Глава LV. Накануне Люблинской унии

После Лебедевского съезда вопрос о заключении новой унии между Великим княжеством Литовским и Польским королевством считался окончательно согласованным, а постигшая войско Яна Ходкевича неудача под Уллой только подчеркнула необходимость скорейшего объединения двух стран. Между тем основная проблема, из-за которой подготовка унии растянулась на долгие годы — поглотит ли Польша Литву или Великое княжество сохранит свой суверенитет — оставалась до сих пор нерешенной. Кроме того, с литовской стороны оставался не рассмотренным ряд организационных вопросов: определение состава делегации на совместный с поляками сейм, наделение делегатов необходимыми полномочиями, утверждение времени и места проведения сейма и т. д. По этой причине, сообщают историки, в 1568 г. сеймы Литвы проводились как никогда часто: в начале мая сейм заседал в Воинове на Подляшье, в мае-июле в Гродно и наконец в декабре, перед самым отъездом в Польшу вновь в Воинове. Столь высокой интенсивности работы высшего представительного органа Великого княжества в немалой степени способствовало и то обстоятельство, что напуганная прошлогодней демонстрацией мощи литовского войска Московия активных боевых действий не предпринимала. Относительное затишье на фронтах позволяло литовским властям удачно комбинировать сеймовые заседания с проведением отдельных военных операций на Полотчине.

В ходе созванного 9 мая 1568 г. в Воинове сейма в центре внимания находились вопросы подготовки к предстоящему совместному сейму, и в частности было решено, что отбытие литовской делегации в Польшу состоится 23 декабря того же года. Первоначально предполагалось, что объединенный сейм будет заседать в Парчеве или Ливе, но позднее из-за отсутствия в указанных городах достаточно просторных, пригодных «для стоянья под часом зимным» помещений, остановились на Люблине. На сейме в Гродно помимо проблем, связанных с унией обсуждалось и состояние обороны страны. Судя по сохранившимся сведениям, Сигизмунд-Август просил участников Городенского сейма, чтобы они «…найпервей радили о оброне», однако шляхту больше интересовали «…водности, которые нарушоны, яко в даваню врядов ляхом в Князьстве, так теж и в отнимованю врядов без причины, и иншии потребы». По мнению Янушкевича такой настрой литовской знати объяснялся равнодушным отношением к войне самого государя. Не видя заинтересованности Сигизмунда-Августа в военном реванше и окончательной победе, шляхта не понимала смысла участия Великого княжества в Ливонской войне. В глазах шляхтичей война приобретала бессмысленный, «чужой» характер, при этом участие в оборонительных мероприятиях сильно било по их карманам.

Тем не менее, сейм принял несколько решений, связанных со сборами ополчения и военными налогами. В частности было постановлено, что в случае необходимости шляхтичам следует «…на отпор неприятелеви бечи и ку пану гетману ехати» не дожидаясь сбора своих отрядов. По замыслу инициаторов такое изменение традиционного порядка сбора «посполитого рушения» должно было ускорить его мобилизацию, но созывать ополчение следовало только в самом крайнем случае. Одновременно сейм продлил сбор серебщины с увеличением налоговой ставки до 48 грошей с волоки или «службы». Согласие шляхты на выплату налога по столь высокой ставке объяснялось тем, что серебщина устанавливалась вместо выставления землевладельцами воинов. Побочным эффектом введения нового размера налога стало освобождение подляшской шляхты от выплаты денег, которые она обещала внести за досрочный отъезд из военного лагеря под Молодечно. По словам короля, согласие знати на сбор серебщины по резко увеличенной ставке стало достаточной компенсацией за самовольное оставление службы. Кроме того сейм смягчил штрафные санкции в отношении нарушителей, оговорившись, что это делается в последний раз, а в дальнейшем виновные, «…без милосердья каранье водлуг статуту отнесуть». Обсуждались во время заседаний и жалобы на бесчинства расположенных в районе Вильно наемников, и проблемы завершения ревизии имений. Относительно же объединения с Польским королевством Городенский сейм одобрил решение о созыве общего польско-литовского сейма для заключения межгосударственной унии, подчеркнув при этом важность сохранения литовской государственности.

В связи с интенсивной подготовкой к унии, проводившейся в Литве в 1568 г. обратим внимание на взаимоотношения между двумя основными политическими силами Великого княжества и их лидерами Н. Радзивиллом Рыжим и Яном Ходкевичем. Историки сообщают, что, несмотря на несовпадение интересов двух кланов, политическая борьба между ними никогда не достигала того напряжения, которое существовало во времена А. Гаштольда и К. И. Острожского. По мнению Янушкевича, это объяснялось тем, что Ходкевич никогда не стремился поставить под сомнение ведущую роль Н. Радзивилла Рыжего в политике, а отношение того и другого магната к унии не было взаимоисключающим. Как канцлер, так и администратор Ливонии понимали необходимость объединения усилий с Польшей для борьбы с агрессией Московии, и одновременно выступали за сохранение государственности Литвы. При этом Ходкевич, не отвергая в целом попыток Радзивилла затормозить процесс подготовки унии в навязываемой поляками форме, был не согласен только с тактикой действий канцлера и его окружения. Основные же разногласия между двумя вельможами касались тех принципов, на которых должно было строиться новое государство. Как мы уже упоминали, Ходкевич был сторонником замены олигархических методов управления на шляхетско-демократические, в то время как Радзивилл выступал против радикальных изменений в политическом устройстве, подразумевавших к тому же утрату магнатами своего привилегированного положения. Однако к острой конфронтации между представителями двух политических сил указанные расхождения не приводили и при необходимости они могли сотрудничать.

Интересно, что вопреки снижению популярности Ходкевича среди знати после его неудачи под Уллой, благожелательное отношение к ливонскому администратору со стороны Сигизмунда-Августа не претерпело изменений. Вероятно, короля не слишком волновало то обстоятельство, что Ходкевич не является сторонником варианта унии, при котором Литва должна была подчиниться Польше. Очевидно, Ягеллон не видел особой разницы в том, какая именно модель — польская или литовская — ляжет в основу объединения подвластных ему стран. Этим и объяснялась некоторая непоследовательность и уступчивость, проявляемые монархом на сеймовых заседаниях под давлением той или другой стороны. Для Сигизмунда-Августа более важным было построение объединенного государства на принципах шляхетской демократии, а в данном вопросе взгляды короля и Я. Ходкевича совпадали. Кроме того, Ягеллон отдавал должное административному таланту молодого Ходкевича, проявленному при присоединении Ливонии к Литве, а потому в 1568 г. жемайтский староста получил от короля новые пожалования. Кроме упомянутого подтверждения графского титула Ходкевича Сигизмунд-Август списал в июле все задолженности перед казной его отца Иеронима Ходкевича. Тогда же Ягеллон официально разрешил администратору Ливонии оплачивать службу завербованных им наемников из серебщины, собранной с его жемайтских владений, а в конце года освободил графа от составления финансовых отчетов по этим расходам. Правда и сам Ходкевич не жалел собственных средств на оплату военных расходов и только в 1568 г. направил на эти цели порядка 85 000 коп грошей, для чего даже занял часть денег у других магнатов.

* * *

В свете готовившегося крутого поворота в исторических судьбах Великого княжества Литовского и Польского королевства, по традиции обратим внимание на положение отдельных социальных групп подвластных последнему Ягеллону стран. В сфере межконфессиональных отношений самым динамичным религиозным движением по-прежнему являлись протестанты. К концу 1560-х гг. на территории Польши и Литвы реформаторство приобрело огромное количество своих сторонников как среди простого люда и мелкой знати, так и среди высшей аристократии. По подсчетам Б. Гудзяка в 1569 г. — год подписания Люблинской унии — лишь 50 процентов сенаторов Речи Посполитой (не считая епископов) исповедовали католицизм. При этом в Литве сенаторы-протестанты составляли большинство, а магнаты-протестанты занимали наиболее влиятельные должности: канцлера и Виленского воеводы, жемайтского старосты и администратора Ливонии, тракайского, новогрудского, витебского, минского и Мстиславского воевод. Даже латинский секретарь государя В. Майшягальский, посвятивший Сигизмунду-Августу написанный под псевдонимом Михалон Литвин трактат «Об обычаях татар, литовцев и московитов», не скрывал своей принадлежности к реформаторам и высказывался против католической церкви. В целом к протестантству принадлежала приблизительно шестая часть всей польской и литовской знати, а в общей массе католики, являясь наибольшей социальной группой, не составляли даже половины численности населения. Казалось, что приобретя внушительную религиозную, социальную, культурную и политическую силу, протестантство вот-вот станет господствующим вероисповеданием в Короне и Великом княжестве. Описывая религиозную обстановку тех лет Н. И. Костомаров отмечал: «Правительство все терпело, ничему не мешало, ничего не преследовало. Дворяне-католики, оставаясь верными своей религии, не поднимали голоса против свободы мышления, потому что считали ее драгоценнейшим правом своего сословия. Самые католические духовные не смели вопиять против общего направления и старались только об удержании своих материальных выгод. Для некоторых было все равно — хоть бы вся Речь Посполитая отпала от католичества, лишь бы не отнимались имения, приписанные к духовным должностям».

Но, как показала история, конец 1560-х гг. стал пиком развития протестантского движения в Польше и Литве. Реформаторам так и не удалось создать национальную церковь в этих государствах, а их максимальный успех выразился в том, что и Корона и Великое княжество официально стали многоконфессиональными государствами. Ученые называют несколько причин, в силу которых польские и литовские последователи Реформации не смогли добиться такого же успеха, как их единомышленники во многих странах Западной Европы. Как правило, обращается внимание на то, что протестантское движение не было единым и распадалось на множество направлений: лютеране, кальвинисты, антитринитарии (социниане) и т. д., что ослабляло его позиции в борьбе с католиками. Кроме того, отвергая идею единой церковной организации и иерархии духовенства, реформаторы создавали отдельные, не связанные между собой административными связями общины, что крайне затрудняло координацию их действий. Со временем выявились и серьезные противоречия в среде самих протестантов. В протестантской церкви очень многое решала община, манипулировать которой было крайне сложно. Тон в общинах задавали пасторы, происходившие, как правило, из небогатой шляхты или мещан. Естественно они излагали положения реформаторского вероучения со своих социальных позиций, осуждая богатство и угнетение. Такой подход не нравился стоявшим во главе протестантской церкви магнатам, что создавало основу для конфликтов между приверженцами Реформации.

Все перечисленные факторы в большей или меньшей степени, несомненно, присутствовали и в тех государствах Европы, где протестанты одержали убедительную победу над католицизмом. Поэтому при рассмотрении причин, не давших протестантам в Польше и Литве повторить успех своих западноевропейских единомышленников, надо вспомнить, что Реформация пришла в эти страны, особенно в Литву с определенным опозданием. В результате, не успевшие набрать полную силу процессы церковного обновления в Короне и Великом княжестве столкнулись с активной католической Контрреформацией. У. Черчилль пишет, что после того как «…католики упорядочили дисциплину в церкви и ее организацию, исчезло большинство поводов для недовольства ею». Реформация в Европе шла на спад, хотя период религиозных войн был еще далеко не закончен.

В Польше и Литве, где уравновешенное шляхетскими свободами межконфессиональное противостояние носило мирный характер, видимым проявлением перехода католицизма в наступление стало появление в этих странах Ордена иезуитов. В 1565 г. иезуиты из австрийской провинции Ордена, к сфере деятельности которой были отнесены эти государства, появились с согласия короля Сигизмунда-Августа в Кракове, а в 1569 г. в Вильно. Сообщая о появлении в Великом княжестве иезуитов, Гудавичюс отмечает, что литовских католических иерархов интересовала, прежде всего, деятельность Ордена в сфере просвещения. К тому времени иезуиты уже зарекомендовали себя в Европе в области образования. Взяв пример с протестантов, Орден открывал во многих странах коллегиумы (школы) с хорошими педагогами и высоким уровнем преподавания. Обучение проводилось на латинском языке по системе «тривиюм» и «квадривиюм», что открывало перед выпускниками иезуитских коллегиумов двери европейских университетов.

Полагая, что Литва нуждается в улучшении сферы образования, Городенский сейм 1568 г. получил от государя разрешение на открытие такого коллегиума. За создание учебного заведения взялся виленский епископ В. Протасевич, который провел переговоры с иезуитами. Он же своими щедрыми пожертвованиями создал материальную базу для открытия коллегиума. В результате уже в октябре 1569 г. иезуиты

А. Фризе и И. Петронилло приступили в Вильно к подготовке для обучения 60 шляхетских детей. А еще через год в июле 1570 г. был официально открыт Виленский иезуитский коллегиум, первым ректором которого стал польский иезуит С. Варшевицкий, пожертвовавший коллегиуму свою библиотеку. «С этой созданной иезуитами твердыни, — указывает Гудавичюс, — в Литве началось антиреформатское наступление».

Однако оценивая решение Сигизмунда-Августа допустить в подвластных ему странах деятельность пользующего в отечественной историографии дурной славой ордена иезуитов, не следует спешить с упреками в адрес этого монарха. В годы его правления иезуиты еще не выходили за пределы предоставленных им учебных аудиторий, а сам Сигизмунд-Август, разрешая их деятельность в Польше и Литве, руководствовался принципом соблюдения шляхетских свобод и религиозной толерантностью. Ягеллон, как справедливо отмечает Костомаров, «…поступал последовательно. Приняв за правило оказывать терпимость всякому толку, всякому религиозному товариществу в государстве, нельзя было отказать в законном покровительстве обществу, действовавшему в пользу той Церкви, которую исповедовал сам король пред лицом всего света». Основополагающий принцип шляхетских вольностей заранее исключал возможность притеснения какой-либо конфессии, значительную часть которой составляла шляхта. В период подготовки к подписанию унии Ягеллону как никогда требовался консенсус в правящем классе, а потому не могло быть и речи о каких-то недоразумениях на религиозной почве или запретах.

В свою очередь разворачивавшейся католической Контрреформации приходилось действовать в Польше и Литве с большой осторожностью. Воинственные католические епископы не получали поддержки ни у короля, ни у сейма и не могли использовать институты государственной власти для реализации своих планов. Но независимо от благоприятных для протестантского и других некатолических вероисповеданий факторов на рубеже шестидесятых и семидесятых годов XVI в. Литва и Польша уже были вовлечены в поле деятельности ордена иезуитов. Сигналом наступающей для сторонников Реформации опасности стал переход в 1567 г. в католицизм Николая Христофора Радзивилла Сиротки[42], сына одного из наиболее влиятельных в недавнем прошлом протестантских лидеров Радзивилла Черного. В следующие три десятилетия влияние протестантства в Речи Посполитой резко ослабнет и польско-литовское государство станет оплотом католической церкви.

* * *

Благодаря массовому протестантскому движению, отвлекавшему на себя католическую реакцию, и решительной защите шляхтой религиозной терпимости, положение православной церкви и ее верующих в Польше и Литве в 1560-х гг. существенных изменений не претерпело. В Великом княжестве представители православия в лице великого литовского гетмана Г. Ходкевича и киевского воеводы В.-К. Острожского по-прежнему занимали высшие государственные посты и были представлены в Раде панов. Исповедовавшая «греческую веру» шляхта обеспечивала широкое представительство православия на поветовых и вальном сеймах, и занимала множество государственных должностей на местах. Православные мещане занимали прочные позиции в органах самоуправления, особенно в городах юго-западной Руси. Так, в Киеве состав городской рады был почти однородным по конфессиональному признаку. Несмотря на то, что в королевских привилеях на магдебургское право и его подтверждениях подчеркивалось, что оно предоставлялось мещанам «католической, греческой и армянской» религий, в древней столице Руси в органы городской власти входили преимущественно лица православного вероисповедания.

Событием в жизни Киевской и Галицкой православной митрополии в описываемый нами период стало назначение нового архиерея. Точное время и обстоятельства кончины прежнего митрополита Сильвестра Белькевича не сохранились, но предполагается, что он скончался в 1567 г. Вместо него с согласия Ягеллона главой митрополии был избран епископ пинский и туровский Иона Протасович, а в 1568 г. от Константинопольского патриарха Митрофана III поступило благословление Ионы на Киевскую кафедру. Вскоре после своего назначения новый митрополит обратился к Сигизмунду-Августу с прошением отменить право патроната, «…чтобы достоинства духовные людям светским не были даваны, а кому бы светскому уряд духовный дано, а он далей трех месяцев стану духовного на себя принятии не хотел, у такого абы епископы в своих епископиях, а архиепископ в своей архиепископии оные достоинства и хлебы духовные отбирали и людям духовным отдавали». Как мы уже неоднократно упоминали право патроната, позволявшие светским лицам вмешиваться в дела православной церкви, губительно влияло на ситуацию внутри Киевской и Галицкой митрополии и подбор кандидатов в священники. С просьбой об его отмене к литовско-польским государям неоднократно обращались предшественники Ионы на архиерейской кафедре, но также как и они, новый митрополит получил отказ.

Еще одной застарелой проблемой православной церкви юго-западной Руси, был переход церковных должностей по наследству независимо от того, имел ли «наследник» хоть малейшее призвание и подготовку для службы священником. В свое время королева Бона сформулировала такой принцип получения церковных должностей в православной церкви следующим образом: «Есть обычай в Руси, иж церковь и доходы церковные на потомков спадают». Благодаря такому обычаю создавались целые поповские династии, когда один и тот же приход целые столетия оставался у определенного рода, переходил от отца к сыну, от брата к брату. Случалось, что приходы давались в приданое, когда дочь священника выходила замуж за священника, или переходили в качестве наследства к дальним родственникам. Особенно сильно такие явления были распространены по селам, и вряд ли высшие иерархи православной церкви принимали решительные меры к их искоренению.

Конечно, проблемы Киевской и Галицкой митрополии не шли ни в какое сравнение с бедами, которые обрушились в то время на Московскую митрополию. По прихоти Ивана IV были изгнаны с архиерейской кафедры несколько митрополитов, а в 1568 г. на осмелившегося упрекнуть царя в излишней жестокости митрополита Филиппа напали во время службы в Успенском соборе Кремля опричники. С архиерея сорвали церковное облачение и по приказу царя отправили в заточение. Опала Филиппа сопровождалась почти полным «перебором» церковных иерархов, как его сторонников, так и противников, а бояре митрополита были забиты опричниками насмерть железными палицами. Спустя два дня по низвержении Филиппа, пишет митрополит Макарий, на архиерейский престол был назначен «…архимандрит Троицко-Сергиева монастыря Кирилл. При нем лютость Иоанна достигла крайних пределов. Не довольствуясь уже тем, чтобы губить отдельные лица и семейства, он начал изливать гнев свой на целые города. Торжок, Коломна, Клин, Тверь, Медный, Вышний Волочек один за другим были ограблены опричниками и опустошены огнем и мечом по одному лишь подозрению в их неприязненности и непокорности государю, при этом не было никакой пощады и духовенству». В Польском королевстве и Великом княжестве Литовском, вопреки причитаниям российских, и, к сожалению отдельных украинских историков, о бесконечном преследовании православной церкви в этих странах, ничего подобного не происходило и не могло произойти. Но, несмотря на внешне благополучное положение, упомянутые негативные процессы в деятельности Киевской и Галицкой митрополии продолжали подтачивать ее изнутри, и к концу XVI в. приведут православную церковь юго-западной Руси к глубокому кризису.

* * *

Конец 1560-х — начало 1570-х гг. связан с новым этапом в становлении украинского козачества. Авторы многотомника «Украина — Европа: хронология развития» сообщают, что в этот период происходит обустройство козаками на днепровском острове Томаковка первой Запорожской Сечи. На эти же годы приходится становление военной демократии в Запорожье, начинают функционировать козацкие рады, институты старшины, появляются характерные для запорожской политической культуры атрибуты власти — клейноды. Вместе с тем козаки продолжают заниматься и обычным для себя промыслом, контролируя передвижения по расположенным в глубине степи дорогам. Как пишет Д. И. Яворницкий после гибели князя Дмитрия Вишневецкого, «…козаки довольствуются тем, что нападают на проезжих торговцев и разных гонцов, грабят и разбивают их. Так, одна часть козаков в это время действовала под начальством каких-то атаманов Карпа, Андруша, Лесуна и Белоуса, ниже города Черкасс», нападала на направлявшиеся в Московию турецкие и татарские караваны, на гонцов хана к королю, а также на жителей Поднепровья, отваживавшихся на поездку в Кочубей за солью. Другая часть козаков, под предводительством атамана Андрея Ляха, спустилась к речке Самаре, впадающей в Днепр выше Кодацкого порога, и тут совершала нападения на московских и крымских гонцов, а также на направлявшихся в Московию турецких и армянских купцов. В это же время, указывает далее Дворницкий, «…козаки, переняли московского гонца Змеева и какого-то безызвестного крымского посланца с несколькими купцами, тридцать человек купцов убили, а троим за то, что они покупали в Москве литовских пленников, руки отрубили».

Не оставляли козаки и попыток вмешиваться в дела соседних государств. Так, в 1567 г. под началом Альбрехта Лаского они готовились к очередному походу в Молдавию. Турецкая армия была занята тогда войной, и распоряжавшийся богатствами Острожчины польский авантюрист решил завладеть молдавским престолом. Намерения Лаского и козаков вызвали в Вильно серьезную озабоченность, и Сигизмунд-Август отдал приказ киевскому воеводе В.-К. Острожскому любой ценой не допустить похода «свавольников», дабы они «…покою с цесарем турским не здрушали». Удалось ли воеводе выполнить распоряжение короля не установлено, но известно, что Лаский молдавским господарем так и не стал.

В ноябре 1568 г. король направил уже письмо непосредственно к тем козакам, что «…з замков и мест наших Украйных, без розказана и ведомости нашей господарской и старост наших Украйных, зъехавши на низу, на Днепре, в полю и на иных входах перемешкивают». Отметив в своем обращении, что нападениями на «…подданых царя турецкого, чабанов и татаров царя перекопского, на улусы и кочовища их находечи, великие шкоды и лупезтва им чините, а тым границы панств наших от неприятеля в небеспеченство приводите», Ягеллон призвал козаков, чтобы они «…с поля, з Низу и зо всих уходов до замков и месть господарских вышли». Для вышедших из степи по заверению монарха «…при замцех господарских знайдется им служба, за которую жалованье каждый з них одержит».

Анализируя содержание данного письма Сигизмунда-Августа, ученые акцентируют внимание на двух обстоятельствах, свидетельствующих о дальнейших изменениях в социальном статуте козаков. Прежде всего, монарх впервые обратился к ним как к отдельной группе украинского населения, (дословно «мест наших Украйных»), что свидетельствовало о признании особого положения козачества всеми без исключения органами власти Литовского государства. Во-вторых, письмо короля показывало, что руководство Великого княжества вновь обратилось к идее привлечь «степное рыцарство» на государственную службу. К тому времени определенная часть козаков уже действовала в составе литовского войска в Ливонии, о чем мы не раз упоминали при описании отдельных эпизодов войны в Прибалтике. Но по оценкам ученых за 1562–1569 гг. в боях против Московии приняло участие немногим более тысячи козаков, что в условиях затяжной войны и нехватки умеющих владеть оружием людей, было явно недостаточно. Поэтому обращение Ягеллона свидетельствовало о желании монарха привлечь на службу максимально большое количество козаков. Но понимая, что желающих отправиться в далекую Ливонию окажется среди них немного, король хотел использовать козаков для несения службы в замках степного пограничья.

* * *

В завершение нашего краткого обзора положения отдельных социальных групп в Польше и Литве накануне важнейшего в истории этих государств события — Люблинского сейма — приведем некоторые данные о положении еврейского населения. В Польском королевстве в 1560-е гг. под давлением постепенно нарастающих антисемитских настроений были приняты решения сейма, запрещавшие евреям держать корчму, заниматься соляным промыслом, сельской торговлей и «арендой» (откупом) таможенных пошлин. Стала появляться литература, где остро критиковались религиозные «предрассудки» иудеев и их предполагаемые «преступления», к которым причислялись ритуальные убийства, колдовство, кощунство и т. д. На фоне негативных общественных настроений активизировалась антиеврейская пропаганда католической церкви, духовенство которой стало распускать слухи об убиении евреями христианских младенцев для пасхальных жертв. В целях защиты своих еврейских подданных от нелепых обвинений Сигизмунд-Август издал в 1566 г. указ, которым запрещал проводить какие-либо действия по подобным заявлениям без предварительного подтверждения факта четырьмя свидетелями-христианами и тремя евреями. Но, как свидетельствует вся история гонений еврейского народа, с помощью мер запретительного характера можно только приглушить антисемитскую истерию, но остановить ее полностью нельзя. Негативное отношение к евреям в Польше во второй половине XVI в. будет и далее нарастать, но до уровня массовых гонений, как в Западной Европе, или прямого запрета въезда иудеев в страну, как в Московии, дело не дойдет.

В Великом княжестве Литовском евреи продолжали собирать таможенные пошлины, заниматься ростовщичеством, содержать питейные заведения и чувствовали себя достаточно уверенно. К примеру, когда в 1569 г. Сигизмунд-Август освободил по просьбе А. Лаского острожских мещан от торговой пошлины, занимавшиеся ее сбором евреи Мандель и Давид, отказались выполнять королевский привилей. В оправдание своих действий Мандель и Давид заявили, что беря у властей пошлину в «аренду» они «королевской милости добре заплатили» и имели право возместить свои затраты. Очевидно, уверенности иудеям придавало то обстоятельство, что для постоянно нуждавшегося в деньгах литовского правительства взыскания с еврейского населения были важнейшим источником доходов. В критические моменты, не раз возникавшие в ходе Ливонской войны власти Великого княжества без церемоний эксплуатировали финансовые ресурсы евреев, не считаясь с тем, что они платят огромное количество «обычных» налогов. Так, на уже упоминавшемся Городенской сейме 1568 г. был одобрен новый специальный побор с евреев в размере 12 грошей с каждого взрослого человека. В решении сейма разъяснялось, что введение указанного сбора обусловлено тем, что евреи «…николи на войну не ездять и податков на жолнери уфаленых не дають». Однако иудеи, «в недъбалость собе то положывъшы» в назначенные сроки решение сейма не выполнили, и властям пришлось прибегнуть к радикальным мерам, отправив нескольких луцких евреев в тюрьму. В 1569 г. по аналогичной причине новогрудский хорунжий заточил владимирских иудеев и арестовал их имущество, но представитель еврейской общины Владимира Жмойло Израелович сумел пробиться к королю и доказал, что налог в сумме 3 000 коп грошей был уплачен. В связи с этим Ягеллон отдал киевскому воеводе Острожскому приказ евреев освободить, их закрытые школы «розпечатати» и вернуть конфискованные поместья.

Сообщая о подобных фактах, А. Н. Янушкевич высказывает предположение, что неуплата еврейским населением налогов объяснялась тем, что оно не справлялось с бременем постоянно растущих поборов. Трудно представить, пишет указанный автор, чтобы послушные евреи массово уклонялись от выплат, тем более что нередко власти сами ставили перед ними невыполнимые условия. В 1567 г. сумму специального побора иудеи должны были передать в казну через неделю после издания соответствующего постановления. Таким образом, основной причиной неисполнения евреями повинностей являлось возрастающее ухудшение их материального положения, что грозило полным истощением данного источника пополнения литовской казны. Необходимостью его сохранения видимо и объяснялось то обстоятельство, что в отличие от поляков, мер по сокращению перечня разрешенных иудеям видов деятельности, а соответственно и государственных доходов, власти Вильно не принимали. Не поощрялись в Литве и антисемитские настроения.

* * *

Летом 1568 г. несмотря на отсутствие крупных нападений со стороны московитян, среди державцев прифронтовых городов Литвы отчетливо прослеживались пессимистические настроения. Неудовлетворительное обеспечение обороны со стороны центральных властей привело к тому, что приграничные территории оставались наедине со своими проблемами и в случае появления неприятеля не могли надеяться на оперативную помощь из столицы. Упаднические настроения распространялись и среди уставшего от долгой войны и высоких налогов населения. Так, в июне 1568 г. ротмистр расквартированного в Орше подразделения наемников докладывал старосте Ф. Клите о ненадежной ситуации в городе и о том, что на местных жителей в случае опасности нельзя будет положиться. В Витебске положение осложнялось нежеланием ротмистров подчиняться воеводе С. Пацу и самоуправными действиями наемников, вышедших из-под контроля из-за отсутствия выплат. Население не хотело продавать солдатам продукты по специально установленным низким ценам, а наемники, рассматривая такое поведение как саботаж, зачастую переходили к насильственным реквизициям провианта. Несомненно, преодолению пессимизма, поднятию боевого духа и улучшению общей обстановки в прифронтовых городах могла способствовать удачная наступательная операция литовских войск, а потому взятие замка Уллы в августе 1568 г. стало крайне своевременным.

Через полгода после неудачи, постигшей Яна Ходкевича под Уллой литовское командование решило повторить попытку захвата сохранявшего свое стратегическое значение замка московитян. По сведениям историков многочисленный гарнизон Уллы, состоявший из детей боярских, стрельцов и большого количества вспомогательного персонала располагал помимо рушниц 300 гаковницами и 27 пушками. В распоряжении литовского польного гетмана Р. Сангушко, которому было поручено выполнение задачи по овладению замком, было не более 1 500 конных наемников без тяжелой артиллерии. Понимая, что для лобового штурма укреплений хорошо вооруженного противника таких сил недостаточно, а длительная осада, как показал опыт зимних боев, бесперспективна, князь Роман со своим отрядом некоторое время кружил в окрестностях Уллы, показывая по выражению Турчиновича «…более расположения к мародерству, нежели к осаде».

Князь Роман Сангушко

Сигналом к активным действиям литовцев стало сообщение разведки, что большая часть московского гарнизона покинула замок. На самом деле это была обычная ротация, а литовские разведчики просто пропустили прибытие в Уллу нового отряда московитян. Зато они заметили, что находившийся в замке противник «предался неумеренному пьянству» и 27 августа 1568 г. Сангушко отдал приказ о начале штурма. Со стороны Полоцка замок атаковали роты К. Тарновского и Ю. Рачковского. С другой стороны козаки из рот Бирюли, Оскерки и Минки, проложив через лес дорогу для конников, подожгли замок и начали рубить ворота. По описанию Турчиновича литовцы были уже на стенах, когда московские «…часовые едва только начали просыпаться. Среди величайшаго замешательства и темной ночи бегали Россияне по крепости, и наконец, собрались нестройною толпою на площади». Сопротивление пришедшего в себя противника стало нарастать, но исход боя решило форсирование реки Уллы по обнаруженному броду роты М. Сологуба. Неожиданное для московитян появление этой роты позволило литовцам полностью окружить замок, а мощный натиск конных рот Г. Войны, Ю. Тышкевича и Б. Нукомского сломил последнее сопротивление врага.

Характеризуя результаты сражения, Турчинович сообщает, что многие москвитяне погибли «…в рукопашном бою резни жестокой, часть успела спастись бегством, остальные 800 стрельцев, 300 детей боярских и два воеводы Вельяминовы были взяты в плен». В свою очередь Янушкевич пишет только о Вельяминовых и 300-х пленных московитянах знатного происхождения, не обращая внимания, что это не соответствует приведенным им данным о наличии в составе гарнизона Уллы 800 стрельцов. Вряд ли можно предположить, что все восемь сотен стрельцов, которых никак нельзя отнести к лицам знатного происхождения, полностью погибли в бою или все они так удачно бежали, что ни один из них не попал в плен. Но независимо от числа оказавшихся в плену московитян, одержанная отрядом Р. Сангушко победа полностью реабилитировала литовское войско за неудачу зимней осады Уллы, и показала, что возводимые противником замки не являются неприступными.

Одновременно со штурмом Уллы литовская сторона предпринимала активные действия на Витебщине. В Острожском летописце под 1568 г. содержится известие: «Того же года козаки витепские Усвят и Вележ сожгли». Очевидно, под указанным сообщением летописца подразумевается нападение на замок московитян Усвят 29 августа 1568 г., в ходе которого козаки зажгли строения под стенами замка. Обеспокоенное нападениями противника московское командование направило в район Уллы сильный отряд под командованием воевод Шереметева, Бутурлина и Сабурова. Определяя численность данного отряда, современные нам авторы склонны полагать, что под командованием воевод было шесть тысяч воинов, тогда как Турчинович пишет, что такое количество составляли только татары, входившие в состав формирования Шереметева, Бутурлина и Сабурова. В любом случае, московитяне численно превосходили в несколько раз отряд Сангушко, однако, по словам Турчиновича, подвиги князя Романа «устрашили Иоанновых воевод». Вместо похода на Уллу они направились к Витебску и 27 сентября осадили город.

Начиная с 1562 г. это была уже третья осада Витебска московскими войсками, но, как и в предыдущие годы, мещане и гарнизон решительно защищали свой город. Когда, по словам Турчиновича, московитяне зажгли городской посад, воевода Пац, «…сделал вылазку и, отбив осаждающих, погасил огонь». Затем витебский воевода распустил слух, что на помощь городу идет Роман Сангушко. Царские воеводы «…сняли осаду, продолжавшуюся трое суток, и ночью поспешно отступили, обезпокоиваемые стыла легкою конницею Паца. Печальныя известия об этих событиях и слухи о неуспехе войны в Ливонии достигнув Иоанна, уже неистовавшаго в Москве, до того устрашили его, что он приказал духовенству молиться о спасении отечества от нашествия Мусульман и Латинников, от еритиков Ливонских, поборников безбожнаго Лютера».

В литовском войске вызванное быстрой победой под Уллой воодушевление, было столь велико, что Роман Сангушко даже предложил захватить Полоцк, где по его сведениям не было большого гарнизона. Являясь сторонником решительных действий, польный гетман предлагал отправить в Москву гонца, чтобы под прикрытием видимости возобновления дипломатических контактов собрать достаточные для штурма Полоцка силы. Необходимые условия для начала дипломатической игры в тот момент у Литвы имелись, так как в июне Московия освободила из-под ареста гонца Ю. Быковского. Но надеявшийся на возвращение в Литву Сигизмунда-Августа великий гетман Г. Ходкевич охладил пыл князя Романа. Захват Уллы разрушил линию обороны московитян на Западной Двине и угрожал реализации их планов по дальнейшему овладению южной Полотчиной. Было очевидно, что царские воеводы попытаются отбить утраченный плацдарм, а потому следовало как можно быстрее закрепиться на Улле. Сделать это было не просто, так как в ходе штурма сам замок выгорел почти полностью, погибли и хранившиеся в нем припасы. Еще больше осложняло проблему отсутствие у Литвы необходимых ресурсов, из-за чего многие вельможи скептически оценивали возможность быстрого восстановления замка.

Однако остававшийся в Польше король по-иному оценивал ситуацию. Понимая, что промедление со строительством будет означать потерю столь выгодного плацдарма, Ягеллон приказал Раде панов любой ценой восстановить замок. При этом Ягеллон не забыл поблагодарить князя Сангушко за одержанную победу. Для великого гетмана Г. Ходкевича обеспечение «…потреб вшеляких до забудованья замку на оном же копцу Ульском», стало на некоторое время одной из главнейших задач. В сентябре по его распоряжению на Уллу были направлены 300 строителей из Быхова и Могилева, туда же перебрасывалась рабочая сила из Чашников, Вороноче и других мест. Сам гетман, для обеспечения стройки деньгами, отдавал в залог собственные имения и имения сына. Необычная для литовских властей активность дала результаты, и уже 13 октября, как сообщает Янушкевич, Ходкевич с удовлетворением констатировал, что «…Ула добре се будуеть и вжо початок ее добрый ест». В свою очередь, московитяне не желая мириться с потерей выгодной позиции, готовили на осень 1568 г. масштабный поход на Уллу. Однако в связи с распространившимися сведениями о «моровом поветрии» в том районе начатый поход был остановлен. Литовцы получили возможность в спокойной обстановке отстроить замок и снабдить его необходимым вооружением и припасами. Противоборство за плацдарм при впадении реки Уллы в Западную Двину было окончательно выиграно литовской стороной.

Оценивая значение одержанной князем Сангушко победы, отметим, что это локальное по своим масштабам сражение не имело столь же весомых политических последствий, как выигранная в 1654 г. Н. Радзивиллом Рыжим и Г. Ходкевичем битва на реке Улле. Победа 1568 г. не оказала заметного влияния ни на ход подготовки унии между Литвой и Польшей, вопрос о заключении которой был уже окончательно решен, ни на результаты возобновившихся вскоре переговоров в Москве. Поэтому историки склонны рассматривать последствия захвата литовцами замка Улла только с военной точки зрения. При этом отмечается, что придав, как всякая другая победа уверенности и оптимизма литовским войскам и населению, сражение на Улле 1568 г. стало зримым проявлением того преимущества, которое к концу шестидесятых годов XVI в. Великое княжество добилось в противоборстве с Московией. Эта победа внесла коренные изменения в расстановку сил противников на Полотчине, нависавшая над Витебском угроза была ликвидирована, и у литовского командования появилась реальная возможность остановить дальнейшее продвижение неприятеля в южном направлении.

* * *

После опустошительных татарских набегов в предшествующие годы, летом 1568 г. киевский воевода В.-К. Острожский ожидал нового нападения крымчаков и предупреждал об опасности кременецкого старосту Н. Збаражского. По мнению ученых, для Василия-Константина отношения с мусульманским Востоком во многом сводились к военным столкновениям с татарами, а соответственно и стоявшими за ними турками. Конечно, пишет В. Ульяновский, существовали еще торговые связи и контакты князя с Константинопольским патриархатом, однако им принадлежал очень малый сегмент в общей картине взаимоотношений киевского воеводы с мусульманскими странами. Главным все-таки оставалось военное противостояние с крымчаками, тот сегмент отношений, в котором Острожский должен был выступать в наименее выигрышной для себя роли военачальника. Основная слабость Василия-Константина как военного руководителя, заключалась в том, что он всегда занимал оборонительную позицию, никогда не наступал и не начинал военных «зацепок» первым. По мнению Ульяновского, такое поведение князя объяснялось тем, что он был настроен на поддержание мирных отношений с татарами и турками. Именно поэтому Острожский активно протестовал, а то и противодействовал козачьим походам, считая, что они могут служить поводом для набегов крымчаков на русинские земли. Заметим, что такой точки зрения и линии поведения с Османской империей и Крымским ханством придерживался и король Сигизмунд-Август. Другая причина осторожного поведения Василия-Константина крылась в том, что его войска не могли давать своевременный отпор молниеносным нападениям татар, а пограничные замки Киевщины и Волыни находились в таком состоянии, что не всегда могли обеспечить надежное убежище для местного населения.

В отношениях же с литовско-польскими магнатами, где князь Острожский чувствовал свою силу, он вел себя достаточно агрессивно. Его не испугало ухудшение отношений с родственниками его жены, претендовавшими на часть полученного Софией наследства. В 1568 г. сандомирский воевода С. Тарновский, стремившийся урегулировать проблему мирным путем, умер, и решительно настроенный его сын Станислав перешел к активным действиям. Фактически против Острожского выступила коалиция польских магнатов, поскольку молодого Тарновского поддерживали Альбрехт Лаский и Анджей Зборовский. Жена Василия-Константина София напомнила Ласкому, что ее отец Ян Тарновский когда-то освободил из императорского заключения его отца И. Лаского. Однако для серадзкого воеводы, который вел собственную «домашнюю войну» с Острожским из-за владений Галшки, такие напоминания значения не имели. Оба сторонника С. Тарновского не только подстрекали его к вооруженному захвату перешедших к Острожским владений, но и уговаривали императора Максимилиана II не признавать православного князя владельцем имения Раудница в Чехии.

Императору Максимилиану самому было выгодно затягивать передачу находившейся под его секвестром Раудницы и «чешское дело» затянулось на годы. Однако это обстоятельство не помешало четырнадцатилетнему сыну Острожских Янушу в том же 1568 г. прибыть ко двору императора на воспитание и провести там следующие пять лет. Позднее папский нунций в Речи Посполитой Д. А. Калигари вспоминал, что юный Острожский воспитывался вместе с младшими сыновьями императора, составлял им компанию в обучении, развлечениях и путешествиях. Какие-либо другие обстоятельства жизни княжича-русина при императорском дворе остаются до настоящего времени неизвестными. Сам Василий-Константин, после отъезда Януша к императорскому двору продолжал готовиться к возможному нападению Тарновского. В связи с этим, имея каменные дома в Кракове, Вильно, Киеве, Луцке, Владимире, Виннице и Минске, где при необходимости можно было разместиться со всей семьей и слугами, Острожские с младшими детьми предпочитали находиться в Тарнове. Кроме того, родовое имение Тарновских находилось достаточно близко к Люблину, куда в конце года должен быть отбыть Василий-Константин для участия в подписании унии между Короной и Великим княжеством.

В это время король Сигизмунд-Август предпринимал дипломатические шаги для обеспечения мира на период работы Люблинского сейма. В конце октября 1568 г. в Москву прибыл гонец из Вильно Улан Букряба. Доставленная им грамота с предложением о мире была датирована 30 июля того же года, что свидетельствовало о том, что литвины намеревались отправить гонца вскоре после возвращения из заточения Ю. Быковского, но затем по какой-то причине передумали. Обращая внимание на данное обстоятельство, Янушкевич высказывает предположение, что длительная пауза между составлением грамоты и ее доставкой в Москву была вызвана желанием литовской стороны узнать реакцию царя на взятие замка Улла или эпидемией чумы, разыгравшейся на Полотчине осенью 1568 г. Однако оба эти предположения, на наш взгляд не выдерживают критики. Нападение литовских войск на Уллу произошло почти через месяц после составления грамоты, предусмотреть заранее его победный результат никто не мог, а потому и задерживать гонца для выяснения реакции Москвы на предполагаемый захват замка не было никаких оснований. Еще дальше по времени от составления грамоты отстояло возобновление эпидемии чумы на Полотчине, что само по себе подразумевает иную причину промедления литовцев с отправкой гонца. По нашему мнению, задержка с выездом Букрябы скорее объяснялась начатой Ягеллоном дипломатической игрой, при которой точно рассчитанное время отправки гонца и дальнейших контактов с Москвой должны были обеспечить перемирие на фронтах на время проведения Люблинского сейма.

Об этом же свидетельствуют и некоторые нюансы миссии Букрябы в Московию, о которой в Литве знали всего несколько человек. Вручая грамоту с мирными предложениями, гонец приветствовал Ивана IV как «великого князя всеа Руси». На вопрос удивленных московских дипломатов, что означает такое приветствие, Букряба ответил, что ему приказали так «царское имя говорити от короля радные паны». Получалось, что, не признавая царского титула Ивана IV, Рада панов и Сигизмунд-Август якобы были готовы признать его претензии на всю Русь. Несомненно, это должно было стимулировать царя и его окружение к началу официальных переговоров с Литвой. В тоже время в приветствии, изложенном в грамоте, таких слов не было, что не создавало опасного для литовцев письменного прецедента и давало им возможность легко отказаться от допущенного простым гонцом «преувеличения».

Не меньший интерес представляет разговор, состоявшийся между Букрябой и московским приставом А. Битяговским, в ходе которого литовский гонец сообщил, что великий гетман Г. Ходкевич стоит со своим двором в Минске, а находившемуся в районе Чашников Р. Сангушко направлено 2 тысячи наемников. Кроме того, Букряба сообщил, что в восстанавливаемом замке Улла стоят рота К. Тарновского и переброшенная из Витебска козачья рота С. Бирюли. Столь необычное информирование противника о дислокации и перемещениях литовских войск, по мнению Янушкевича, должно было продемонстрировать отсутствие у Вильно агрессивных намерений и подчеркнуть его миролюбивый настрой. Однако уважаемый автор забывает, что разговоры Букрябы в Москве проходили после двух битв на реке Улле и нескольких рейдов литовских войск, в ходе которых они постоянно одерживали победы в полевых сражениях с превосходящими их по численности московитянами. На таком фоне информацию о выдвижении к линии разграничения на Полотчине двух тысяч воинов в дополнение к уже размещенным там ротам наемников и козаков можно было скорее истолковать как демонстрацию литовской стороной силы. Во всяком случае, именно так восприняли слова Букрябы в Кремле, где его сообщение о двух тысячах наемников, по словам самого Янушкевича, «…заставляло московитов не на шутку взволноваться».

В Москве и не подозревали, что в это время литовское военное командование было крайне обеспокоено предполагаемым нападением московитян на Витебск. В начале ноября великий гетман Г. Ходкевич информировал о такой опасности Ягеллона и Раду панов, указав, что для отражения нападения «…людей пенежных мало, войска земъского в готовости не будет». В своем обращении гетман просил государя и Раду панов о поддержке, предлагая в случае опасности собрать ополчение без предварительной рассылки уведомлений по поветам. Великий гетман знал о нахождении Букрябы в Москве, но судя по его предложениям, не верил в удачный исход его миссии и предпочитал готовиться к худшему. Однако Сигизмунд-Август не склонен был преувеличивать масштабы угрозы. Посоветовав усилить работу разведки, король предложил как можно быстрее заключить унию между Литвой и Польшей, а к проблемам обороны вернуться после объедения стран. Одновременно монарх согласился с предложением устроить засеки на дорогах от Полоцка до Суши и Туровли, блокировав тем самым замки московитян, и обещал обсудить вопрос о созыве «посполитого рушения» на очередном сейме в Воинове. Для усиления же защиты Вильно Ягеллон предлагал выставить дополнительные силы в Браславе и Друе. Как показали дальнейшие события, король адекватно оценивал сложившееся положение и прибегать к предлагаемым военным руководство чрезвычайным мерам не пришлось.

Тем временем заинтересованный многозначительными намеками Букрябы московский царь согласился на начало мирных переговоров и выдал «опасные грамоты» для великих литовских послов. В ответном послании Сигизмунду-Августу Иван IV заявил, что он, «…пограничным городом бояром своим и наместником и воеводам и всем воинским людем в твою землю брата нашего войною входити и городов и мест заседати и новых городов ставити не велел, докуды послы твои брата нашего у нас будуть». Более того, в ходе разговоров с Букрябой московские дипломаты ни разу не затронули болезненную для Кремля тему захвата Литвой замка Улла, что свидетельствовало о явном нежелании царя и его приближенных сорвать начавшийся мирный диалог с Вильно. 18 ноября 1568 г. гонец короля выехал на родину и 2 декабря благополучно пересек границу между Московским и Литовским государствами. Мир с Московией на время проведения Люблинского сейма, открытие которого было назначено на 23 декабря 1568 г. был обеспечен.

* * *

Охарактеризовав ситуацию, складывавшуюся к 1569 г. между Великим княжеством Литовским и Московским царство, обратим внимание на положение в других государствах, которые граничили или имели конфликтные взаимоотношения с подвластными Ягеллону странами. Прежде всего, речь пойдет о Венгрии, а точнее о деливших ее территорию Священной Римской империи и Османской империи. Внимательные читатели видимо уже заметили, что сосредоточившись на описании подготовки к унии между Великим княжеством Литовским и Польским королевством и перипетиях Ливонской войны, мы несколько отступили от событий в Венгрии, ставшей ареной столкновений двух империй. Объясняется это тем, что за десятилетие, прошедшее с момента провозглашения племянника последнего Ягеллона Яна-Сигизмунда правителем Трансильванского княжества, существенных изменений в противоборстве между Веной и Стамбулом на венгерском театре военных действий не произошло. Не изменилась ситуация и после того, как в 1564 г. императора Фердинанда I на троне Священной Римской империи сменил его сын Максимилиан II. Австрийцам не удалось отбить у турок ни одной крупной венгерской крепости, и османы по-прежнему имели возможность атаковать с контролируемой ими территории столицу противника. В случае войны между империями Трансильванское княжество, как вассал Стамбула выступало на стороне османов.

Именно так и произошло летом 1566 г., когда султан Сулейман начал свою седьмую по счету венгерскую кампанию. В ходе боев возглавлявший одну из турецких группировок Ян-Сигизмунд нанес удар по северной Венгрии с востока. Другая часть османского войска под командованием вице-визиря Пертава-паши после шестинедельной осады овладела замком Дьюла в долине реки Кереш. В августе основные силы турецкой армии во главе с самим султаном осадили расположенную по пути на Вену крепость Сигетвар. По словам Л. Контлера, защитники крепости «…под командованием Миклоша Зриньи — дворянина хорватского происхождения, чьи дед, дядя и брат погибли в битвах против турок, — более месяца удерживали крепость, пока она не превратилась под огнем артиллерии в один большой костер. Но и тут оборонявшиеся не сдались. Они бросились из крепости в атаку и погибли почти все до единого». Тем временем император Максимилиан II сумел собрать значительные силы, которые отбили у османов несколько мелких замков и, встав лагерем неподалеку от Дьера, перекрыли противнику подходы к своей столице. Но нападения на Вену не последовало, так как в один из последних дней осады Сигетвара ночью 5 сентября 1566 г. в своем шатре скончался 71-летний султан Сулейман I Великолепный. Оставшиеся без своего повелителя турецкие войска удовлетворились захваченными к тому времени крепостями и задолго до наступления распутицы и холодов отступили.

На трон Османской империи вступил сын Сулеймана и Роксоланы Селим И. Известно, что Роксолана родила султану трех сыновей: Селима, Баязида, Джехангира, а также дочь Михримах. По установленному порядку сыновья Роксоланы не являлись наследниками престола, так как это право принадлежало первенцу Сулеймана Мустафе, матерью которого была грузинская красавица Гюльбахар. Такое препятствие не остановило Роксолану и она стала настойчиво бороться за то, чтобы наследником османского трона стал один из ее сыновей. Для начала из султанского дворца по ее требованию была удалена Гюльбахар, и Сулейман доверил Роксолане воспитание своего первенца. Затем, используя разного рода интриги, Роксолана стала стараться опорочить пользовавшегося большой популярностью в войсках Мустафу. В конце концов, с помощью клеветы и наговоров ей удалось убедить Сулеймана, что Мустафа хочет свергнуть его с престола и в 1553 г. султан приказал тайно задушить своего старшего сына. Наследником престола стал сын торжествовавшей Роксоланы Селим. Правда, самой Роксолане не суждено было увидеть сына на троне Османской империи, так как в 1561 г. она умерла. Не стал великим правителем и Селим, получивший трон благодаря интригам своей матери. По отзывам историков, сын Роксоланы обнаружил неспособность к большой политике и государственными делами в годы его правления руководил великий визирь. А сам Селим, в отличие от своего отца, получившего много восхвалявших его прозваний, вошел в историю с красноречивым прозвищем «Пьяница».

Относительно же противоборства османов со Священной Римской империей отметим, что 17 февраля 1568 г. между императором Максимилианом II и султаном Селимом II был подписан так называемый второй Адрианопольский мирный договор. Этот договор признал турецкие завоевания 1552 и 1566 гг. и, зафиксировав сложившееся положение, действовал в течение последующей четверти века. Контлер пишет, что «грабительские набеги, рейды и местные стычки, которые иногда имели следствием переход отдельных мелких укрепленных пунктов из рук в руки, не рассматривались в качестве нарушения договора и не приводили к изменению баланса сил. Два года спустя с помощью еще одного договора, наконец, был установлен status quo между всеми частями прежде единого Венгерского королевства». Машина турецкой экспансии, неумолимо продвигавшаяся вглубь Европы на протяжении двух последних столетий, остановилась. Но мощь Османской империи не была сломлена и Польше и Литве еще долгое время придется с этим считаться.

Кардинальные династические изменения произошли в 1568 г. в Шведском королевстве, претендовавшем вместе с другими прибалтийскими странами на часть «Ливонского наследства». Правивший с 1560 г. король Эрик XIV отличался крайней подозрительностью и жестокостью. За годы его правления было вынесено более 300 смертных приговоров. Конечно, в сравнении с бесчисленными без суда и следствия казнями, совершенными по приказу московского царя Ивана Грозного это было не так уж и много. Но в отличие от московитян, безропотно переносивших зверства своего повелителя, потомки суровых викингов не стали терпеть тирана. Шведский парламент восстал против Эрика, его объявили душевнобольным, приговорили к пожизненному заточению, а через девять лет отравили. Королем Швеции, под именем Иоанна III стал его брат Юхан, проведший по воле Эрика несколько лет под арестом вместе со своей женой Екатериной Ягеллонкой, сестрой Сигизмунда-Августа. Такие изменения обусловили резкий поворот во внешней политике Швеции. Прежде всего, значительно ухудшились отношения между Стокгольмом и Москвой. Как мы помним, в свое время Иван IV настойчиво добивался руки Екатерины, но Ягеллон предпочел выдать сестру за Юхана. Однако московский правитель счел себя оскорбленным тем, что «его невеста», которую ему никто не обещал, стала женой другого и настойчиво требовал от Эрика XIV выдать Екатерину. Какую участь готовил царь Ягеллонке в случае ее отправки в Москву остается только догадываться. К 1568 г. Эрик, обоснованно опасавшийся за свою жизнь и даже просивший царских послов тайно забрать его в Московию, по сведениям М. Хельмана, «…наполовину уже дал согласие на выдачу невестки царю, но вскоре был свергнут, и на трон взошел Юхан. Та свойственная царю ожесточенная настойчивость, с которой он настаивал на выдаче Катарины, почти бросила польско-литовское государство и Швецию в объятия друг друга». Иоанн III не мог простить Ивану Грозному домогательств его жены и похоронил надежды царя на тройственный англо-шведско-московский союз. У Литвы и Польши появились основания рассчитывать на дружественную позицию Шведского королевства.

Для завершения характеристики внешнеполитического положения Великого княжества Литовского и Польского королевства в конце 1560-х гг. остается добавить, что их отношения с Крымским ханством существенных изменений не претерпели. Хан Девлет-Гирей считался союзником Ягеллона и исправно получал от него «поминки». Это избавляло Польшу и Литву от большой войны с ханством, но совершенно не защищало население юго-западной Руси от набегов татар, совершаемых в «индивидуальном» порядке. Из изменений на самом полуострове следует упомянуть, что в 1568 г. турецкие владения в Крыму получили статус бейлербейлика — одного из 34 бейлербейликов, на которые делалась Османская империя. В том же году молдавский господарь Богдан IV разрешил полякам расположить в Хотынской крепости свой гарнизон, что свидетельствовало об улучшении отношений Короны с этим вассалом Стамбула. Таким образом, накануне Люблинского сейма по всему периметру границ будущего единого польско-литовского государства обстановка была относительно спокойной и прогнозируемой.

9 декабря 1568 г. в Воинове на Подляшье в присутствии короля Сигизмунда II Августа собрался последний в истории Великого княжества Литовского вальный сейм. Отправляясь на сейм, литовская шляхта надеялась, что союз с Польским королевством позволит быстро завершить войну с Московией, прекратит изнурительные сборы «посполитого рушенья» и непосильные выплаты в казну. В тоже время члены Рады панов, пользуясь тем, что модель объединения с Польшей так и не была окончательно определена, по-прежнему стремились получить гарантии сохранения суверенитета своего государства. Под их давлением, стараясь не допустить срыва объединительного сейма, Сигизмунд-Август был вынужден подписать 21 декабря в Воинове привилей, в котором обещал сохранить Литовское государство, заботиться об его интересах, и ни в чем не нарушать его «прав и вольностей». Кроме того, монарх обязался нигде не упоминать о подчиненности Великого княжества Короне, считать совместные с поляками решения вступившими в силу только после приложения государственной печати Литвы, и обеспечить свободное возвращение литовских представителей в случае если уния не будет подписана. По оценке Гудавичюса «…Воиновский привилей фактически отменил Варшавскую рецессию и акт Сигизмунда-Августа, по которому он отказывался от своих вотчинных прав на Литву в пользу польской короны. Отправляясь на решающие переговоры об унии, литовская делегация получила от общего монарха правовую гарантию, исключавшую любые двусмысленности». В таком настроении литовские делегаты и отправились на объединительный сейм в Люблин, при этом мало кто из них понимал, что основная борьба за сохранение независимости их державы еще впереди.