Глава ХХVI. Мятеж братьев Глинских

Приступив к решению внутренних проблем Польши и Литвы, король Сигизмунд, безусловно, не ограничился только пожалованиями князю Острожскому. В том же 1507 г. Ягеллон подтвердил привилей о правах киевской шляхты, выданный некогда королем Казимиром, а затем подтвержденный Александром. Как пишет П. Г. Клепатский, этим актом за шляхтичами киевской земли сохранялись лишь две обязанности: заступать службу со своих имений «самим своими головами» и «делать город». Кроме того, Сигизмунд установил, что административные должности в городе и воеводстве могли занимать только местные жители. Другим актом Ягеллон подтвердил действие грамот прежних монархов о предоставлении льгот своим еврейским подданным, а также принял ряд других мер административного характера. В частности, великий князь утвердил два завещания Киевского митрополита Ионы, по которым архиерей распределял на случай своей смерти принадлежавшее ему имущество и особо оговаривал вещи и деньги, которые следовало сохранять в неприкосновенности до освобождения из московского плена его сына Семена.

Во второй половине года вновь напомнила о себе уже, казалось бы, закончившаяся военная кампания против Московии. Главной причиной нового обострения конфликта стал князь Михаил Глинский. Не получив удовлетворения своим требованиям бывший фаворит решил перейти к мерам иного характера и быстро превратился в самую проблемную фигуру на подвластных королю Сигизмунду территориях. Степень опасности, нависшей над Великим княжеством Литовским, прояснилась после того, как стало известно о связях опального вельможи с московским двором. Если верить письму Василия III к его сестре вдовствующей великой литовской княгине Елене, датированному июнем 1507 г., инициативу в установлении контактов с Москвой проявил сам Глинский. По словам московского повелителя, князь Михаил направил из Турова послов, которые от имени Глинского и многих православных князей и бояр «…били нам челом, чтобы нам пожаловать их, за них стати и боронити их», поскольку «…ныне на них нужа пришла велика о греческом законе: нудят их приступити к римскому закону».

Конечно, забота о православной вере и нежелание принимать «римский закон» в устах католика-Глинского звучали более чем странно. Даже такой православный автор как митрополит Макарий, уверен, что «…это (заявление Глинских о преследовании православия в Литве — А. Р.), без сомнения, была клевета изменников польского короля, которой они рассчитывали сильнее подействовать на московского государя и скорее вызвать его на борьбу с Сигизмундом: не сохранилось никаких указаний, чтобы тогда возобновлялась в Литве попытка к обращению православных к латинской вере». Однако для правителей Московии конца XV — начала XVI вв., избравших обвинения властей Вильно в преследовании православной веры в качестве предлога для вмешательства в дела соседней страны такая «странность» не имела значения. В том же письме княгине Елене московский государь недвусмысленно подтверждал свое намерение продолжать начатую Иваном III кампанию по защите «греческого закона» в Литовском государстве. При этом, следуя по стопам отца, Василий III выражал твердую уверенность в том, что и «тебе, сестре нашей, теперь неволя большая» и откровенно заявлял, что если «такая беда пришла, то мы за нее (православную веру — А. Р.) стали и обороняли ее и вперед, даст бог, будем стоять и оборонять».

Однако приведенные в письме Василия III сведения о том, что инициатором контактов с Москвой выступал М. Глинский, опровергаются «Русским временником». Автор этой летописи, протограф которой исследователи относят к 1540–1560 гг., сообщает, что первой была все-таки миссия, направленная Василием в Туров. Основываясь на этих сведениях «Русского временника» Карамзин пишет, что в Москве «…знали все, что в Литве происходило: Государь угадал тайную мысль Михайлову и послал к нему умного Дьяка, предлагая всем трем Глинским защиту России, милость и жалованье». Но в тот момент Глинские сочли предложение Москвы преждевременным, поскольку «еще соблюдая пристойность, они ждали решительного Королевского ответа». Не получив согласия братьев перейти на сторону Москвы, Василий III стал действовать самостоятельно. В ноябре 1507 г. его войска осадили Мстиславль и Кричев, но не получив поддержки от продолжавших выжидать князей Глинских, успеха добиться не смогли и отступили на свою территорию.

Развязка затянувшегося конфликта между М. Глинским и королем Сигизмундом наступила в начале 1508 г. Узнав, что государь, оставив Литву, направился в Краков, Михаил Львович понял, что его требования не будут удовлетворены, и приступил к решительным действиям. Во главе отряда из 700 человек Глинский совершил рейд в район Гродно и 2 февраля напал на имение своего врага великого маршалка Яна Заберезинского. По описанию Соловьева, «два иностранца, находившиеся в службе Глинского, взялись быть орудиями кровавой мести своего господина: один — какой-то немец Шлейниц — ворвался в спальню к Заберезскому, другой — турок — отсек ему голову, которую на сабле поднесли Глинскому; тот велел ее нести перед собою на древке четыре мили и потом утопить в озере». После расправы над Заберезинским Глинский напал на других враждовавших с ним панов и перебил их.

Несомненно, совершение столь страшного преступления уничтожило какую-либо возможность восстановления положения князя Михаила при виленском дворе. Убийство одного из высших сановников государства, которое само по себе еще не было прямой государственной изменой, предопределяло суровую кару короля, а, следовательно, и бегство преступника из страны. Но не таков был князь Михаил Львович Глинский. Тихая жизнь в изгнании вдали от центров политического влияния претила этому смелому предприимчивому человеку, вкусившему сладость неограниченной власти и воинской славы. Не удовлетворившись казнью личного врага, князь Глинский решил поднять знамя бунта против своего главного обидчика — короля Сигизмунда — и с помощью Московии нанести Ягеллону максимальный урон. Сразу после возвращения в Туров братья Глинские направили в Москву Ивана Приезжего с грамотами, в которых просили, «чтоб пожаловал их князь великий, взял их к себе на службу». Одновременно, по словам Карамзина Глинские выдвигали условие, «…чтобы Василий оружием укрепил за ними их города в Литве, поместные и те, которые им волею или неволею сдадутся». Как предполагает российский историк М. М. Кром, документальное оформление договоренности князей Глинских с Василием III произошло ориентировочно в марте 1508 г. после прибытия их гонца в Москву. Таким образом, благодаря собственным незаурядным качествам и заинтересованности в нем московского правителя, М. Глинский сумел перевести свой личный конфликт с королем Сигизмундом в разряд вооруженного противоборства между Литвой и Московией. По сообщениям некоторых историков Глинский также предпринял попытки заручиться вооруженной поддержкой крымского хана и молдавского господаря.

События последующих месяцев 1508 г. носят в историографии различные наименования. В зависимости от личной позиции автора и общественно-политической ситуации на просторах бывшей Российской империи, в которой создавалась та или иная работа, можно встретить названия: «мятеж авантюриста», «восстание Глинских», «последняя попытка реакции русских князей против польско-литовского направления», «народное движение против литовской власти», и даже «великое брожение народной массы». Одновременно между учеными разных поколений и стран идет оживленная полемика относительно основной направленности инициированных М. Л. Глинским событий. Одни историки считают, что они были предприняты с целью борьбы «русского элемента» и православных князей против засилья католичества и гегемонии Литвы. Другие рассматривают их под углом борьбы восточнославянских народов за пресловутое воссоединение. Третья группа авторов, отрицая национальный или религиозный характер событий 1508 г., считает их авантюрой, затеянной Глинским исключительно в личных интересах.

Очевидно, наиболее точно мог бы обозначить цель своих действий сам Михаил Львович, но как справедливо отметил М. Грушевский, что именно князь имел в виду, «…в точности неизвестно, так как с его стороны объяснений не имеем и знаем только слухи, ходившие среди его врагов». Правда, это не помешало самому Грушевскому тут же высказать предположение о том, что «заговорщики замышляли при помощи Москвы и Крымской орды отторгнуть украинские земли, по крайней мере, восточные, и образовать из них отдельное княжество под верховной властью великого князя московского». Аналогичным образом поступает и современный украинский историк Н. Яковенко. Заявив сначала, что конечная цель восстания Глинского, «если таковая вообще была, остается неясной», указанный автор затем неуверенно добавляет: «Однако возможно, что Глинский надеялся создать на восточных территориях Великого княжества Литовского собственное буферное княжество под протекторатом великого московского князя». Заметим, что предположения о намерении Глинского создать отдельное государство путем отторжения части территории Литовской державы содержатся в большинстве работ, связанных с этим периодом украинской истории. С учетом властолюбивого характера Михаила Львовича, его напористости и организационных способностей выглядят они вполне правдоподобно. Но не будем спешить с выводами, и постарается в ходе дальнейшего повествования понять, насколько достоверными являются сообщения источников, которые легли в основу такой гипотезы.

* * *

События, последовавшие после убийства Яна Заберезинского, развивались стремительно. Как опытный военачальник князь Михаил хорошо понимал значение фактора внезапности и постарался его максимально использовать. Его сторонники, общая численность которых по данным М. Стрыйковского составляла около двух тысяч человек, без промедления атаковали Ковно. Глинский знал, что литовские власти держали в Ковенском замке последнего хана Большой Орды Ших-Ахмата. Рассчитывая использовать хана в качестве разменной монеты для получения помощи от Менгли-Гирея, князь Михаил надеялся захватить этого ценного пленника. Однако взять хорошо укрепленный замок Ковно мятежникам не удалось. О нападении стало известно находившемуся в Польше королю Сигизмунду, и он незамедлительно использовал неудачу мятежников в своих интересах. Уже 21 февраля литовско-польский монарх направил сообщение в Бахчисарай, в котором информировал Менгли-Гирея о случившемся. При этом Сигизмунд, также рассчитывая получить поддержку татар, всячески старался уверить хана, что Глинский намеревался идти с Ших-Ахматом к ногайцам — поднимать их против Крыма. В ответ Менгли-Гирей, не прерывая контактов с Глинским, обещал королю послать для помощи Литве свои войска к Киеву и даже к Вильно.

Тем временем Михаил Глинский направился со своими сторонниками к Новогрудку, наместником которого был его брат Иван. Здесь мятежники провели совет, и очевидно приняли решение идти на Вильно, поскольку их отряды появились на расстоянии 60–70 километров от столицы. Внезапные действия бунтовщиков вызвали некоторое замешательство среди литовской аристократии, но длилось оно недолго. Как пишет А. Е. Тарас, «расправа с Заберезинским не столько напугала, сколько шокировала противников строптивого князя. Совершив это преступление, Глинский в значительной мере утратил свой прежний авторитет». Литовская знать безошибочно поняла, что начатый по личным мотивам мятеж братьев Глинских направлен в первую очередь против нее. Это заставило верные Сигизмунду силы объединиться и, несмотря на отсутствие монарха, организовать сопротивление бунтовщикам. Доблестно сражавшийся в прошлом году в Смоленске Альберт Гаштольд укрепился в Вильно. Зная, что Гаштольд плохо ладит с входившими в группировку Заберезинского Радзивиллами, Глинский, очевидно, рассчитывал склонить его на свою сторону. Но надежды князя Михаила не оправдались. Собрав около 2 000 воинов и укрыв государственную казну в бернардинском монастыре, Гаштольд приготовился к обороне, а поступавшие от Глинского письма отправлял королю. Не имея шансов овладеть хорошо укрепленной столицей, восставшие покинули окрестности Вильно, и обосновались в резиденции М. Глинского в Турове. Использовать фактор внезапности для реализации своего плана князю Михаилу не удалось. Более того, как справедливо отмечает Кром, маршрут движения мятежников: Гродно — Ковно — Новогрудок — Вильно — Туров показывает, что Глинский, видимо, не имел четкого плана действий. Его отряд то уходил западнее столицы, то, огибая Вильно, двигался на юго-восток, то вновь направлялся к столице и в конечном итоге вернулся на свою базу в Турове. «Убийство Заберезинского, — пишет Кром, — затем дерзкая попытка захватить Ших-Ахмета, наконец — неудавшийся поход к столице… Один авантюрный замысел сменяет другой!»

Постигшие князя Михаила первые неудачи со всей очевидностью показали, что в успехе начатого восстания заинтересованы только его родственники и клиентура. Ни шляхта, ни города Великого княжества Литовского их не поддержали, и инициаторы мятежа могли оказаться в положении «полководцев без армии». По мнению Э. Гудавичюса «Глинский не замедлил понять это и, оставаясь католиком, немедленно обратился к православной вере как к главному лейтмотиву своих действий». Распространяя слухи о том, что на предстоящем сейме в Вильно «Русь мают хрестити в Лядскую веру, а хто бы не хотел поити в лядскую веру, тых мають стинати (казнить — А. Р.)», князь Михаил рассчитывал увлечь за собой православные земли Литовского государства. Одновременно в Москву пошли сообщения о том, что теперь самое благоприятное время для нападения на Литву, поскольку войско распущено, а помощь от других стран Вильно получить не сможет. Аналогичные обращения Глинский направил и крымскому хану Менгли-Гирею, подкрепляя их ложными заявлениями о том, что Ших-Ахмат находится в его руках.

Казалось бы, обращение Глинского к теме защиты православия подтверждает правоту тех историков, которые склонны видеть в нем руководителя борьбы «русского элемента» или «русской партии» против «засилья католичества и гегемонии Литвы». Однако, как метко подметил Кром уже сам факт вступления князя Михаила в переписку с правителями соседних стран показывает всю слабость «русской партии» в Литве, если таковая вообще существовала. Характеризуя ситуацию, в которой оказался Глинский после начала мятежа российский историк, в частности пишет: «К кому же обратился за помощью М. Глинский? Не к своей «русской партии», которую он якобы возглавлял, а к иностранным грсударям». О том, что князь Михаил не рассчитывал всерьез на силу «русского элемента» говорит и то обстоятельство, что наряду с обращениями в Москву и Крым Глинский продолжал свои попытки вступить в переговоры с королем Сигизмундом и членами Рады панов. На просьбу Глинского о встрече, находившийся в Кракове Сигизмунд направил в Туров мечника Ивана Костевича, который обещал князю от имени короля безопасность. Глинский заявлению королевского посланника не поверил и потребовал дополнительного поручительства со стороны Альберта Гаштольда. Очевидно, монарх счел требование мятежника чрезмерным и контакты князя Михаила с Сигизмундом прервались.

Аналогичным образом закончилась и переписка с членами Рады панов. По сведениям Крома, сохранился недатированный ответ Рады панов на просьбу Глинского о ходатайстве за него перед королем. Паны обещали свое посредничество, когда Сигизмунд вернется в Литву, и охранное письмо, если князь Михаил решится поехать на встречу с монархом. Также они рекомендовали Глинскому показать своим поведением, что ой раскаивается в содеянном, однако князь Михаил этим советом не воспользовался. Переписка с Вильно тоже прервалась, но сам факт ее существования позволяет прийти к выводу о том, что в конце февраля — начале марта 1508 г. король Сигизмунд и Рада панов еще допускали возможность мирного урегулирования конфликта. Позиция самого Глинского, сначала обратившего с просьбой о переговорах, а затем отказавшегося от предоставленных ему гарантий безопасности менее очевидна. За столь противоречивым поведением князя в равной мере могли скрываться и искреннее желание примириться с литовским двором, от которого Глинский затем отказался в силу каких-то причин, и неверие в данные ему гарантии безопасности, и стремление выиграть время для привлечения на свою сторону правителей соседних государств. Так или иначе, но дальнейшие действия мятежного князя и пришедшей ему на помощь Московии исключили возможность встречи М. Глинского с королем Сигизмундом.

* * *

Вступив в активную переписку чуть ли не со всеми столицами Восточной Европы, Глинский продолжал наращивать усилия по расширению круга своих сторонников. Мятежники разделились: Василий Глинский отправился по поручению брата на Киевщину, а сам князь Михаил опустошил слуцкие и копыльские земли. Один из родственников Глинских воевода Якуб Ивашенцович сдал ему Мозырь, и население во главе с духовенством устроило князю торжественную встречу. Здесь же в Мозыре М. Глинского нашел посланец Василия III. В своем письме московский правитель заявлял, что принимает Глинского на службу со всеми его родными и сторонниками, обещал передать ему все города, которые будут взяты в Литве, и послать в помощь своих воевод. Действительно для совместных действий с восставшими из Москвы прибыл отряд во главе с Остафием Дашковичем, общая численность которого по Стрыйковскому составляла около 20 тысяч человек. Но как обоснованно замечает П. Г. Клепатский, «…это число не более, как плод его (Стрыйковского — А. Р.) собственной фантазии. Располагая столь сильным подкреплением, Глинский при его известном искусстве в военном деле, сумел бы повести кампанию с полным успехом и на широкую ногу, между тем как в действительности он вынужден был ограничиться только мелкими стычками».

Тем не менее, позиции мятежников значительно укрепились, особенно после того, как стало известно, что московские войска перешли в наступление. 10 марта 1508 г. войско знакомого нам воеводы Якова Кошкина двинулось из Москвы в направлении Смоленска. Новгородская рать во главе с победителем в битве на Ведроши Даниилом Щеней выступила из Великих Лук. Московские войска соединились под Оршей и, готовясь к штурму, начали обстрел городских стен из пушек. Однако в отличие от 1502 г., когда московитяне легко овладели городом, Орша оказалась подготовленной к обороне и ее осада затянулась. Сам Глинский в это время овладел Клетцком, жители которого еще не забыли его победу над татарами летом 1506 г., а затем осадил Минск. Одновременно конные отряды мятежников были направлены в другие регионы Литовской державы, чтобы посеять панику и помешать сбору правительственных войск.

По сведениям многих авторов, включая Карамзина и Соловьева, мятежники подвергли осаде и Слуцк. В частности сообщается, что прославившаяся успешной обороной города от нападения татар в 1505 г. княгиня Анастасия вновь встала во главе защитников Слуцка. Михаил Глинский «дважды осаждал Слуцк, чередуя штурмы с попытками поджечь город» для того, чтобы жениться на «княгине Анастасии и тем получить право на Киев, которым прежде владели предки князей Слуцких». Однако, замечает Карамзин, «добродетельная Анастасия, гнушаясь его изменою, не хотела о том слышать», и город остался неприступным.

По мнению историков, подробно описывающих данный эпизод, настойчивое желание мятежников овладеть Слуцком и захватить княгиню Анастасию является одним из доказательств версии о том, что «…Глинские действительно имели намерение восстановить древнее Великое Княжение Киевское и господствовать в нем независимо». При этом как-то упускается из виду, что вдова князя Семена Слуцкого Анастасия, урожденная княгиня Мстиславская не могла рассматриваться в качестве законной наследницы прав князей Олельковичей на Киевское княжество. Несомненно, это хорошо понимал и сам князь Михаил, который никакого штурма Слуцка с эфемерной целью жениться на Анастасии не предпринимал. Как отмечают авторы книги «Україна: литовська доба 1320–1569» источником представлений о том, что Михаил Глинский стремился восстановить княжеский стол в Киеве, является «Хроника» Мацея Стрыйковского. Там же Стрыйковский сообщает, что М. Глинский осаждал Слуцк, чтобы принудить вступить с ним в брак княгиню Анастасию, вдову Семена Михайловича Слуцкого и таким образом получить наследственные права на Киев. Однако, пишут далее авторы работы «Україна: литовська доба 1320–1569», «…сделанный недавно анализ синхронных восстанию источников показал, что известие Стрыйковского про осаду Слуцка Глинским является легендой». Соответственно, и цель этого легендарного штурма — получение Глинским наследственных прав на Киев путем брака с Анастасией — следует, видимо, отнести к тем многочисленным домыслам Мацея Стрыйковского, с которыми мы встречались уже не раз в нашем повествовании.

В качестве еще одного доказательства версии о стремлении Глинских восстановить «древнее Великое Княжение Киевское» рассматривается сообщение того же Стрыйковского о том, что отправившийся в Киевское воеводство Василий Глинский призывал местных жителей присоединяться к восставшим под лозунгом перенесения столицы Литовского государства на Русь и восстановления «Киевской монархии». Основываясь на приведенных Стрыйковским сведениях, В. Антонович дополнил его сообщение новыми подробностями: «Жители Киевского княжества встретили Василия Глинского радушно. Узнав, что попытка Глинских клонится к восстановлению самостоятельного русского княжества, города отворяли ему ворота, земяне являлись в его лагерь и приносили присягу. Знаменитый староста черкасский и каневский, Остафий Дашкевич, соединился с ним во главе ополчения своих поветов. Киевляне полагали, что пришло время, когда город их опять станет главой обширного русского княжества».

Однако внимательное рассмотрение нарисованной Антоновичем радужной картины всеобщего ликования киевлян позволяет выявить ряд деталей, которые ставят под сомнение правдивость изложенных автором событий. Так, находившийся в тот момент на московской службе О. Дашкович упомянут в качестве старосты черкасского и каневского. Не все гладко и с городами Киевского воеводства, которые, по словам Антоновича, открывали князю Василию ворота. Известно, к примеру, что В. Глинский со своими людьми атаковал Овруч и Житомир, однако взять указанные города не смог. На это несоответствие предложенной Антоновичем версии событий на Киевщине изложенным в летописях сведениям обратил внимание еще Клепатский. В частности он писал: «Хотя проф. Антонович говорит, что «города» киевские отворяли В. Глинскому ворота, но источники на это не уполномочивают. По Стрыйковскому, В. Л. (Василий Львович Глинский — А. Р.) только dobywal Zytomira i Owrucza[6]. Из Киев(ских) городов в действительности только один Мозырь отворил свои ворота Глинскому».

Очевидно более взвешенное описание настроений, царивших в то время в будущих украинских землях, дает Карамзин: «Тщетно Глинские старались возмутить Киевскую и Волынскую область: народ равнодушно ждал происшествий; Бояре отчасти желали успехов Михаилу, но не хотели бунтом подвергнуть себя казни; весьма немногие присоединились к нему, и войско его состояло из двух или трех тысяч всадников; начальники городов были верны Коррлю». Аналогичную оценку ситуации приводит Грушевский, усматривая одну из причин пассивного поведения жителей Киевщины в том, что «…главные свои силы Москва выслала не на Украину, где подымал восстание Глинский, а на далекую Белоруссию. Ввиду этого местное боярство притихло и не отважилось пристать к Глинскому; народ и не шевельнулся: как и во времена Свитригайловых восстаний, он смотрел на все это как на дело помещиков, — к его интересам подойти они не сумели». К мнению Карамзина и Грушевского присоединяется и Клепатский, полагая, что, «сочувствие киевлян (братьям Глинским — А. Р.) оказалось, однако, пассивным — отчасти, может и потому, что Михаил Львович перенес театр военных действий на север — слишком далеко от Киева, Василий же Львович, оперировавший на юге, не имел, очевидно, ни того авторитета, ни того искусства в военном и дипломатическом деле, который в высшей степени были присущи его старшему брату». Таким образом, обобщая сведения источников и мнение указанных авторов, следует прийти к выводу, что жители Киевщины отнеслись к поднятому М. Глинским восстанию достаточно равнодушно. А призывы Василия Глинского о восстановлении независимой «Киевской монархии», если они действительно имели место, не нашли широкого отклика ни у местной православной шляхты, ни у других, менее политически значимых слоев населения Поднепровья.

Не способствовало изменению настроений киевлян в пользу Глинских и вмешательство в ситуацию со стороны крымских властей. По сообщению летописца посол Менгли-Гирея «свои листы писал до воеводы Кiевского и до князей, и до панов, и мещан кiевских, абы они Кiев подали тому зрадце, Михаилу Глинскому». Однако обращение татарского правителя, от подданных которого русинам приходилось переживать неисчислимое количество бед, не вызвало у киевлян желания признать власть поддерживаемого Крымом вельможи. Тем не менее, активное участие ханского двора в связанной с мятежом Глинских переписке, оказало влияние на восприятие некоторыми учеными мотивов и других обстоятельств восстания. К примеру, из письма Менгли-Гирея к Глинским известно, что хан, желая использовать в своих интересах благоприятный момент, обещал братьям «посадить на Киеве и на всех пригородках киевских и беречь их от короля». По предположению авторов уже упоминавшейся работы «Україна: литовська доба 1320–1569» именно это обращение крымского повелителя (а не мифический штурм Слуцка) могло стать тем реальным обстоятельством, которое способствовало возникновению версии Стрыйковского о желании М. Глинского восстановить Киевское княжество и отделиться от Литвы. Вынашивал ли сам Михаил Львович те намерения, которые приписывал ему мечтательный Мацей Стрыйковский, а следом за ним и множество других авторов, остается неясным, поскольку, как мы знаем со слов Грушевского, достоверно известны «только слухи», ходившие среди врагов Михаила Глинского.

* * *

Пока Василий Глинский пытался привлечь к восстанию население будущих украинских земель, сам Михаил Львович продолжал боевые действия на северо-западе. В мае к его сторонникам, осаждавшим Минск, присоединились отряды из оккупированных Московией Чернигово-Северских земель во главе с Василием Шемячичем. Направляя эти войска, Василий III по словам Соловьева, советовал Глинскому, чтобы «…он с этою помощию добывал ближайшие к себе города, а далеко с нею в королевскую землю не ходил, дело делал бы не спеша, пока подойдет другое, более многочисленное войско из Москвы». Судя по рекомендациям московского правителя, направленная в помощь мятежникам рать «из Северы» была немногочисленна по своему составу. Об этом же свидетельствуют и результаты осады Минска. Несмотря на то, что город защищали всего 800 человек, овладеть им восставшие не смогли. Не подошло и обещанное Москвой многочисленное войско и в очередном послании Василию III Глинский умолял, чтобы тот велел «…своим воеводам спешить к Менску, иначе братья и приятели его, Глинского, и все христианство придет в отчаяние, города и волости, занятые с помощью великокняжескою, подвергнутся опасности и самое благоприятное время будет упущено». Как видно из этого письма, уже в конце весны 1508 г. Михаил Глинский отчетливо понимал, что не может рассчитывать на широкую поддержку внутри Великого княжества Литовского, и без помощи Московии его мятеж обречен на поражение.

Истинные возможности Глинского хорошо понимали и в Москве. Сам князь Михаил еще мог лелеять надежду стать самостоятельной политической фигурой, подчеркивая в послании Василию III, что «братья и приятели мои и все хрестиянство… во мне надею покладали». Однако Москва даже не предполагала признавать за ним такую роль и рассматривала бывшего литовского вельможу только в качестве своего агента. Преследуя собственные политические цели, московский государь велел ему идти вместе с Шемячичем на соединение с осаждавшими Оршу войсками. Для Василия III главной целью по-прежнему оставался Смоленск и прикрывавшая его с востока Орша, для овладения которой Москва концентрировала все подвластные ей силы. Выполняя приказ, Глинский и Шемячич двинулись в сторону Орши, по пути овладев капитулировавшим Друцком. Описывая эти события, Евреиновская летопись вслед за М. Стрыйковским отмечает: «И многие люди пристали к нему и много городов передалося были к Москв?: князь Михайло Мстиславич и з городом своим Друтцким, и Ршу, и Кричов, и Мозыр москва была ос?ли». Сам Михаил Львович сообщал в Москву, что его отряды, численность которых по его словам составляла около 12 тысяч воинов, доходили почти до Вильно, действовали за Клецком и под Слонимом и везде «огонь пускали и шкоды чинили, и полону на колькодесят тысеч взяли».

Если верить указанным сообщениям, то может сложиться впечатление, что удача действительно начала склоняться на сторону предприимчивого князя, а охваченные мятежом земли составляли значительную часть территории Великого княжества Литовского. Но как пишет специально исследовавший события 1508 г. Кром, «эти известия, за исключением упоминания о присоединении к мятежникам князей Друцких, недостоверны». Взять Оршу, даже вместе с присланными им на помощь московскими воеводами, Глинские не смогли, а князь Мстиславский и город Кричев временно перешли под власть Василия III только в 1514 г. На деле предки белорусов принимали своих «освободителей» еще менее приветливо, чем население Поднепровья. Тот же В. Антонович, восторженно оценивая настроения киевлян в пользу восставших, вынужден признать, что «в Северо-Западной Руси Михаил Глинский встретил или равнодушие, или враждебное настроение: в землях этих преобладало сословие земян (т. е. мелких дворян, обязанных государству военной службой), которое давно уже свыклось с мыслью о всевозможных сословных благах, которые низольются на него при развитии в Литве польского права». Таким образом, реальные успехи Глинского на северо-востоке далеко не в полной мере соответствовали его победным реляциям в Москву.

Свою роль, в сужении социальной базы восставших, несомненно, сыграли и те меры, которые принимал король Сигизмунд. Еще находясь в Польше, Ягеллон начал раздавать имения Глинских и их сторонников верным престолу представителям русинской знати. Известно, что среди лиц, получивших конфискованные у мятежников земли и имущество, была упоминавшаяся ранее княгиня Анастасия Слуцкая, а также князья Ю. И. Дубровицкий и В. А. Полубенский. Некоторые из владений М. Глинского, в частности г. Бранск (ныне Браньск, Польша) перешли к вдовствующей великой княгине Елене. Результатом всех этих мер стало быстрое изменение ситуации в пользу литовских властей после того, как Сигизмунд покинул Краков и вплотную занялся подавлением мятежа.

В конце весны по приказу короля вглубь территории Литвы двинулась тяжелая польская кавалерия численностью до 6 тысяч человек во главе с люблинским воеводой Николаем Фирлеем. Следом за конницей в сопровождении эскорта из 600 придворных выступил и сам монарх. Через Брест и Слоним польские войска проследовали в направлении Новогрудка, где собиралось «посполитое рушение» из литовских и русинских воеводств Великого княжества. Командирами отдельных частей объединенной литовско-польской армии стали Станислав Кишка, Николай Фирлей и отличившийся при обороне Вильно Альберт Гаштольд. Главное командование союзными войсками, насчитывавшими от 16 до 17 тысяч человек, Сигизмунд поручил Константину Острожскому. Сам король, не обладавший полководческим талантом и не склонный, как мы уже отмечали участвовать в боях, в действия великого гетмана не вмешивался. «Однако, — пишет Э. Гудавичюс, — находясь в зоне военных действий, он наблюдал за воинами и воодушевлял их, повышал ответственность командиров и, главное, основательно и толково занимался обеспечением войска». В частности в начале июня Радой панов был принят новый устав военной службы, регулирующий цены на поставляемые в войска припасы. Кроме того, в Литве разрешили принимать польскую монету, что дало возможность наемным польским жолнерам без помех приобретать нужные им товары. Так под воздействием превратностей войны был сделан важный шаг в финансовой сфере, способствовавший дальнейшему сближению Великого княжества Литовского с Польским королевством.

Но особенно важной для приверженцев трона была уверенность Сигизмунда в успешном подавлении мятежа. Уже 11 июня в письме к Менгли-Гирею он решительно отказался от предложенной ханом помощи против восставших и, несколько опережая события, заявил, что его войска очистили территорию Литвы от сторонников Глинских и их московских союзников. Одновременно, понимая, что войну с Московией еще надо выиграть, король просил Менгли-Гирея послать хотя бы несколько тысяч своих людей на Брянск, Стародуб и Новгород-Северский. Однако лавировавший между Глинским, Сигизмундом и Василием III хан интереса к предложению Ягеллона не проявил.

* * *

К началу лета 1508 г. польско-литовский государь окончательно переломил ситуацию в свою пользу. Как пишет Гудавичюс, появление монарха в Литве, его последовательные и разумные действия помогли сплотиться общественным силам страны даже быстрее, чем ожидалось. Те, кто колебались в выборе, встали на сторону монарха, появились и перебежчики из лагеря Глинского. Сознавая, что число его сторонников сокращается, а он не может повлиять на общественные настроения, князь Михаил заблаговременно отправил свои ценности в Москву. Тем временем литовско-польская армия под командованием Константина Острожского приступила к освобождению регионов страны от мятежников и поддерживавших их московитян. Благодаря заботе Сигизмунда союзные войска были хорошо подготовлены к боям. Обращая внимание на это обстоятельство, Гудавичюс приводит красноречивые данные о том, что за время кампании литовцы построили порядка 340 мостов, что обеспечило их войскам необходимую маневренность и скорость передвижения по болотистой местности.

Первый удар Острожский нанес в направлении Минска и к двадцатым числам июня по сведениям источников «Глинского от Менска отстрашывшы» освободил город от осады. Затем, развивая успех, гетман направил свою армию к Орше, продолжавшей оказывать сопротивление осаждавшим ее московским войскам. В первой половине июля 1508 г. союзное войско приблизилось к Днепру в районе Орши и 18 июля атаковало лагерь противника. По оценке Гудавичюса, к этому моменту оршанская группировка московских войск насчитывала около 60 тысяч человек. Но, несмотря на огромное преимущество в живой силе и моральное превосходство, которое давала воеводам Василия III одержанная несколько лет назад победа на Ведроши, московитяне от сражения уклонились. Сняв осаду, их армия переправилась на восточный берег Днепра, после чего противники, по выражению Карамзина, в течении шести дней «через сию реку смотрели друг на друга». Происходившие в эти дни столкновения между отдельными отрядами завершились неудачей для московитян. Затем литовские войска отогнали противника от противоположного берега реки, и гетман Острожский переправился через Днепр. Находившийся в составе московских войск Михаил Глинский упрашивал воевод вступить в генеральное сражение с литовско-польской армией, однако его предложение было отклонено. Следуя по маршруту Дубровна — Мстиславль — Кричев, спалив несколько сел и пограничный Дорогобуж, московские войска и присоединившиеся к ним мятежники покинули территорию Великого княжества Литовского.

Судя по всему, Константин Острожский был осведомлен о стремлении московитян уйти без боя. Как сообщает один из источников, гетман имел в окружении М. Глинского своего разведчика Ивашку Немирича, находившегося в стане врагов вплоть до их перехода через московскую границу. Зная о планах московского командования покинуть Литву, Острожский не стал преследовать противника. Тем более, что цель, которую ставил перед великим гетманом король Сигизмунд — подавить мятеж и вытеснить московитян с литовской территории, была достигнута. Такой исход очередного противоборства армий Сигизмунда и Василия III дает некоторым историкам основание говорить о реванше, который Константин Иванович взял у Даниила Щени за поражение восьмилетней давности на берегах р. Ведроши. С таким мнением нельзя не согласиться — реванш действительно был получен, но истинный триумф над московскими полководцами гетман Острожский одержит несколько лет спустя.

На этом восстание Глинских собственно и закончилось. Понимая, что от его участия в дальнейших событиях ничего не зависит, князь Михаил «…поехал к Москве з братом своим, с князем Василем Глинським». По сведениям «Русского временника» в списке лиц, выехавших из Литвы после провала мятежа, названо 11 князей, в том числе пятеро Глинских и двое их родственников — князей Жижемских. Остальные 18 человек — нетитулованные лица, как правило, родственники или слуги Глинских. Среди них находился и Андрей Дрожжа, из-за назначения которого наместником Лиды когда-то разгорелся конфликт между Михаилом Глинским и Радой панов. Огромная армия сторонников князья Михаила, о которой он несколько месяцев назад хвастливо сообщал своему московскому повелителю, растаяла как дым.

В Москве Глинский был милостиво принят Василием III и по описанию Карамзина, «…пировал во дворце, был одарен щедро, не только одеждами богатыми, доспехом, Азиатскими конями, но и Московскими селами с двумя поместными городами, Ярославцем и Медынью». В ходе торжеств Василий III вновь подтвердил свою готовность защищать православие в соседнем государстве. Однако это заявление было скорее подтверждением долговременной политики московского правителя, чем демонстрацией его намерения довести начатый по инициативе Глинского конфликт с Литвой до победного конца. Уже сам факт прибытия Михаила Глинского и его приближенных в Москву красноречиво говорил о том, что ее правящим кругам на сей раз не удалось использовать внутренние трудности Вильно в своих интересах. Подчеркивая это обстоятельство, О. Русина обоснованно замечает, что «…попытки действовать по сценарию 1500 г. в 1508 г. (заключение тайного соглашения и предоставление военной поддержки Михаилу Глинскому, который пытался играть роль защитника православия в Великом княжестве Литовском) не принесли Москве новых территориальных приобретений».

Характеризуя причины, в силу которых мятеж братьев Глинских потерпел поражение, Карамзин философски заметил, что князь Михаил «…хвалился многочисленностию друзей и единомышленников в Литве; но, к счастию всех правлений, изменники редко торжествуют: сила беззаконная или первым восстанием испровергает законный устав Государства, или ежечасно слабеет от нераздельного с нею страха». Трудно не согласиться с этим высказыванием классика, но историческая наука приводит и более конкретные причины поражения поднятого Глинским мятежа. К обстоятельствам, которые «не особенно благоприятствовали восстанию» ученые относят отсутствие реальной помощи Глинскому со стороны Менгли-Гирея, вялые действия московских войск и поведение короля Сигизмунда, который проявил большую активность и твердость в противодействии мятежникам. Также указывается, что братья Глинские, сделав обычную для Литвы того времени карьеру «странствующих» наместников, как и многие другие князья, не обладали, да и не могли обладать влиянием среди русинов. Как пишет Кром, «сменив в течение жизни по нескольку наместничеств и пробыв на иных из них лишь год-другой, князья вряд ли могли наладить отношения с местным населением. Об этом свидетельствуют и многочисленные жалобы витебцев, минчан, брянцев на своих наместников-князей. Похоже, для населения не было особой разницы в том, кого пришлют к ним из Бильна наместником — «своего», православного князя или пана-католика». Исключение из этого правила составляла только Волынь, где ключевые посты в управлении занимали крупнейшие местные землевладельцы — Острожские, Чорторыйские, Сангушки, однако Михаил Глинский не смог заручиться их поддержкой.

Но основная причина бесславного конца выступления Глинских против центральных властей Вильно крылась, как обоснованно полагает Гудавичюс, в тех изменениях, которые произошли в сословной системе Великого княжества Литовского. Продолжавшееся в годы правления Казимира IV и Александра формирование сословных структур и обусловленная им взаимная интеграция различных слоев литовского и русинского населения зашли уже достаточно далеко. Русинская княжеская верхушка все теснее сращивалась с литовскими магнатами, а основная масса православной знати — с литовской шляхтой. Удельно-княжеские устремления Глинских оказались чуждыми большинству княжеских родов и православному шляхетству, уже нашедших к тому времени свое место в сословной системе Литвы. На этом фоне, даже предпринятый князем Михаилом «конфессиональный трюк» с заявлением о защите «греческой веры» не смог принести ощутимых результатов. Неслучайно подавляющая часть русинской элиты, подобно К. И. Острожскому приняла деятельное участие в подавлении восстания. По мнению Крома, неудача с использованием Глинским «православного фактора» объяснялась еще и тем обстоятельством, что первая треть XVI в. была достаточно благоприятным периодом для православия в Литовской державе. Показательно, что в ранних источниках события 1508 г. предстают без какой-либо национальной, или религиозной окраски. И только в сочинениях 1580–1590-х гг., когда в Речи Посполитой резко обострятся конфликты на конфессиональной почве, произойдет переосмысление недавнего прошлого, и восстание Глинских начнет изображаться как борьба православных и католиков.

Несомненно, низкая популярность мятежа среди православного населения Литвы, объяснялась и теми методами, которыми действовали приверженцы Глинского на подконтрольных им территориях. Забирая, подобно оккупантам многотысячные полоны из числа местных жителей и подвергая разграблению их имущество, мятежники наглядно показывали русинам, что призывы князя Михаила к защите православия являются всего лишь уловкой, прикрывающей его собственные, далеко небескорыстные интересы. В силу всех этих обстоятельств, подводит итог Кром, «выступление Глинских не было ни «народным восстанием», ни движением православных князей. Это был мятеж, поднятый Глинскими из-за нежелания смириться с утратой высокого положения при дворе и опиравшийся большей частью на их родственников и слуг». Многое в событиях 1508 г. определялось незаурядной личностью самого Михаила Глинского, авантюриста европейского масштаба, но в будущих белорусских и украинских землях ему так и не удалось привлечь достаточное для долговременного успеха количество сторонников. Роль князя Свидригайло до основания потрясшего в тридцатые годы XV ст. всю государственную систему Великого княжества Литовского оказалась Михаилу Львовичу не по плечу. Но как отмечает Соловьев, Глинский не отчаивался заставить короля жалеть о том, что не удовлетворил своевременно требования строптивого князя.

* * *

После освобождения Орши от осады союзные войска во главе с королем Сигизмундом сосредоточились в районе Смоленска. Литовское командование намеревалось использовать мощные укрепления города в качестве опорной базы для боевых действий на Северщине. Однако противоречия между Николаем Радзивиллом Младшим и Альбертом Гаштольдом вылились в открытую распрю, и время для выступления главных сил было упущено. Вместо общего наступления пришлось ограничиться действиями отдельных отрядов, в том числе рейдом смешанного литовско-польского подразделения под командованием назначенного смоленским воеводой Станислава Кишки. Выступив общим направлением на Вязьму, Кишка овладел Торопцом, сжег Белый и занял превращенный московитянами в пепелище Дорогобуж. В Дорогобуж были срочно направлены строители для восстановления городских укреплений. Активные действия отряда Кишки встревожили Москву, и к Дорогобужу подошла рать Даниила Щени. При приближении противника смоленский воевода принял решение отступить, и по пути разминулся с посланным ему на подмогу отрядом Н. Фирлея. Литовцы и поляки начали обвинять друг друга в допущенной ошибке, но затем совместными усилиями отразили атаку авангарда Щени и благополучно соединились с основными силами. В сентябре московские войска, перебив не успевших отступить строителей, вновь заняли Дорогобуж, а также оставленные литовцами Торопец и Белый. «Таким образом, — отмечает Карамзин, — неприятели выгнали друг друга из своих пределов, не быв ни победителями, ни побежденными; но Король имел более славы, среди опасностей нового правления и внутренней измены отразив внешнего сильного врага, столь ужасного для его двух предшественников». Из примечательных событий того периода следует также отметить прибытие в смоленский лагерь Сигизмунда Остафия Дашковича, бежавшего вместе с двумя сотнями воинов из Московии. Приютивший его Константин Острожский обратился с просьбой к королю о прощении Дашковичу давней измены. Сигизмунд удовлетворил ходатайство гетмана и, как мы увидим далее, не ошибся. В лице Остафия Дашковича, назначенного черкасским и каневским старостой, Великое княжество Литовское обрело надежного защитника своих южных рубежей.

Говоря о ситуации на литовско-московском фронте к началу осени 1508 г. следует отметить, что и Вильно и Москва к тому времени оказались перед выбором: продолжить боевые действия или удовлетвориться достигнутым ничейным результатом? На первый взгляд позиции литовской стороны были предпочтительнее. Не позволив Василию III воспользоваться мятежом Глинских и вытеснив московские войска со своей территории, король Сигизмунд успешно решил первоочередные задачи по сохранению целостности Литовской державы. В ходе боев союзные литовско-польские войска не понесли существенных потерь, и, казалось бы, могли перейти в наступление. Однако содержание большого войска, значительную часть которого составляли польские жолнеры, а также наемников из гарнизонов многочисленных приграничных замков, требовало огромных средств. Собранной в предшествующем году серебщины не хватило для покрытия всех платежей и пришлось израсходовать дополнительно около 4 000 коп грошей. Рассчитывать на быстрое поступление новых средств не приходилось, поскольку мятежники Глинского опустошили значительную часть русинских земель. Положение осложнялось и теми выплатами, которые Сигизмунд был вынужден отправлять в Крым не столько за нападения татар на Московию (которые так и не последовали), сколько за сохранение их нейтралитета. Другой союзник Вильно — Ливонский орден, несмотря на многочисленные просьбы литовской стороны, решительно отказался вступать в войну с Москвой. В тоже время, отступивший в свои пределы противник продолжал представлять грозную силу. Уклонившись от генерального сражения, московские воеводы сохранили вверенные им войска и могли в любое время вновь перейти к атакующим действиям. Нависая над литовской территорией, вражеские группировки вынуждали короля Сигизмунда держать наготове свою армию, усугубляя и без того трудное финансовое положение страны. При этом сама армия, как показал недавний срыв наступления на Северщину, из-за распри среди высшего командования могла и не оправдать возлагавшихся на нее надежд. Все эти обстоятельства и понуждали короля Сигизмунда к поиску решения, которое позволило бы кардинальным образом изменить всю внешнеполитическую ситуацию и дать Литве мирную передышку.

Со своей стороны Василий III тоже не испытывал желания продолжать войну. Решительные действия гетмана Острожского под Оршей и поражение московитян в отдельных боях показали, что на сей раз, литовцы действительно готовы к борьбе. Легкой и быстрой победы, на которую позволял надеяться поднятый Глинскими мятеж, не получилось; позиция Крыма оставалась неясной, и втягиваться в таких условиях в затяжную войну московский правитель посчитал нецелесообразным. В результате обе стороны склонились к мирному урегулированию конфликта. Первым проявил инициативу подгоняемый финансовыми трудностями Сигизмунд. Из лагеря под Смоленском король направил гонца к Василию III для получения охранной грамоты для своих послов.

19 сентября посольство Великого княжества Литовского в составе полоцкого воеводы Станислава Глебовича, маршалка Яна Сапеги и перемышльского наместника Войтеха прибыло в Москву. Как пишет Карамзин литовские послы, «сначала требовали всего, а, наконец удовольствовались немногим». Уже 8 октября 1508 г. был заключен договор о вечном мире, в котором Василий и Сигизмунд, «…именуясь братьями и сватами, обязались жить в любви, доброжелательствовать и помогать друг другу на всякого неприятеля, кроме Менгли-Гирея и таких случаев, где будет невозможно исполнить сего условия». По оценке самого Карамзина, оговоркой «где будет невозможно» требование о предоставлении сторонами взаимной помощи «обращалось в ничто». Но наиболее важным условием договора стало признание Литвой права Московии на захваченные в ходе войны 1500–1503 гг. территории Чернигово-Северщины. Подчеркивая это обстоятельство, автор Типографской летописи, после перечисления перешедших под власть Москвы северских городов, отметил: «Целовали на том панове его, что королю до тех городов дела нет». Таким образом, обширные земли юго-западной Руси, переданные некогда королем Казимиром IV князьям-перебежчикам И. Можайскому и Д. Шемячичу, и оккупированные затем войсками Ивана III де-юре вошли в состав Московского государства. Интересно, что перешедший на московскую службу князь Семен Можайский продолжал боевые действия уже после подписания договора о мире между Вильно и Москвой и сумел захватить еще несколько деревень.

Великому княжеству Литовскому по договору 1508 г. возвращался только Любеч, переданный Сигизмундом киевскому воеводе Юрию Монтовтовичу да «пять или шесть волостей Смоленских, отнятых у Литвы уже в государствование Василиево». Кроме того, договор содержал обещание Василия III не претендовать на Киев, Смоленск, и другие владения Сигизмунда и не принимать к себе литовских князей с их землями. Договором также подтверждалось, что территория бывшего Великого княжества Рязанского принадлежит Московскому государству, а споры между литовскими и московскими подданными должны разбираться общими судьями. Послам и купцам обеих сторон разрешался свободный проезд и торговля, а все пленные подлежали немедленному освобождению. О Глинских мирное соглашение специально не упоминало, но в ходе переговоров была решена и их судьба. От имени короля послы признали право князя Михаила, его родственников и приближенных на свободный выезд в Московию, однако они лишились своих владений в Литве. По возвращению литовских послов в Вильно, сейм одобрил все условия договора, а Сигизмунд целовал крест в знак верности взятым от его имени обязательствам.

* * *

Результаты переговоров 1508 г., несомненно, являлись очередной крупной уступкой Москве, и эта уступка была обусловлена личной позицией короля Сигизмунда. Необычно быстрое для тех времен подписание договора свидетельствует, что литовское посольство прибыло в Москву с уже готовым решением Ягеллона уступить Василию III древнее Черниговское княжество. Первоначальные же попытки послов «требовать всего» были лишь привычным для литовско-московских переговоров ритуалом, исполнив который королевские посланники быстро согласились «удовольствоваться немногим». Подобная уступчивость литовцев, особенно после удачно проведенной военной кампании, была бы невозможна, если бы послы не имели четких инструкций своего монарха согласиться с вхождением Чернигово-Северщины в состав Московии.

Мотивы, которыми руководствовался сам король Сигизмунд при подписании данного договора остаются неясными. Как мы помним, его брат и предшественник на виленском престоле Александр, находясь в значительно более сложном положении, категорически отказался признать факт отторжения Москвой почти трети земель Литовского государства. Короткий период времени, прошедший с момента оккупации московитянами Чернигово-Северщины, еще не привел к кардинальным изменениям в восприятии литовцами новых политических реалий и их готовности смириться со столь крупными территориальными потерями. Об этом свидетельствовало в частности решение Виленского сейма 1507 г. о возвращении всех земель Великого княжества Литовского, оккупированных ранее Москвой. Тем не менее, по неясным для нас причинам Сигизмунд кардинально изменил свою прежнюю позицию и пошел на заключение крайне невыгодного для Вильно договора. Эту странную готовность короля отказаться от огромной части принадлежавших Литве земель нельзя объяснить ни успешно подавленным мятежом Глинских, ни трудным финансовым положением, ни тем более итогами последних боев, в которых литовско-польские войска продемонстрировали если не превосходство над противником, то, во всяком случае, свою способность сражаться. Нельзя объяснить подписание Сигизмундом невыгодного соглашения и его надеждами на установление прочного мира с Московией. Вся история прежних литовско-московских отношений убедительно показывала, что правители Москвы легко нарушают принятые обязательства и подписанные с ними договоры не являются гарантией длительных мирных отношений. Эта же история свидетельствовала, что всякая политическая или территориальная уступка Московии рассматривается ее правящими кругами как проявление слабости и только стимулирует их к новым проявлениям агрессии. Конечно сам король Сигизмунд, выросший и долгое время правивший в другой части Европы, мог этого не знать, но влиятельные члены Рады панов не могли не объяснить монарху всю несостоятельность надежд на обеспечение «вечного» мира с Москвой дипломатическими средствами. Очевидно скрытые причины, по которым такой опытный правитель как Сигизмунд I решился признать права Василия III на треть территории Литвы в обмен на призрачные обещания «жить в любви» еще ждут своего исследователя.

Необходимость такого исследования становится особенно очевидной, если учесть то обстоятельство, что признав де-юре переход Чернигово-Северщины под власть Московии, на деле литовские власти не оставляли надежд добиться того, чтобы «тот край… к рукам господарчим пришол и так был заховай, яко был за славное памяти короля его милости Казимира». Характерно, пишет по этому поводу О. Русина, что при отстаивании в дальнейшем своих прав на этот регион, официальные литовские круги «…широко использовали аргумент «отчинности», полностью оправданный, если учитывать почти полутора столетнее пребывание Северской земли в составе ВКЛ». В конечном итоге самостоятельно решить эту проблему Литовское государство не смогло, но, передав ее в качестве одной из основных внешнеполитических задач своему правопреемнику — Речи Посполитой, спустя столетие все-таки добилось реализации своей цели. Но произойдет это только в начале следующего столетия, а пока властям Вильно приходилось исходить из того, что принадлежавшие ранее Литве 19 городов, 70 поветов, 22 городища и 13 сел Чернигово-Северщины официально стали частью территории соседнего государства.

Описание событий 1507–1508 гг. будет на наш взгляд неполным, если не вернуться к рассмотрению тех аспектов внутренней ситуации в Великом княжестве Литовском, которые стали очевидными благодаря мятежу братьев Глинских и кратковременной войне с Московией. Оценивая тот бурный период с данной точки зрения, Э. Гудавичюс пишет: «Это было решающим испытанием сословной интеграции Литовского государства в масштабе всей его территории, которое оно успешно выдержало». Несмотря на некоторую парадоксальность вывода литовского историка, усмотревшего успех в событиях, подтвердивших потерю почти трети территории Литовской державы, полагаем, что с мнением Гудавичюса вполне можно согласиться. Сословная структура Великого княжества Литовского действительно прошла решающее испытание. Как мы знаем, восстания знати против власти литовского государя предпринимались уже неоднократно, но никто из мятежников раньше не использовал крайне опасный для сохранения целостности страны лозунг о создании отдельного государства[7]. Но, несмотря на всю внешнюю привлекательность для православного населения Литвы выдвинутого Михаилом Глинским лозунга (если таковое действительно имело место), подавляющее большинство русинов отвергли идею создания отдельной державы. К началу XVI в. они уже были не только частью общественного и государственного устройства Литовской державы — они и составляли эту самую систему, слившись в ее государственных и общественных институтах в неразрывное общее с этническими литовцами. Во многом определяя и разделяя в лице своих князей внешнюю и внутреннюю политику Вильно, русины убедительно продемонстрировали во время мятежа верность своей «литовской родине» и, как покажут последующие события, будут сохранять ее вплоть до конца независимого существования Великого княжества Литовского.

На этом фоне следует кратко упомянуть и о дальнейшем историческом пути населения вошедшей в состав Московского государства Чернигово-Северщины. Как мы знаем, жители этого региона, имели наравне с населением Киевщины, Волыни и других территорий будущей Украины существенные языковые и культурные отличия от подданных Московии. В течение последующего столетия пребывания под властью Москвы эти различия не были нивелированы и получили дальнейшее развитие после возвращения большей части северских территорий в состав польско-литовского государства. В настоящее время население данного региона является неотъемлемой частью украинского народа, а Чернигов, Новгород-Северский, Путивль и многие другие города Северщины входят в состав независимой Украины. Вал ассимиляции, исправно превращавший завоеванные Московией территории в «исконно русские земли» остановился в пределах древнего Черниговского княжества, составлявшего некогда вместе с Киевщиной и Переяславщиной «Русь изначальную».