гирея устремилась армия Шереметева, и «на Судьбищах» близ Мценска произошло ожесточенное трехдневное сражение. В ходе битвы погибли два сына Девлета — Ахмед и Хаджи, но благодаря подоспевшему с подкреплением третьему сыну хана Мехмеду татары одержали убедительную победу. О потерях, понесенных Московией в данной битве, российские историки не сообщают, но из более поздней переписки с Крымом известно, что часть воинов Шереметева попала в плен.

Потерпев крупное поражение «на Судьбищах», Иван IV написал Девлету письмо, в котором вспоминал о союзе с Крымом во времена Ивана III и Менгли-Гирея. Недвусмысленное предложение Московии о мире и совместных действиях против Литвы и Польши было на руку крымскому хану. На полуострове зрело недовольство Девлет-Гиреем, потерявшим за короткий срок своего правления Поволжье и дважды потерпевшим неудачу под Москвой. Ситуацию не улучшила и последняя победа над царскими войсками, поскольку крымчаки вернулись без добычи и большого «полона». Затянувшаяся полоса неудач могла стоить хану власти, Девлет нуждался в мире и богатых дарах от Ивана. Но совет беев высказался против союза с Московией. По словам О. Гайворонского, беи заявили, что такой союз «…будет опасным безрассудством: Иван IV захватил Казань и Хаджи-Тархан, распространяет власть на ногайцев и черкесов, и если теперь он, замирив дарами хана, победит еще и польского короля — то с удвоенной силой обернет оружие против Крыма. Казанские мирзы-беженцы напоминали, что в свое время царь преподносил богатые дары и Казани, а затем захватил ее. Девлет остался в меньшинстве: даже его собственная мать поддержала мнение беев».

Хану пришлось забыть о богатых подарках из Москвы. В качестве условия заключения мира Ивану было предложено освободить Казань и Хаджи-Тархан и выплачивать Крыму дань в том же размере, в каком ее получал Мехмед-Гирей. Московия такие условия отвергла и весной 1556 г. Девлет в третий раз повел своих воинов на Московию. Но и новое нападение было подготовлено не лучше предыдущих. Иван перекрыл все подступы к Москве, и хан решил завершить прерванный в прошлом году поход на Кавказ. Но и этот план Девлету реализовать не удалось — поступили сообщения о нападениях на крымские владения отрядов, спустившихся по Днепру и Дону. Сначала московское войско под командованием М. И. Дьяка Ржевского проникло на Днепр и, соединившись в районе Канева с отрядом украинских козаков численностью около 300 человек, разорило окрестности Ислам-Кермена и Очакова. Одновременно московские воеводы спустились по Дону к крепости Азов, разбили небольшой отряд крымчаков и, захватив «языка» вернулись обратно. Встревоженный такой активностью противника на своих рубежах Девлет-Гирей устремился к Днепру, догнал отряд Дьяка Ржевского, но московитяне и козаки отбились и, переправившись на литовский берег Днепра, благополучно ушли от преследования.

Опыт совместных с московитянами действий против крымчаков показал днепровским козакам, каким образом они могут продолжать борьбу с Крымом, не вступая в конфликт с избегавшими войны с Девлет-Гиреем литовскими властями. В 1556 г. в Москве появился участвовавший в совместном походе под Очаков атаман М. Еськович, который передал Ивану IV просьбу князя Дмитрия Вишневецкого оказать помощь крепости козаков на острове Хортица. М. Грушевский пишет, что обращаясь к московскому правительству, Вишневецкий развивал мысль «…о желательности примирения Москвы с Литвой, чтобы общими силами уничтожить Крымскую орду, разорявшую и литовские и московские владения и еще получавшую ежегодную дань с обоих государств!» Царь срочно направил на Днепр своих представителей с щедрым жалованием для козаков и грамотой, в который звал князя Д. Вишневецкого на свою службу. Вернувшиеся в октябре 1556 г. в Москву посланцы доложили, что Вишневецкий согласился служить царю и «пошел воевать крымские улусы». Известно, что в том походе козаки Вишневецкого захватили Ислам-Кермен, уничтожили гарнизон крепости и, захватив все пушки, вывезли их на Хортицу.

Тем временем в степи продолжали действовать отряды московитян во главе с М. И. Дьяком Ржевским и Ю. М. Булгаковым, а донские казаки совершили нападение на окрестности Керчи. Активность московитян в глубине «Поля» и их совместные действия с днепровскими козаками обеспокоили Бахчисарай. Стремясь выиграть время, Девлет-Гирей обратился к московскому царю с письмом, в котором сообщил о намерении возобновить мирные переговоры. Но на Вишневецкого и его людей мирные предложения хана не распространялись, поскольку в Крыму решили уничтожить «козачье гнездо» на Хортице. В январе 1557 г. Девлет-Гирей подступил по льду к острову с большими силами и продержал его в осаде 24 дня. По сведениям летописца, козаки побили у татар «немало лучших людей», и хан, не взяв замок, «…пошел от Вишневецкого с великим позором». Уведомляя об этой победе короля Сигизмунда-Августа, князь Дмитрий просил прислать людей и оружия. В ответном письме Ягеллон выражал благодарность Вишневецкому за строительство крепости на Хортице, отмечал стойкость и мужество, проявленные козаками во время обороны от перекопских татар и обещал в будущем не забывать подвигов князя. По мнению не подозревавшего о контактах Вишневецкого с царем Сигизмунда-Августа, замок на Днепре должен был воспрепятствовать проникновению в этот регион Московии и не разрешать козакам «делать зацепки чабанам и вреда улусам турецкого царя».

Одновременно литовско-польскому монарху приходилось отвечать на гневные письма Девлет-Гирея, требовавшего укротить козаков и князя Вишневецкого. Используя прежний довод о самовольстве козаков, Сигизмунд-Август уверял хана, что он Вишневецкого на Днепр не посылал, как и не разрешал князю поездку к «цесарю турецкому». Поручение же Вишневецкому охранять степные границы Ягеллон оправдывал тем, что знал о милости хана к князю Дмитрию и полагал, что тот «…будет поддерживать отношения с вашими людьми». Тем не менее, учитывая раздраженную реакцию Девлет-Гирея, Сигизмунд-Август не стал оказывать помощь гарнизону на Хортице. Не получил Вишневецкий поддержки и от московского царя, который, по мнению В. А. Волкова, уже потерял интерес к продолжению боевых действий против Крыма и начал подготовку к войне с Ливонией. Таким образом, пытавшийся служить сразу двум государям Вишневецкий остался без помощи и от Литовского, и от Московского государств, что только подталкивало его к новым нападениям на крымские поселения. Из письма султана Сулеймана к королю Сигизмунду-Августу, датированному сентябрем 1557 г. известно, что Вишневецкий и его козаки совершили набег на татарские улусы вблизи Аккермана и угнали табун волов численностью 300–400 голов. В своем послании Сулейман требовал от Ягеллона вернуть, «что ком принадлежало», подвергнуть наказанию виновных, а приграничных старост обязать контролировать козаков, чтобы не допускать их походов против татар.

Кроме того, турецко-татарские власти не оставляли попыток уничтожить «козачье гнездо» на Днепре своими силами. В конце лета 1557 г. войско Девлет-Гирея, усиленное турецкими янычарами и отрядом из Молдавии, вновь напало на Хортицкий замок. Вишневецкому и козакам пришлось выдержать жестокую осаду, но силы были неровны. Из более позднего сообщения князя Дмитрия Ивану IV известно, что когда «еды не стало и козаки разошлись», ему пришлось оставить остров и перебраться в Черкассы. Отсюда, согласно Никоновой летописи, Вишневецкий отправил Еськовича в Москву бить челом царю и просить, «…чтобы его государь пожаловал, а велел себе служить». В ноябре того же года Вишневецкий со своими людьми «сошел» на территорию Московии и был принят пои дворе царя. Для кормления Иван IV определил князю город Белев «с пригородками и со всеми вотчинами и волостми», ряд деревень в Подмосковье, а также даровал огромную по тем временам сумму денег — 10 тысяч рублей.

В самой Москве Вишневецкий оставался недолго: литовского князя направили в Тулу командиром боровшегося с набегами татар отряда. Началась служба князя Дмитрия и его козаков у царя Иван IV, но вряд ли можно утверждать, что пришедшие с берегов Днепра вольные люди и правящие круги Московии одинаково оценивали характер этой службы. Для днепровского козачества и их вожака московский царь, также как и турецкий султан являлись лишь «работодателями», у которых можно было получить более выгодные, чем у польско-литовского монарха условия получения «козацкого хлеба». В отличие от «отъездов» литовских князей на службу к московским правителям в прежние времена, о которых мы рассказывали, это не было формой протеста против действительных или мнимых притеснений со стороны властей Вильно. Скорее переход Д. Вишневецкого и его козаков на службу Ивану IV соответствовал широко распространенным в те времена в Европе поискам профессиональных воинов правителя, способного исправно платить за их услуги. В понимании же московских властей всякий поступавший к ним на службу становился верноподданным холопом «царя-батюшки», не имевшим права на самостоятельное мнение о том, с каким противником и с какой целью он должен воевать. Но такое кардинальное расхождение в толковании «службы» между выходцами из юго-западной Руси и московитянами выяснится не сразу и князь Вишневецкий с козаками приступили к охране южных границ Московии. А на острове Хортица от их легендарного замка остались только развалины, которые много лет спустя при посещении Запорожской Сечи видел посланник императора Рудольфа II австрийский дипломат Ерих Лясота.