Глава LIII. Реформы 1565–1566 гг.

3 января 1565 г. на подданных Московии помимо войны и связанных с ней тягот обрушилась еще одна, невиданная ранее беда. В тот день Иван IV направил послание Московскому митрополиту, в котором обвинил бояр, детей боярских и приказных людей в многочисленных «изменах» и нанесении убытков «государьству его», а церковных иерархов в заступничестве за тех, кого он хотел «понаказати». Особая грамота была адресована посадскому населению Москвы, в которой Иван, стремясь заручиться поддержкой простых людей, писал, что «…гневу на них и опалы никоторые нет». Эти документы и стали началом трагического периода в истории Московского государства, получившего название «опричнина». Позор поражения на Улле и даже ничтожный по сравнению с полоцкой победой успех при захвате Озерища показывали, что наступательный потенциал Московии был исчерпан. Для продолжения столь много обещавшей войны за Ливонию Ивану Грозному требовалось выжать из своей истощенной страны новые ресурсы или, перефразируя слова классика «вздернуть ее на дыбы». Средством такого перенапряжения сил Московского царства и стала опричнина, являвшаяся по существу системой государственного террора, направленного не против отдельных «изменников», а против всего населения страны. В сочетании с Ливонской войной эта система, которую многие российские историки склонны почему-то рассматривать как способ борьбы с якобы еще существовавшей боярской оппозицией, окончательно подорвет силы Московии. Вместо «на дыбы» получится «на дыбу» и в короткой исторической перспективе Московское государство придет к гибели правившей ветви династии Рюриковичей, а затем к Смутному времени и иностранной интервенции.

Мы не будем описывать весь комплекс сопровождаемых глумливыми церковными обрядами мер, с помощью которых Иван и его «черная гвардия» добились столь «выдающихся» результатов. На историческую судьбу украинского народа, избавленного от этого кровавого безумия, система изобретенного в Московии тотального насилия влияния не оказала и интереса для нашего повествования не представляет. Отметим только, что было бы несправедливым полагать, что указанная система была навязана населению Московского царства против его воли. В том-то и состоит парадокс московской самодержавной власти и управляемого ею народа, что всякий раз, когда очередной «спаситель отечества» затевает новый человеконенавистнический эксперимент над своими холопами, он непременно нуждается во всеобщем одобрении с их стороны и получает (!) его. Вот и в 1565 г., как сообщают А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич участники собрания, на котором обсуждались послания царя, просили Ивана, чтобы он «…своими государьствы владел и правил, якоже годно ему». Обвиненные в вымышленных изменах бояре «…признавали за царем полное право казнить и миловать «лиходеев». Гости, купцы и жители посадов просили, чтобы государь, оставшись у кормила власти, «наипаче же рук сильных избавлял», и выражали готовность сами уничтожить — «потребить» изменников. Челобитная от москвичей содержала просьбу править страной, «как ему, государю, годно», предавать казни «изменников и лиходеев». Отныне самодержавная власть царя становилась как бы добровольно принятой населением столицы. Это было важным фактором установления неограниченной диктатуры».

Применительно же к предмету нашего повествования укажем, что организационная перестройка, вызванная введением опричнины, растянулась в Московии на целый год. Соответственно 1565 г. не был отмечен повышенной активностью царских войск на фронтах Ливонской войны. Литовская сторона старалась извлечь выгоду из пассивности противника, но, не имея достаточно сил, проводила отдельные, локальные операции. В установленный срок «посполитое рушение» не собралось, а потому главной силой, проводившей те или иные военные акции, стали наемные формирования. Одной из самых заметных операций весны 1565 г. был рейд польских кавалеристов по псковским территориям, разбивших вышедший из Великих Лук отряд И. Шуйского. Поляки пытались преследовать отступившего противника, но не догнали и, опустошив всю юго-западную часть Псковщины, «…полону много вывели, и помесщиковы и христианьские дворы жгли, церквей не жгли». Другое польское формирование под командованием ротмистра С. Тиковского сожгло предместья Смоленска и разбило отряд московитян, попытавшийся померяться с наемниками силами в открытом бою. Затем польские конники повернули в сторону Северской земли и опустошили там немало волостей. Удачное нападение на Почеп совершил упоминавшийся Ф. Кмита. Предав город огню, его отряд затем сжег окрестности Стародуба. Кроме того, совместно с киевским воеводой В.-К. Острожским Кмита совершил поход в район Чернигова, но цели штурмовать город у них не было, и литовские державцы ограничились проведением рейда по тылам врага. Активные действия предпринимала совместно с наемниками и витебская шляхта во главе с местным воеводой С. Пацем.

В это же время успешную боевую акцию в глубине территории противника провели князья Б. Корецкий и А. Курбский. По некоторым сведениям их 4-х тысячный отряд благодаря хорошему знанию местности Курбским сумел занять выгодную позицию и вынудил московитян двигаться по узкой дороге среди болот. Согласно победной реляции Курбского, очевидно изрядно преувеличенной, в завязавшемся бою литовцам удалось уничтожить до 12 000 и взять в плен до 1 500 воинов противника. Затем, развивая успех, литовский отряд разорил прилегающие к Великим Лукам обширные территории, взял много пленных и скота. Окрыленный результатом Курбский даже просил короля Сигизмунда-Августа дать ему 80-тысячную армию, с помощью которой он вызывался овладеть Москвой. В случае если в отношении князя Андрея еще сохранялось в Литве некоторое недоверие, Курбский предлагал приковать себя к телеге, с которой он мог бы командовать войсками, а ехавшая рядом охрана могла бы его застрелить при малейшем подозрении в измене. Но литовско-польский монарх такой армией не располагал, и эффективность руководства войсками закованным в кандалы командующим осталась не проверенной. Сам Курбский к тому времени вполне ассимилировался в среде литовских магнатов и, судя по сохранившимся документам многочисленных судебных процессов, был далеко не самым мирным землевладельцем: воевал с соседями и захватывал силой у них имения, бранился «непристойными московскими словами». Сурово обращался князь Андрей и со своими подданными и не исполнял королевских предписаний, если считал, что они противоречат его интересам.

На ливонском театре военных действий заметным событием стало вытеснение поляками в апреле 1565 г. шведов из Пернова (Пярну). Опасаясь, что следующей целью войск короля может стать Дерпт, царь Иван, обвинив тамошних жителей в тайных сношениях с бывшим магистром Ордена, велел вывести из города все немецкое население и сослать их во Владимир-на-Клязьме, Углич, Кострому и Нижний Новгород. С момента завоевания Дерпта московитянами это была уже вторая и, несомненно, более массовая депортация этнических немцев. По сведениям Л. А. Арбузова царскому приказу о высылке «…должны были все повиноваться: старые и молодые, мужчины и женщины, больные и здоровые, даже умирающие». В Московии сосланных жителей Ливонии поручили заботам пастора Веттермана, которому Иван IV велел также разобрать свою легендарную, исчезнувшую впоследствии библиотеку. По сведениям историков в библиотеке московского правителя хранилось множество ценных и редких книг, привезенных в свое время царицей Софией из Италии. Но доступ к этому интеллектуальному богатству, изложенному на европейских языках, был закрыт, и оно лежало в Москве мертвым грузом в не разобранном состоянии.

На активизацию действий королевских войск московские воеводы из прифронтовых городов время от времени отвечали локальными ударами. В июне смоленский воевода П. Морозов разбил отряд козаков С. Вирюли, в том же месяце московитяне нанесли поражение отряду из Мстиславля, насчитывавшему до 1 200 человек. Но в целом, по мнению А. Н. Янушкевича, боевые действия 1565 г. не были значительными по своим результатам, а представляли собой типичные набеги с целью грабежей и опустошений. На интенсивность боевых действий влияла и эпидемия чумы (по другим данным сыпного тифа), вспыхнувшая на Новгородчине, Полотчине и Смоленщине. Районы, откуда поступали известия о заболеваниях, становились запретными для обеих воюющих сторон. К осени эпидемия распространилась и в прилегающих к московской границе литовских землях, что дополнительно снизило и без того невысокую интенсивность боев.

Несмотря на достигнутые польскими наемниками успехи руководство Великого княжества по-прежнему относилось к оценке их действий довольно скептически. Причина негативного отношения к союзникам со стороны правящих кругов Вильно, особенно отчетливо демонстрируемое Радзивиллами, крылась в том, что успехи поляков на поле боя ослабляли позиции литовцев на переговорах об условиях унии. Имели место и самовольные действия поляков на линии фронта. Известно, что Я. Ходкевич был сильно обеспокоен тем фактом, что польские роты совершили рейд по Псковщине без согласования с литовским командованием. Недоброжелательное отношение к польским наемникам испытывала и шляхта, а также другие слои населения Великого княжества, недовольные тем, как союзники вели себя на литовской территории. В 1565 г. в связи с намерением Сигизмунда-Августа нанести сокрушительные удары Московии, численность польского наемного войска достигла максимума, в его составе только конных воинов насчитывалось от 7 000 до 7 200 человек. Такая польская группировка являлась необходимым элементом в системе обороны, которым Литва не располагала из-за слабости внутренних ресурсов. Однако для внутренних регионов Великого княжества проход поляков к линии фронта и их расквартирование становились сущим бедствием. Военные забирали у населения продовольствие, особенно зерно, в ряде случаев отбирали у крестьян деньги. Не останавливались наемники и перед убийством тех, кто не желал отдавать им свое добро. Согласно проведенной королевскими комиссарами проверке, только несколько рот польских наемников нанесли ущерб на 646 злотых — значительную по тем временам сумму.

Власти Литвы хорошо знали о фактах произвола со стороны поляков, но понимая, что часть ответственности за бесчинства наемников лежит и на них, не спешили с мерами реагирования. Прибывшие на помощь Великому княжеству польские воины сталкивались с теми же проблемами, что и литовские наемники — хронической нехваткой продовольствия и задержкой выплат. Не имея средств на содержание себя и своих лошадей, поляки не раз угрожали покинуть службу, а чаще всего просто отбирали необходимое у местного населения. Объясняя причины столь бесцеремонного поведения своих земляков, ротмистр Тиковский прямо заявил Сигизмунду-Августу, что «…в других краях рыцарские люди, совсем немного отслужив, получают хорошее, значительное вознаграждение, строят дома, покупают земли и обогащаются. А они (польские воины в Литве — А. Р.), находясь на службе Его Королевской Милости немалое время, не получая жалованья, совсем обнищали и разделись догола, потеряв свое имущество». Справедливость требований наемников нельзя было не признать и литовские власти не спешили привлекать виновных в грабежах и насилиях солдат к ответственности. Для правительства Литвы положение усугублялось еще и тем, что польский контингент в значительной мере содержался за счет Короны и в случае отказа от его услуг Вильно не нашло бы средств для приглашения других наемных формирований. Таким образом, ни монарх, ни другие литовские власти не были заинтересованы в судебном преследовании бесчинствующих наемников и, «понимая тяготы военной службы» стремились уладить возникавшие конфликты полумерами, не слишком заботясь о возмещении ущерба пострадавшему населению.

Отсутствие действенного реагирования на действия жолнеров со стороны правительства только ухудшало ситуацию. Опустошение западных регионов Великого княжества наемными формированиями приняло угрожающие масштабы и сеймы Польши и Литвы были вынуждены рассмотреть эту проблему на своих заседаниях. Коронным сеймом в Петрокове были назначены и направлены специальные ревизоры, которым поручалось выяснить размер причиненного жолнерами ущерба, фиксировать случаи завладения наемниками «живностей вшеляких, так людских, яко и конских без заплаты», а также участия солдат «…в забранью речей и маетностей домовых, которых кольвек в боех, наездах и кгвалтех домовых и белых голов и в забийствах, и в которых кольве утискох и обтяжъливостях людских». Одновременно было дано согласие на выделение денег для выплат наемникам. На этом же сейме польская шляхта, не забывавшая извлекать выгоду из трудностей своего монарха, добилась освобождения от вывозной пошлины на земледельческие продукты и ввозной на иностранные товары. Тем самым, по оценке Вл. Грабеньского шляхта облегчила себе сбыт собственных продуктов и приобретение иностранных товаров, подрывая польское мещанство и уничтожая промышленность своей страны. Кроме того сейм принял постановление, в котором вновь подчеркивалась необходимость соблюдения купцами установленных правил торговли и привилегий городов со складским правом, в том числе запрет иностранным негоциантам в Польше перепродавать товары друг другу. Вопрос об унии с Литвой не рассматривался из-за неприбытия литовцев, сославшихся на военную угрозу со стороны Московии.

* * *

В 1565 г. королю Сигизмунду-Августу пришлось в очередной раз защищать свою личную жизнь от вмешательства германского императора. В Краков прибыл императорской посол Дудит основной целью которого было примирить Ягеллона с Екатериной Австрийской. Габсбурги были всерьез обеспокоены тем обстоятельством, что Польша, в сейме которой заправляли протестанты, в скором будущем должна была объединиться с преимущественно православной Литвой, что могло вывести обе страны за пределы католического мира. Восстановление хороших отношений между Сигизмундом-Августом и Екатериной давало возможность правившему в то время императору Максимилиану II влиять на решение проблемы преемственности власти в Польше и Литве после смерти бездетного Ягеллона в выгодную для себя сторону. Однако Сигизмунд-Август остался непреклонным, и на предложение Дудита восстановить семейную жизнь с королевой ответил: «Piu tosto morte» («Лучше смерть»). Но и разводиться с Екатериной Ягеллон по-прежнему не намеревался, что давало ему возможность удерживать Габсбургов от недружественных действий в отношении Кракова и Вильно.

Казалось, что Сигизмунд-Август, чье состояние здоровья постепенно ухудшалось, не слишком-то обеспокоен тем, каким образом будет решен вопрос о его престолонаследнике. Однако Ягеллон был убежден, что проблема стабильности власти в Польше и Литве может быть успешно решена путем выборности монарха после объединения двух стран в единое государство. По этой причине он с одной стороны не позволял различного рода монархическим интригам покрывать принцип выборности короля, а с другой последовательно проводил курс на заключение новой унии между Короной и Великим княжеством. Правда, стремление Сигизмунда-Августа ускорять процесс сближения двух стран сдерживалось пассивным, но достаточно твердым сопротивлением Н. Радзивилла Черного, благодаря интеллекту и влиятельности которого Литва до поры до времени успешно противостояла не всегда продуманным действиям монарха. При этом литовский канцлер, стесненный в выборе средств из-за необходимости соблюдения внешнего приличия по отношению к государю, зачастую прибегал к весьма оригинальным способам защиты. Известно, что в 1565 г. он распорядился выпустить трехгрошевики с надписью «Сущий на небесах посмеется над ними». По мнению Э. Гудавичюса, под теми над кем должен был посмеяться Господь, понимались поляки, а сами монеты со столь необычной надписью были еще одним ответом Радзивилла на оскорбительный памфлет С. Ореховского «Пятиугольник»[39]. В тот год Литва выпустила в оборот еще несколько монет различного достоинства: двухгрошевик, полуталер, талер, что свидетельствовало о развитии товарно-денежных отношений в стране. Но появление трехгрошевиков с указанной надписью имело явно политический подтекст, и разозленный Сигизмунд-Август приказал остановить эмиссию сатирических монет.

Противостояние двух самых могущественных людей в литовской политике без сомнения продолжалось бы и дальше, но в том же 1565 г. судьба разрешила этот затянувшийся конфликт радикальным способом. В ночь с 28 на 29 мая в Вильно от тяжелой болезни (предположительно рака) скончался едва достигший пятидесятилетнего рубежа канцлер Великого княжества Литовского Николай Христофор Радзивилл. Его смерть нанесла серьезный удар по позициям сторонников сохранения суверенитета Литовской державы. Личности равной покойному канцлеру в интеллектуальном отношении и пользовавшейся столь же высоким авторитетом среди магнатов Великого княжества не оказалось. В свою очередь король, избавленный от противостояния с Радзивиллом Черным и получивший деньги от коронного сейма, резко активизировал свою деятельность и даже высказывал намерение выехать в военный лагерь. По словам Гудавичюса, «…последний Ягеллон внезапно очнулся и с энергией, характерной для его отца, взялся за дела, столь необходимые Литве. В июне 1565 г. он прибыл в Великое княжество. Стали укрепляться замки, пополняться их запасы. Из Польши было доставлено много пушек. На море успешно действовали данцигские каперы, расстроившие русскую торговлю через порт Нарву».

Было издано распоряжение Сигизмунда-Августа, в котором король приглашал на военную службу ремесленников, путных бояр, крестьян, и предписывал, с каким вооружением должны были являться представители указанных непривилегированных сословий. Данное распоряжение стало новым шагом в реализации намерений литовских властей возложить обязанность военной службы не только на шляхту, но и на всех свободных людей. При этом средневековый принцип формирования войска с помощью многоуровневой системы подчинения «синьор — вассал», постепенно заменялся системой обязательств по линии «монарх — подданный». Не забыли и о «посполитом рушении», сбор которого был назначен в начале лета под Раковом. Предполагалось, что войско возглавит сам король, что придало энтузиазма правящей элите и шляхте Литвы. Но упомянутая эпидемия чумы, извечные проблемы со сбором ополчения, и последовавший вскоре отказ Сигизмунда-Августа от руководства войсками, погасили патриотический запал и «посполитое рушение» так и не собралось.

Результатом военных приготовлений того года стал только «попис» воинов, прибывших в лагерь ополченцев в течение июля-октября 1565 г., наглядно проиллюстрировавший как много надежд связывала литовская знать с приездом своего государя. По подсчетам Янушкевича основная масса шляхты (68 %) прибыла в первый месяц сбора, но после того, как стало известно, что король не сдержал своего обещания возглавить войско, явка упала до 5 %. Земские отряды, самым многочисленным из которых была хоругвь Тракайского воеводства и Подляшья (57,5 % всех ополченцев), составляли половину войска, а вторая его часть была представлена надворными отрядами магнатов и панов. Но в целом перепись «посполитого рушенья» 1565 г. зафиксировала чрезвычайно низкую активность шляхты, что помимо причин экономического характера объяснялось еще и тем, что благородное сословие, следуя примеру своего государя, не желало являться в военный лагерь.

Великий литовский князь и король Польши Сигизмунд II Август. Портрет работы Марчелло Бачиарелли

Срыв сбора «посполитого рушения» и отсутствие в литовской казне средств на выплаты наемникам создавали серьезную угрозу в случае нападения московитян на Литву или Ливонию. Требовалось найти неординарный выход из опасной ситуации, и Ягеллон обратился к членам Рады панов с предложением выставить на следующее полугодие наемные роты общей численностью четыре тысячи человек за свой счет. Король гарантировал магнатам возмещение затрат из налогов, которые должен был одобрить ближайший сейм и заявил, что они имеют право распустить отряды, если на третий квартал солдаты не получат плату вперед из расчета 5 коп литовских грошей на человека. Одним из первых на просьбу государя откликнулся жемайтский староста Ян Ходкевич, выставив в ноябре того же года огромный отряд из 1 200 всадников. По мнению Янушкевича такая инициатива Ходкевича «…была вызвана не только желанием завоевать симпатии Сигизмунда Августа, но и пониманием общей кризисной ситуации в военно-оборонительной сфере. Взгляды Сигизмунда Августа и молодого магната на наемное войско как эффективное средство при организации обороны страны совпадали». Кроме того, своим поступком жемайтский староста старался показать, что нужно вербовать не отдельные роты, а большие отряды, которые служили бы реальной альтернативой закоснелому земскому ополчению. Такой подход свидетельствовал о гибкости и прагматичности Я. Ходкевича, так как именно «посполитое рушенье» являлось одной из фундаментальных основ шляхетской демократии, сторонником которой он выступал. Примеру жемайтского старосты последовало еще 16 магнатов, но ни один из них не решился на такие же большие затраты по найму воинов. В общей сложности удалось привлечь около трех с половиной тысяч человек, с помощью которых и были прикрыты наиболее опасные участки границы с Московией.

* * *

После того, как стало ясно, что планы короля о масштабном наступлении не будут реализованы, Рада панов выступила с инициативой о возобновлении дипломатических контактов с Московией. В августе к царю был отправлен гонец с просьбой прислать охранные грамоты для великих литовских послов. Кроме того, не забывая о предыдущих неудачных попытках договориться с Москвой, литовские власти созвали в Вильно сейм для рассмотрения вопросов укрепления обороны и выполнения обязательств, принятых в ходе переговоров об унии с Польским королевством. Непосредственными инициаторами проведения сейма выступили Я. Ходкевич, В.-К. Острожский, М. Шемет и другие известные лица, которые помимо решения названных проблем были озабочены распределением остававшихся свободными после смерти Н. Радзивилла Черного должностей канцлера, виленского воеводы и земского маршалка. Вряд ли инициаторы сейма рассчитывали сами занять наивысшие посты канцлера и столичного воеводы, но назначение на эти должности более влиятельных особ открывало перспективы карьерного роста и для урядовцев более низкого уровня. А для Яна Ходкевича обсуждение на сейме вопроса о замещении высших государственных должностей было еще одним способом борьбы с кулуарными олигархическими методами управления и замены их на шляхетско-демократические.

Из-за провала попытки собрать «посполитое рушение» одним из главных вопросов Виленского сейма 1565–1566 гг. стал вопрос о том, какими силами и за какие средства оборонять страну от нападений Московии. Непомерные военные расходы в сочетании с неурожаем, эпидемией чумы, потерями населения от прохода и постоя наемников вызвали в Литве настоящий экономический кризис. По сведениям Янушкевича, в сравнении с 1563 г. поступления от налогов снизились на 25 %, баланс казны постоянно имел отрицательное значение, а разница между ее доходами и расходами достигла наибольшего размера. Сбор серебщины в 1565 г. стал рекордно низким — 51 851 копа грошей или 30 % от всего бюджета страны, взыскать накопившиеся недоимки было невозможно, и сейм отказался от попыток собрать полностью данный налог за 1564 г. В связи с тяжелым положением шляхта также просила не применять норму Статута о конфискации имений у тех, кто не явился на военную службу, предлагая взамен налагать на виновных штраф в сумме 5 коп грошей за конного воина. Поднимался вопрос и о злоупотреблениях урядников на местах, присваивавших собранные налоги, и о бесчинствах польских наемников, которые «…немалую шкоду и сказу именьям поделали и як збожъе, так и инъшие живности без заплаты брали». Волынские шляхтичи жаловались, что из их имений к крупным землевладельцам перебежало множество крестьян, поэтому они не имеют возможности выполнять земскую службу и платить налоги в установленном размере. Кроме того скупившие на Волыни большое количество земли князья и паны не несут с них военную повинность, в результате количество выставляемых волынянами хоругвей сократилось с четырех до одной. В связи с этим вносилось предложение о проведении ревизии всех без исключения владений «на земском праве», в том числе и церковных для определения точных размеров службы, поскольку данные переписи 1528 г. давно устарели.

Недовольство сеймовых послов постоянно усиливавшейся налоговой нагрузкой вызвало резкую ответную реакцию короля. Сигизмунд-Август напомнил сейму о значительных расходах монаршего домена на войну и предложил компенсировать часть затрат за счет земских налогов. Кроме того, монарх решительно отказал в просьбе не взимать на реках «мыт никоторых не повинных», поскольку такая пошлина была предусмотрена в «статуте земском». В отношении же незаконных действий крупных землевладельцев Ягеллон заявил, что проводить новую перепись владений в военное время невозможно. Взамен Сигизмунд-Август порекомендовал волынянам составить реестр нарушений и передать его великому гетману. Из-за отсутствия реальных рычагов воздействия на нарушителей этот совет короля фактически означал отказ от решения проблемы, что было на руку князьям и панам.

Состоявшееся на сейме обсуждение экономических проблем показало, что улучшить ситуацию с поступлением средств в казну в рамках действовавшего налогообложения невозможно и шляхта согласилась ввести новый поголовный налог. Платить этот налог должно было все население Великого княжества Литовского, кроме самой шляхты (платившей серебщину), священников и грудных детей. Таким решением сейм, безусловно, стремился привлечь к несению налогового бремени как можно большее число плательщиков, что частично освободило бы знать от чрезмерных выплат и увеличило доходы бюджета на содержание наемных войск. Уплатить новый налог надлежало до середины февраля 1566 г., а собранные средства сейм разрешил потратить на выплаты наемникам, в том числе и привлеченным за счет магнатов. Аналогичные меры в отношении своих владений принял и король, распорядившись «…тых пенезей (для наемников — А. Р.) на именьях наших смотрети». Изыскав, как предполагалось, достаточные источники для оплаты расходов на войну на следующий год, сейм постановил не взыскивать с шляхты третью часть серебщины за 1565 г.

Помимо обсуждения экономических проблем на Виленском сейме были сделаны очередные шаги по подготовке унии с Польшей, прежде всего в области сближения политико-правовых систем двух стран. Настаивая на необходимости скорейшего подписания нового союза, пишет Гудавичюс, «… южно-русинские представители и дворяне Подляшья потребовали созвать общий сейм с поляками: волынянам и мазовшанам было необходимо решить пограничные споры, а Киеву и Брацлаву — получить поддержку против крымских татар». Среди упомянутых Гудавичюсом представителей южных воеводств был и князь В.-К. Острожский, который принимал активное участие в работе сейма. Более того, подляшская шляхта, учитывая то обстоятельство, что польские сенаторы и члены Рады панов не могли договориться об условиях унии и тем самым затягивали ее подписание, внесли предложение о предоставлении Ягеллону, как «верховному и главному пану» обеих стран права принимать окончательное решение по спорным вопросам. Несомненно, тут сказывалось влияние аналогичного предложения польской стороны на Варшавском сейме 1563–1564 гг., однако представители Подляшья внесли в него некоторое дополнение. В своих выступлениях они подчеркивали, что «…никто другой не может и не будет приводить к согласию и выносить решение» по вопросам, касающимся объединения Великого княжества и Короны. Таким образом, делает вывод Янушкевич, подляшская шляхта высказывалась за то, чтобы отстранить членов Рады панов от решения актуальных политических задач и тем пришлось пойти на уступки. Известно, что Рада панов не стала возражать против требования русинов о проведении совместного с поляками сейма, но вместе с тем просила Сигизмунда-Августа, чтобы Варшавская рецессия не затронула «общественного блага» Литвы.

Как мы помним, согласно достигнутой в 1564 г. на Варшавском сейме договоренности Литва должна была реорганизовать свою административную и судебную системы по польскому образцу. В рамках этой договоренности в 1565 г. Сигизмунд-Август своим привилеем провозгласил создание системы выборных поветовых сеймиков, которые созывались для замещения вакансий в земских судах, а также для обсуждения повестки дня вальных сеймов и выработки инструкций для двух сеймовых послов, избираемых от каждого повета. Кроме того, по решению Виленского сейма в поветах в дополнение к действующим судам были созданы подкоморные суды «для справ граничних и земляных», т. е. для размежевания спорных земель. Подкоморный назначался государем и, как и другие земские урядники, выполнял свои функции пожизненно. Совершенствование судебной системы и создание поветовых сеймиков повлекло за собой уточнение административно-территориального раздела Литовского государства, что было осуществлено в течение 1565–1566 гг. и зафиксировано в так называемом «Описанье поветов Великого князства Литовского и врадников в них». Относительно украинских земель указанный акт отмечал, что Киевское воеводство делилось на два повета — Киевский и Мозырский, Волынское воеводство — на Луцкий, Владимирский и Кременецкий, Брацлавское воеводство имело один одноименный повет. В результате выполнения всех этих мероприятий административно-судебная система Великого княжества была максимально сближена с польской и устранены существовавшие институционные препятствия на пути объединения двух стран.

Интересно также отметить, что проведенные в 1565–1566 гг. реформы в Литовском государстве оказали непосредственное влияние на укрепление политических прав шляхты. Благодаря участию в работе сеймиков мелкая и средняя литовская знать поголовно втягивалась в политическую жизнь, а, следовательно, возрастало и ее значение в тогдашнем обществе. При этом, как указывает Н. Яковенко, основанием для участия в местной политико-административной жизни, для реализации права занимать местные должности, избирать и быть избранным в сословные (земские) органы самоуправления стало обладание «оселостью», то есть имением в пределах конкретного повета. Критерий оседлости был положен и в основу нового понятия социального престижа — «учтивое шляхетство». Употребляли его, как свидетельствуют многочисленные источники, для противопоставления безземельной шляхте, которую без оттенка презрительности называли «неоселым гультяйством», «голотой». Позитивный тип в самооценке шляхтича конца XVI в. — это «добре значный шляхтич, не голота», «шляхтич, в том повете добре оселый». Таким образом, проведенные в ходе подготовки к унии с Польским королевством преобразования способствовали дальнейшему расслоению литовского благородного сословия.

* * *

Реформы 1563–1565 гг., а также решение накопивших в экономике проблем, о которых неоднократно говорилось на литовских сеймах последних лет, требовали системного закрепления на уровне такого основополагающего закона Великого княжества, как Статут. Начатая в 1551 г. работа над поправками к Статуту, которой до своей смерти руководил канцлер Н. Радзивилл Черный, затягивалась из-за необходимости внесения все новых дополнений, в том числе и связанных с реформированием административной и судебной системы. Наконец все необходимые поправки к Статуту были подготовлены, и вместе с мерами по унификации политикоправовых систем Великого княжества и Польского королевства кодекс был одобрен Виленским сеймом 1565–1566 гг. Эта новая редакция, вступившая в силу с 26 января 1566 г. получила название Второй литовский статут, дополненное после Люблинской унии полуофициальным названием Волынский. Сохранив структуру разделов Статута 1529 г. новый кодекс был больше по объему (содержал 14 разделов вместо 13 и 367 артикулов вместо 283), лучше систематизирован и больше приближен к римскому праву. Но главное отличие Второго статута от его предшественника составляли те изменения, которые окончательно утвердили идею сословно-шляхетского государства и закрепляя господствующее положение «народа-шляхты», радикально преобразовали систему органов власти и управления Литовского государства.

Ранее, сообщая о принятии Первого литовского статута и основных актов, направленных на сближение политико-правовых систем Литвы и Польши (привилей 1563 г. об отмене ограничений для православных, Бельский привилей 1564 г. о передаче дел магнатов в общие выборные суды, Виленский привилей 1565 г. о создании регулярных поветовых сеймиков) мы достаточно подробно изложили содержание этих нормативных документов. Повторять все основные положения перечисленных актов только на том основании, что они нашли адекватное и органичное отражение в Статуте 1566 г. мы полагаем излишним и обратим внимание читателя лишь на некоторые моменты. Прежде всего укажем, что Второй статут, как и его предшественник неоднократно использовал в своем тексте словосочетание «речь постолитая», но как и прежде оно не означало названия страны, а употреблялось в значении «государство», «держава», «страна». В тоже время благодаря преобразованиям в правовой системе Литвы Рада панов превращалась в законодательный орган, с которым монарх обязан был согласовывать такой важнейший вопрос как объявление войны.

Территория Великого княжества делилась на воеводства: Виленское, Тракайское, Жямайтское (оно считалось староством), Полоцкое, Новогрудское, Витебское, Берестейское, Минское, Мстиславское, Подляшское, Волынское, Киевское и Брацлавское. Как и прежде руководили воеводствами воеводы, но они, как и каштеляны теперь появились во всех воеводствах. Воеводства делились на поветы, возглавляемые избираемыми шляхтой маршалками, входившими по должности в состав Рады панов. Судебная власть была представлена в поветах тремя категориями судов: земскими, замковыми и подкоморными. Земский суд был выборным, в его состав входили судья, подсудок (заместитель судьи) и писарь, которые собирались на три сессии в году и коллегиально разбирали большинство гражданских дел. Писарь земского суда исполнял также обязанности нотариуса. Процедура выборного земского судопроизводства излагалась в специальном, четвертом разделе Статута «О судьях и судах». Там же упоминались и подкоморные суды, которые, как мы уже отмечали, разрешали споры о границах земельных участков. Подкоморные наделялись правом выбирать себе в помощники коморников. В замковых судах, рассматривавших уголовные дела, судили воеводы, которые назначали своих наместников, а также судей и писарей. Разбирательства в замковых судах проходили ежемесячно.

Что касается положения благородного сословия Литвы, то Статут 1566 г. стал отражением дальнейшего развития процесса консолидации знати как на социальном уровне, что проявлялось в усилении различного рода льгот и привилегий, так и на ментальном уровне, выражавшемся в формировании обособленного типа сознания «народа-шляхты». К примеру, дополняя привилегии знати в вопросах торговли Второй статут ввел специальную статью об освобождении шляхты от уплаты пошлины при экспорте хлеба из собственных гумен и лесных товаров. Источники происхождения вывозимых товаров их владельцы или посланные ими «достойные доверия слуги» должны были подтверждать под присягой и платить лишь пошлину за подводы, на которых перевозили зерно на продажу. Была введена и сложная процедура проверок принадлежности товара шляхтичу, который отправлял его за границу. Кроме того шляхта получила право на свободное, не контролируемое властью отчуждение имений всех типов (полученных за выслугу, купленных, отчин) и признание права собственности на все земельные владения, которыми знать обладала со времен Казимира IV.

Одновременно кодекс ввел ряд норм, подчеркивавших привилегированное положение шляхты в сфере правосудия. В частности Статут предписывал не выдавать «людем простым» охранительных листов в спорах со шляхтой, расширял артикул о недопустимости возвышения «простых людей над шляхтою», карал «урезанем языка» простолюдина, безосновательно обвинившего шляхтича в нешляхетности и т. д. Устанавливал Статут и круг занятий, несовместимых с благородным званием и позорящих шляхетскую честь. Так, шляхтичи, которые, поселившись в городах, занялись бы торговлей или ремеслом («локтем мерили» или «руками робили») могли быть лишены своих сословных прав. Все эти нормы закона были направлены на окончательное обособление знати от людей «простого стану» и сведения к минимуму перемещений по социальной лестнице как вверх, для представителей низших сословий, так и в обратном направлении. В результате подобных законодательных изменении, сословная шляхетская администрация была окончательно отделена от закрепощенных крестьян, поветы от имений монарха, а вся государственная структура приспособлена к дворянскому повету. При этом территории воеводств и поветов были четко разграничены, а имевшиеся там должности строго регламентированы.

Подводя итог преобразованиям первой половины 1560-х гг. Гудавичюс пишет, что принимая Второй статут великий князь и паны пошли на уступки шляхте по разным мотивам, «…но структурно они чрезвычайно приблизили Великое княжество Литовское к Польскому королевству. Конечно, литовское дворянство, не прошедшее той политической школы, которую уже окончила польская шляхта, лишь начинало обучаться искусству пользования обретенными политическими правами. В свою очередь паны сумели приспособиться к поветской избирательной системе и стать лидерами дворянства. Поэтому административная реформа консолидировала все дворянское сословие». К аналогичному выводу приходит и Яковенко, отмечая, что Статут 1566 г. окончательно утвердил идею самоуправляющегося шляхетского государства, приближенного по типу основных политических структур к Польскому королевству. По сути, Второй статут на высоком уровне кодификационной техники закончил формирование Великого княжества Литовского как правового государства и завершил цикл реформ, которые предшествовали принятию самого Статута. Это обстоятельство понимала и политическая элита Литвы, которая считала, что ее страна, по выражению канцлера Николая Радзивилла Черного, в правовом отношении является «respublica bene ordinata» (хорошо упорядоченным государством).

Остается добавить, что Статут 1566 г., как и Первый литовский статут, был написан на русинском языке и переводился на польский язык и латынь. Рукописные копии Второго статута широко использовались в повседневной практике органов управления и судов Литвы, но сведения о том, был ли он в те времена напечатан, отсутствуют. Внутреннее делопроизводство в Великом княжестве по-прежнему велось на русинском языке, что подтверждалось специальной нормой Статута 1566 г.: «А писарь земский маеть поруску литерами и словы рускими вси листы, выписы и позвы писати, а не иншим языком и словы». Правда, сам Сигизмунд-Август, уделявший много внимания работе канцелярии и лично просматривавший документы, предпочитал использовать в повседневном общении и личной переписке итальянский язык, но это был далеко не единственный случай в мировой истории, когда государь и его подданные говорили на разных языках.

* * *

Еще во время работы Виленского сейма в ноябре 1565 г. из Москвы были доставлены запрошенные Радой панов охранные грамоты для литовских послов. Но боевые действия, справедливо названные Гудавичюсом «ленивой войной», к концу года приостановились сами собой, и занятые внутренними проблемами литовцы не стали спешить с отправкой посольства. Зима 1565–1566 гг. прошла относительно спокойно, что позволило руководству Великого княжества без помех завершить работу затянувшегося Виленского сейма. В марте последовали волновавшие элиту Литвы назначения на высшие государственные посты. Должности канцлера и Виленского воеводы король отдал Н. Радзивиллу Рыжему, а освободившийся пост великого гетмана — Григорию Ходкевичу. Внешне указанные перемещения выглядели вполне логичными и заслуженными, сохранявшими господствующее положение клана Радзивиллов и поддерживавших их магнатов. Но со временем выяснилось, что позиции Радзивиллов оказались ослабленными. В следующем году на должность польного гетмана Ягеллон назначил зятя Г. Ходкевича князя Романа Сангушко. Ряд других важных для обороны Великого княжества должностей тоже занимали родственники и близкие к Ходкевичам люди: витебский воевода С. Пац, оршанский староста Ф. Кмита, киевский каштелян П. Сапега. А поскольку в условиях войны реальная власть сосредоточилась в руках военачальников, такая ситуация означала, что всемогущие прежде Радзивиллы оказались отодвинуты от военных дел и потеряли часть рычагов воздействия на ситуацию в стране.

Кроме того король принял меры для ослабления позиций Радзивиллов и в политической сфере. Уже само назначение Николая Радзивилла на должности канцлера и Виленского воеводы можно расценивать как шаг в данном направлении. Радзивилл Рыжий явно уступал по своему авторитету и интеллектуальным способностям Радзивиллу Черному и вряд ли мог столь же успешно противодействовать намерениям монарха и стоявших за ним новых политических сил. Кроме того, в противовес Радзивиллу Сигизмунд-Август назначил маршалком дворным стремительно набиравшего политический вес Яна Ходкевича. Канцлер, безусловно, обладал более широкими полномочиями, чем маршалок дворный, но в компетенцию последнего входила одна очень важная прерогатива — маршалок председательствовал на вальных сеймах. Как опытный администратор Ягеллон хорошо понимал, что исход схватки с Радзивиллами на ближайшем сейме, на котором планировалось принять окончательные условия унии с Польшей, во многом зависит от того, кто будет руководить сеймовыми заседаниями. Место председателя должен был занять единомышленник короля, с помощью которого Сигизмунд-Август надеялся сломить сопротивление клана Радзивиллов. Выбор Ягеллона остановился на Яне Ходкевиче, чье назначение маршалком дворным, а его дяди Юрия Ходкевича тракайским каштеляном способствовало укреплению позиций рода Ходкевичей. В сочетании с другими перемещениями во власти это означало, что государь сделал ставку на Ходкевичей и, по словам Янушкевича, определил их главными исполнителями наиболее важных политических задач: организации обороны страны и осуществления шляхетско-демократических реформ.

Однако созванный 28 апреля 1566 г. в Берестье сейм показал, что Сигизмунд-Август не в полной мере оценил силу сопротивления литовской аристократии. Это был сейм нового состава, сформированный из выбранных на поветовых сеймиках послов. По замыслу Ягеллона послы, многие из которых получили наказы своей шляхты как можно быстрее решить вопрос об унии с Короной, должны были встать на его сторону и согласиться с направлением полномочной литовской делегации на общий с поляками сейм. Но осуществлению намерений монарха помешала позиция канцлера Н. Радзивилла и виленского епископа В. Протасевича, настаивавших на том, что вопрос о совместном «сеймовании» с поляками следует перенести на более позднее время. Председательствовавший на заседаниях Я. Ходкевич оказался в сложном положении. С одной стороны он не мог открыто отказать монарху в реализации его намерений, а с другой не желал вступать в острую конфронтацию с литовскими магнатами. Стремясь как-то сгладить ситуацию, Ходкевич пытался лавировать между двумя мощными политическими силами, однако найти приемлемый для всех компромисс так и не смог. По мнению историков, одной из скрытых причин двойственного поведения молодого политика стало то, что сам Ходкевич последовательно выступая за объединение с Короной, не разделял планов короля заключить унию на предлагаемых поляками условиях. В результате Радзивиллу и Протасевичу удалось заручиться решениями сейма, защищающими независимость Литвы. Было вновь заявлено, что уния не должна повредить общественному благу Великого княжества, что следует сохранить отдельные суды, законы и администрацию. На польский сейм были направлены представители Рады панов, к которым позднее присоединились три делегата от литовского сейма. Полномочий для обсуждения, а тем более подписания каких-либо соглашений указанная делегация не имела, что и предопределило перенос обсуждения условий унии с поляками на другое время. Сигизмунд-Август остался недоволен таким решением, но после напряженных дебатов и детального ознакомления с идеей сохранения государственности Великого княжества, согласился отложить обсуждение вопроса об унии до следующего литовского сейма.

Не оставил без внимания Берестейский сейм и вопросы обороны. Еще в марте, опасаясь нападения московитян, Ягеллон велел великому гетману Г. Ходкевичу собрать все наемные силы. Однако Литовское государство не выполнило свое обещание о выплатах «заслужоного» и наемные роты, ожидая окончания сроков службы, отказывались подчиняться. Многие нанятые магнатами за свой счет отряды были распущены, и тот же Я. Ходкевич сократил свою роту до 700 человек. В апреле, встревоженный усиливавшимися слухами о подготовке Москвой похода против Литвы, Сигизмунд-Август назначил сбор «посполитого рушения» на 9 июня 1566 г. в Друцке. Согласно новому Статуту такой сбор должен был одобрить вальный сейм, но как сообщает Янушкевич, король обошел это требование закона, сославшись на длительный характер войны и то, что от оперативного решения проблем обороны зависит жизнь шляхтичей, их семей и сохранность имущества. Но военные по-прежнему требовали денег, а поголовный налог вопреки ожиданиям собирался плохо. Не помогло и распоряжение государя собрать «без кождого мешканья» третий грош поголовщины в дополнение к основной ставке в два гроша с человека. Средств для расчета с наемниками не хватало, и в поисках дополнительных доходов сейм решил взыскать с евреев в срок до 8 сентября 1566 г. 6 тысяч коп грошей. На эту же дату был назначен и последний срок выплаты задолженности по налогам за 1563–1566 г.

Тем временем шляхта, которая на фоне трудностей с наемными войсками оставалась единственной силой способной отразить нападение московитян, продолжала демонстрировать свое пренебрежительное отношение к «посполитому рушению». В конце июня литовские власти отмечали, что шляхтичи «лениво ся на войну выправують». Еще через месяц великий гетман Г. Ходкевич сообщал, что «…обыватели того Великого Кназьства Литовского неборздо до мене у войско зъеждчаються». Очевидно, и сами власти были не слишком озабочены неявкой шляхты на службу, поскольку слухи о возможном нападении Московии пока не получали подтверждения. Кроме того в период работы Берестейского сейма в конце весны 1566 г. в Москву было направлено посольство в составе тракайского каштеляна Ю. Ходкевича, берестейского воеводы Ю. Тышкевича и писаря М. Гарабурды, что давало надежду на сохранение необъявленного перемирия по меньшей мере до окончания переговоров. Сопротивление литовской аристократии срывало планы короля по скорейшему заключению унии, и Сигизмунд-Август нуждался в передышке на фронтах для завершения начатых им преобразований.

* * *

Прибывшее в Москву на рубеже мая-июня 1566 г. литовское посольство имело полномочия на заключение «вечного» мира или перемирия и было готово идти на определенные уступки. При обсуждении мирных условий литвины впервые не стали упоминать Смоленск и требовали только возврата Полоцка и Озерищ. В Ливонии, по мнению послов, должно было сохраниться сложившееся status quo, при котором каждая из сторон контролировала то, чем фактически обладала. Одновременно посланцы короля предлагали «…поделите и вперед от неприятелей оберегати заодин» захваченные шведами ливонские земли и отпустить без выкупа взятых московитянами в Полоцке пленных. Настала очередь московской стороны изложить свои требования, но Иван IV изменил устоявшийся порядок переговоров. Являясь убежденным приверженцем самодержавных принципов управления, царь вдруг решил посоветоваться со своими «холопами» о том, стоит ли соглашаться с предложенными условиями мира или следует продолжать войну за его ливонскую «вотчину». Для этой цели в Москве было созвано многочисленное собрание представителей различных сословий, получившее в российской литературе по аналогии с более поздними подобными сборами название Земского собора. Однако думается, что такое название вряд ли может быть применено к проведенному Иваном Грозным в 1566 г. мероприятию. Действовавшие в другой период российской истории Земские соборы, как коллективный орган управления сословно-представительной монархии, действительно решали многие внутри и внешнеполитические проблемы Московии. А сборы 1566 г. имели совершенно иную, прикрытую иллюзией участия царских «холопов» в принятии важного государственного решения цель. Продолжение войны в условиях истощения ресурсов Московии требовало от царя дальнейшего усиления репрессий с целью выколачивания из населения недостающих средств. Несомненно, раскрутивший к тому времени всесокрушающий маховик опричнины Иван Грозный мог вполне обойтись при решении этой задачи без какого-либо «совета» со своими поданными. Но изуверская логика московского тирана требовала, чтобы население, которому предстояло пережить новые беды, непременно одобрило бы те «благодеяния», которые готовил им «царь-батюшка». Кроме того, публичное обсуждение одного из важнейших политических вопросов давало возможность выявить недовольных новыми порядками, если таковые еще не были обнаружены.

Очевидно, Иван Грозный хорошо знал и понимал свой народ, а потому собрание 1566 г. полностью оправдало его надежды. Бояре и дворяне, торговые люди и священники — все единодушно выступили за продолжение войны. По словам Соловьева, отвергая мирные предложения Литвы, участники сборов заявляли, что «…Ливонская земля от прародителей, от великого государя Ярослава Владимировича, принадлежит нашему государю», а потому у московского правителя «…перед королем правда великая». По сведениям А. А. Зимина особенно решительно были настроены помещики пограничных районов Великих Лук и Торопца, клявшиеся: «Мы, холопи его государевы, за одну десятину земли Полотцкого и Озерищского повету головы положим». Им вторили купцы, выражая готовность пожертвовать имуществом и головами, лишь бы «…государева рука везде была высока», а также духовенство полагавшее, что «…государю нашему от тех городов ливонских, которые король взял в обереганье, отступиться непригоже, а пригоже за них стоять». Достигнута была и другая цель проведенного царем действа. Как пишет тот же Зимин, многие участники собрания наивно полагали, «…что в качестве платы за согласие на продолжение войны можно потребовать ликвидации ненавистной опричнины. С подобной петицией обратилась группа дворян, возглавленная костромичом князем В. Ф. Рыбиным-Пронским. Итогом была новая волна репрессий. Были казнены В. Ф. Рыбин-Пронский и другие челобитчики, а Кострома в 1567 г. передана в государев удел. Остальные участники выступления были подвергнуты торговой казни (публичному телесному наказанию). Половина бояр, заседавших на соборе, в последующие годы сложила свои головы», предвосхитив тем самым судьбу участников проведенного в СССР в 1934 г. «Съезда победителей», столь же рьяно поддерживавших курс своего повелителя. А тем, кому посчастливилось уцелеть, приходилось выбирать между непредсказуемой «милостью» царя и эмиграцией в ту самую Литву, мирный договор с которой они решительно отвергли.

Кстати отметим, что репрессии и гонения распространялись не только на представителей знати Московии и имели не только политическую подоплеку. Насаждаемая царем и его окружением атмосфера страха и всеобщей подозрительности порождала мракобесие и отторгала все новое в различных сферах человеческой деятельности. Показательна в этом отношении судьба московских первопечатников Ивана Федорова и Петра Мстиславца. Как мы уже отмечали, усилиями советских идеологов Федоров был провозглашен первопечатником не только России, но и Белоруссии и Украины. Однако верно это утверждение только в отношении самой Московии, так как в Беларусь и Украину печатное дело принесли совсем другие люди задолго до начала деятельности Федорова. Очевидно, основой для несоразмерного восхваления действительно немалых заслуг московского первопечатника явились данные о том, что он родился на территории будущей России, а, следовательно, наилучшим образом подходил на роль просветителя «отсталых младших братьев». Правда в настоящее время белорусскими историками оспаривается «московское» происхождение печатника Ивана Федорова, или Федоровича, как нередко он именовал себя в своих изданиях. В частности на основании генеалогической трактовки его типографского знака высказывается предположение, что он принадлежал к белорусскому шляхетному роду, обладавшему гербом «Шранява». Белорусское происхождение второго московского первопечатника — Петра Мстиславца — сомнений не вызывает, поскольку подтверждается его фамилией, происходящей от названия его родного города.

Для украинской истории спор о происхождении И. Федорова принципиального значения не имеет. При изучении жизненного пути создателя Острожской библии более важным на наш взгляд является то, где Федоров мог овладеть искусством книгопечатания? Точного ответа на данный вопрос нет, но маловероятно, что это произошло в Московии, не знавшей до Федорова профессионального типографского дела. В этом плане несомненный интерес представляет версия о том, что в 1529–1532 гг. московский первопечатник обучался в Краковском университете. В регистрационных книгах данного университета сохранилась запись, что в 1532 г. степени бакалавра удостоился некто «Johannes Theodori Moscus». Имеет ли указанная запись отношение к Ивану Федорову остается неясным, но многие авторы склонны предполагать, что печатник действительно получил европейское образование. Очевидно, из Европы доставили в Московию и типографское оборудование, использованное Федоровым и Мстиславцем в своей работе. Во всяком случае, английский посол в Москве Джеймс Флетчер сообщал, что печатный станок и буквы были привезены в Москву. Размещалась типография в специально построенном в 1553 г. по приказу Ивана IV доме, что давало надежду на то, что царь не оставит без внимания деятельность первопечатников. После упорной подготовительной работы в 1564 г. Федоров и Мстиславец выпустили в свет «Апостол», ставший первой, точно датированной русской печатной книгой, а еще через год — «Часовник».

Однако в 1566 г. московским первопечатникам пришлось спешно оставить царскую столицу и бежать в Великое княжество Литовское. Причины их эмиграции излагаются по-разному: от утверждения, что Федоров и Мстилавец стали жертвами испугавшегося за свои доходы многочисленного клана переписчиков, до, фантастической на наш взгляд версии, что они были направлены в Литву чуть ли ни самим царем Иваном для поддержания там православия накануне Люблинской унии. Сам же Федоров объяснял бегство нападками «…многих начальник, и священноначалник, и учитель, которые на нас зависти ради многия ереси умышляли… яко же обычай есть злонравных, и ненаученых в разум человек». Так или иначе, но столь знаковые для просвещения Московии личности, как И. Федоров и П. Мстиславец были вынуждены оставить успешно начатое дело и, следом за многими другими московитянами бежать в соседнее государство. Как мы знаем в Литве в то время многие магнаты под воздействием Реформации приобщались в той или степени к просветительской деятельности. По примеру местной аристократии, наиболее известный московский эмигрант князь А. Курбский развернул в Миляновичах на Волыни деятельность православного кружка, в котором осуществлялись переводы трудов Василия Великого, Григория Богослова, Дионисия Ареопагита, Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина, Цицерона и других авторов. Нашлось дело и для таких специалистов, как Иван Федоров и Петр Мстиславец. По прибытии в Литву они были приняты исповедовавшим православие великим гетманом Григорием Ходкевичем. Подобно покойному Н. Радзивиллу Черному Ходкевич увлекался книгоизданием, и московские беглецы получили приглашение продолжить свою деятельность в его типографии в Заблудове. Несколько забегая вперед, сообщим, что в 1568 г. из заблудовской типографии выйдет в свет «Учительное Евангелие», ставшее первой книгой, напечатанной Федоровым и Мстиславцем в Литовском государстве. В 1570 г. Федоров издаст в Заблудове «Псалтырь с Часословом», широко использовавшийся для обучения грамоте. В 1572 г. покровитель печатника Г. Ходкевич умрет и Федоров переедет во Львов. Мстиславец же, избрав самостоятельный путь, поселится в Вильно. Оба они будут по-прежнему преданы печатному делу, а Ивана Федорова ждало главное дело его жизни — Острожская библия, изданная благодаря организационным и финансовым возможностям князя В.-К. Острожского. Но вернемся к рассказу о литовско-московских переговорах летом 1566 г.

* * *

Заручившись согласием «высокого» собрания Иван IV и его бояре отказались от заключения мира, после чего участники переговоров перешли к обсуждению условий перемирия. По мнению литовцев под контролем сторон должны были оставаться те территории, которые они фактически занимали, соответственно линия разграничения на Полотчине проходила бы в пяти верстах от города. Пленных предлагалось освободить без выкупа, а срок перемирия установить в интервале от пяти до семи лет. При заключении перемирия на таких условиях Сигизмунд-Август по заявлению его послов «царское имя опишет сполна», то есть литовско-польский монарх был готов признать новый титул московского правителя. В ответ, как и на предыдущих переговорах, бояре стали настаивать на том, чтобы вся Полоцкая земля, независимо от того была ли она завоевана царскими войсками или нет, отошла бы к Московии, а граница пролегла в 25–30 верстах от Полоцка. Одновременно московитяне требовали передачи находившегося под властью Литвы Задвинского герцогства в Ливонии, а также Риги. Перемирие предлагалось заключить на десять лет, литовских пленных вернуть за выкуп. В частности за бывшего полоцкого воеводу С. Довойну просили уплатить 25 тысяч венгерских золотых. Категоричность требований царских дипломатов и их откровенное нежелание считаться с реальным положением[40] исключили возможность достижения компромисса. После двухмесячного пребывания в Москве, договорившись только о том, что переговоры продолжатся в Вильно, а боевые действия не будут возобновлены до января 1567 г. литовское посольство вернулось на родину.

Казалось, что необходимая Сигизмунду-Августу мирная передышка все-таки получена, но вопреки договоренностям Москва продолжила военные приготовления. В августе стало известно, что московитяне начали строительство крепости Усвят на Пол отчине, завершавшей их систему укреплений по линии Невель — Озерище. Встревоженные власти Литвы распустили сейм в Берестье, успев до его закрытия внести изменения в порядок созыва земского ополчения. По новым условиям на сборы «посполитого рушения» могли являться все желающие, независимо от их сословной принадлежности. Не менее важным решением сейма стало его согласие на назначение Яна Ходкевича администратором Ливонии. Ранее обязанности администратора Задвинского герцогства были возложены на Г. Кеттлера, но в силу определенных обстоятельств нахождение курляндского герцога на этой должности Вильно больше не устраивало. Дело в том, что момент объединения Польши и Литвы неумолимо приближался, а ливонские земли сохраняли автономный статус. Это означало, что после подписания унии между Короной и Великим княжеством Ливония могла стать автономным образованием объединенного польско-литовского государства. Такой результат совершенно не устраивал литовские правящие круги, которые принесли великие жертвы ради того, чтобы завоеванные прибалтийские земли принадлежали им, но никак не полякам. По мнению властей Вильно, следовало до подписания союза с Польским королевством срочно преобразовать Ливонию в один из обычных регионов Великого княжества, пусть даже и с некоторыми правами на внутреннюю автономию.

Выполнение столь щепетильной миссии нельзя было доверить Кеттлеру, поскольку бывший магистр Ордена вряд ли бы стал своими руками уничтожать остатки самостоятельности Ливонии. Требовался человек, хорошо понимавший государственные интересы Литвы, и умевший соотносить их с предстоящим объединением с Польшей. Очевидно, лучшей кандидатуры для выполнения поставленной задачи, чем Ян Ходкевич в Великом княжестве в то время не оказалось, и стремительно делавший карьеру молодой политик получил еще одно назначение. При этом для укрепления обороноспособности Ливонии новому администратору передали в аренду за 13 тысяч коп грошей установленный Берестейским сеймом дополнительный таможенный сбор. Из указанной суммы 11 тысяч коп грошей следовало потратить на содержание 3 тысяч конных воинов. Передавались в распоряжение Ходкевича и все налоги, собираемые в Жемайтском старостве. По мнению историков, это означало, что помимо обороны Великого княжества Литовского и осуществления шляхетско-демократических реформ Сигизмунд-Август возложил на Ходкевичей решение еще одной важнейшей задачи — довести завоевание Ливонии до логического завершения путем преобразования ее автономии в единый для всех регионов Литвы статус.

Выделение приличного финансового обеспечения новому администратору Ливонии совершенно не означало, что властям Вильно наконец-то удалось решить застарелую проблему отсутствия денег в казне. Расквартированные на территории самого Великого княжества наемники оплату так и не получили и на третий квартал 1566 г. из нанятых за счет средств магнатов рот осталось не более половины. В сентябре власти откровенно заявляли, что «…люди служебные, не маючи заплаты заслужоного своего, з границ проч розъежъдчаються». В целях улучшения ситуации в том же месяце из Вильно в поветы были направлены специальные шляхтичи, которые должны были вместе с местными урядовцями разыскивать неплательщиков налогов и тех, кто уклонялся от явки в ополчение. Выявленных нарушителей ждала кара в виде конфискации имений, уплаты налогов в двойном размере и штрафа в размере 5 грошей за одного конного воина. В свою очередь Сигизмунд-Август распорядился взыскать в октябре со своим землевладений серебщину в размере 15 грошей с волоки. Перечисленные меры должны были продемонстрировать решительность властей изыскать необходимые деньги и тем самым удержать разбегавшихся наемников. Кроме того, учитывая неприкрытое желание Московии овладеть всей Полоцкой землей, Вильно прилагало усилия для укрепления ее оборонительной системы. Контролируемые Литвой земли Полотчины были поделены на два сектора, защиту западной части поручили дисенскому старосте Б. Корсаку, а южной — лепельскому старосте Ю. Зеновичу. Все местные власти и воинские формирования, как наемные Так и ополчение, подчинялись руководителю соответствующего сектора, что, по мнению Янушкевича означало фактический перевод Полотчины на чрезвычайное положение. Для противодействия возводимой московитянами линии крепостей было решено возвести замки в устье реки Улла и на Вороночском городище, где уже имелись некоторые укрепления.

Не оставалось в стороне от мер по защите своего края и местное население. По сообщениям Б. Корсака жители Дисны, среди которых было большое количество беженцев из Полоцка, активно участвовали в строительстве острога, а затем без принуждения охраняли замок, обеспечивали солдат провиантом и т. д. Оказавшиеся под московской оккупацией крестьяне Корсака, снабжали его сведениями о действиях и намерениях противника, а командующему южным сектором Ю. Зеновичу такую же информацию поставляли «старцы» захваченных царскими войсками сел. Для поощрения патриотических, крайне необходимых для обороны страны настроений населения, Сигизмунд-Август издавал привилеи о предоставлении городам прифронтовой зоны магдебургского права, освобождал жителей от уплаты налогов на длительные периоды и поощрял переселение в другие, лучше защищенные места.

Вместе с тем следует отметить, что приграничное население далеко не всегда демонстрировало понимание сложности переживаемого Литовским государством момента и оказывало необходимую поддержку властям. Как пишет тот же Янушкевич, в августе 1566 г. руководство Великого княжества приняло решение для улучшения обороны Витебска перенести часть посада за реку и построить там острог. Однако витебские мещане отрицательно восприняли такое решение, что стало препятствием для реализации намеченного. В целях преодоления сопротивления горожан власти объявили, что участники строительства будут освобождены от уплаты поголовщины, но и это не способствовало улучшению положения. В результате Сигизмунд-Август был вынужден приказать витебскому воеводе С. Пацу принять необходимые меры, в том числе и принудительные для завершения строительства острога до наступления зимы. Не ладили местные жители и с наемными солдатами, постоянно обращаясь с жалобами на принудительные реквизиции продовольствия и другого имущества, наезды на их дома.

Тревожная ситуация складывалась в Дубровне, где местные жители отказывались подчиняться распоряжениям оршанского старосты. В этом же городе, а также в Орше были разоблачены мещане, шпионившие на Московию. Известно было и об открытом сотрудничестве с московитянами крестьян из расположенных на пограничной реке Двине сел. Но, по мнению Янушкевича, проанализировавшего факты нелояльного отношения местных жителей к властям Литвы, «…было бы слишком смелым, а главное, — бездоказательным утверждать о массовых промосковских симпатиях населения северо-восточной Беларуси». Факты сбора для противника информации местными жителями были единичными и являлись проявлением обычной «войны разведок», а взаимодействие крестьян с московитянами носило вполне прагматический характер, поскольку в случае опасности те предоставляли возможность укрыться в замках. Конечно, положение населения в прифронтовых регионах было трудным, но это совсем не значило, что из-за конфликтов с литовскими властями или расквартированными у них наемниками, оно с радостью перешло бы в подданство московского царя.