Глава XXX. Битва под Оршей, год 1514

По сведениям источников, ошеломляющее известие о падении Смоленска застало короля Сигизмунда в Минске. Однако в отличие от своего брата Александра, который после сообщения о разгроме на Ведроши «потерялся» на несколько недель вместе со своим войском, Сигизмунд не утратил контроль над ситуацией. Как пишет Волынская краткая летопись, Ягеллон «…свою правду дръжал ему (Василию III — А. Р.) непорушно и невыступно в всем, и видячи его насилование и хотячи боронити своее очины, Литовское земли» отдал приказ гетману Острожскому о выступлении союзной армии общим направлением на Смоленск. В свою очередь московское командование принимало меры в целях развития достигнутого под Смоленском стратегического успеха. Оставив в городе часть войск, Василий III направил подкрепление под Мстиславль и 7 августа тамошний князь Михаил Ижеславский «не имея сил противиться», принес присягу московскому правителю. 13 августа примеру Мстиславля последовали жители Дубровны и Кричева. На фоне благоприятных для Москвы известий Василий, повелев своим армиям продолжать наступление вглубь земель нынешней Беларуси, выехал в Дорогобуж. По словам Хроники Литовской и Жмойтской, помимо опустошения территории противника московским войскам было приказано, чтобы они «оступивши войско полское и литовское з самым королем до Москвы, як быдло, пригнали». В соответствии с поставленными задачами отряд Михаила Глинского выступил к Орше, а основные силы под командованием конюшего Ивана Челяднина и братьев-воевод Михаила и Дмитрия Булгаковых-Патрикеевых двинулись по линии Друцк — Борисов — Минск.

В ходе описанных перемещений, растянувшихся до конца августа 1514 г. между королем Сигизмундом и его давним недругом князем М. Глинским началась тайная переписка. Причины, побудившие Глинского искать контактов с монархом, объявившим его государственным изменником, объяснялись личными качествами Михаила Львовича. Этот предприимчивый, властный человек, привыкший при короле Александре управлять государством и быть непререкаемым лидером, по мнению Соловьева не мог «…привыкнуть к положению дел в Москве, где великий князь касательно ограничения власти боярской приводил к концу меры отцовские». Несомненно, поднимая в свое время вооруженный мятеж и призывая на помощь Василия III, Глинский рассчитывал занять высокое положение при московском дворе. Однако, как мы помним, еще в ходе мятежа и последующих военных действий между Московией и Литвой Василий III недвусмысленно дал понять, что он не намерен считаться с интересами и чаяниями своего нового холопа. Кроме милостивого обращения и незначительных в сравнении с литовскими владениями вотчин, мятежник и его родня ничего не получили. Надежды князя Михаила занять высокое положение в Московском государстве окончательно развеялись после взятия Смоленска. Приняв активное участие в разжигании новой московско-литовской войны, обеспечении армии Василия III военными специалистами из Европы и агентурно-пропагандистской работе среди смолян, князь Михаил, по выражению того же Соловьевасчитал «себя главным виновником» взятия города. Такое достижение давало Глинскому право надеяться на достойную награду в виде получения Смоленска в вотчину или хотя бы назначения на должность смоленского наместника. Однако со стороны Василия, пишет Соловьев, «…было бы большою неосторожностию выпустить из рук этот давно желанный, драгоценный Смоленск, ключ к Днепровской области… отдать его Глинскому, которого характер, способность к обширным замыслам, энергия при их выполнении не могли дать московскому государю достаточного ручательства в сохранении этого важного приобретения». Посмеявшись над безмерным честолюбием Глинского, великий московский князь отдал пост смоленского наместника ничем не проявившему себя при штурме города Василию Шуйскому.

Как известно, князь Шуйский широтой замыслов, подобно М. Глинскому не отличался, но был верным и умелым воеводой Ивана III, а затем его сына Василия III. В течение последних четырех лет Василий Шуйский был наместником Москвы в Великом Новгороде и хорошо знал, как следует внедрять порядки самодержавной власти в бывших «вольных» городах. Очевидно, это обстоятельство и стало решающим при выборе Василием III кандидата на пост наместника только что занятого Смоленска. Но открытое пренебрежение, проявленное при этом московским правителем в отношении Михаила Глинского, глубоко оскорбило самолюбивого князя, и он замыслил новую измену. Воспользовавшись положением командира отдельного отряда, Глинский вступил в тайную переписку с королем Сигизмундом, заявил о своем раскаянии в прошлых грехах и обещал загладить вину перед Литвой содействием в возвращении Смоленска. Сигизмунд принял предложение Глинского и как сообщают историки, направил ему охранную грамоту, чтобы князь Михаил смог перейти на литовскую сторону.

К тому времени группировка московских войск И. А. Челяднина овладела Друцком, и, остановившись на Друцких полях, выслала авангард к реке Березине. 27 августа 1514 г. литовско-польская армия, продвигаясь от Минска к Борисову, при переправе на левой берег Березины, вступила в первый бой с противником. Описывая данный эпизод Хроника Литовская и Жмойтская отмечает, что находившиеся под командой гетмана К. Острожского «…поляки и литва, загор?вшися серцем мужества, прирожоною охотою, см?ло co?звитязство над оным войском московским в?ншовали, и з доброю над?ею на неприятеля уставичне натирали». Авангардные полки московитян были разгромлены. Захватив инициативу, союзное войско продолжило наступление и на следующий день 28 августа добилось нового успеха. По сообщению летописи Рачинского, «…сторожевые полъки литовского войска з сторожовыми полъки московскими споткалися на Бобрэ рецэ, и там всю московъскую сторожу побили и много жывых поймали». При переправе через реку Друть московитяне вновь были разбиты отрядом польской конницы под командованием Яна Сапеги. Получив несколько чувствительных поражений Челяднин по словам летописи «…зо вс?м войском своим московским рушился назадь за Дн?пр, хотячи соб? м?стце слушное до битвы усмотр?ти, а князь Константин за ним з войском литовским, руским и полским тягнул аж на Дн?пр под Оршу». Заметим, что указание летописца на то, что находившееся под командованием Острожского войско по своему этническому составу было не только литовским и польским, но и руским не было случайным, поскольку значительную часть армии Великого княжества Литовского составляли хоругви, сформированные на землях нынешней Беларуси. Были в этом войске и представители населения будущих украинских территорий во главе с князем Константином Острожским. Но по принадлежности к определенным государствам собранная королем Сигизмундом армия была литовско-польской. Такое название мы и будем использовать в своем рассказе, не забывая при этом о вкладе в те события православных предков нынешних белорусов и украинцев.

Таким образом, к началу сентября 1514 г. основные силы противников были сосредоточены в районе Орши. Следуя за своими войсками, король Сигизмунд также оставил Минск и в сопровождении четырех тысяч воинов перебрался в Борисов. Как мы помним, именно там располагалась ставка короля Александра в несчастный для Литвы год поражения на реке Ведроши. Однако ободренного первыми победами Сигизмунда, это обстоятельство ничуть не смущало. Сохранилось написанное 28 августа в Борисове письмо Ягеллона к королеве Барбаре, в котором монарх просил жену, чтобы она «…в доброй надежде и с каждым днем добрых известий ожидая, лелеяли к нам обычную любовь».

В тот же период, продолжавший тайные переговоры с Сигизмундом князь М. Глинский решил воспользоваться приближением войск Острожского к Орше для перехода в стан литовцев. Ночью он покинул расположение московских войск, но один из его слуг сообщил о бегстве князя воеводе Михаилу Булгакову-Патрикееву (Голице). «Воевода, — пишет Карамзин, — в ту же минуту с легкою дружиною поскакал за ним в обгон, пересек дорогу и ждал в лесу. Глинский ехал впереди; за ним, в версте, толпа вооруженных слуг: их и господина схватили и представили в Дорогобуже Великому Князю. Глинский не мог запираться: у него вынули из кармана Сигизмундовы письма. Готовясь к смерти, он говорил смело о своих услугах и неблагодарности Василиевой. Государь приказал отвезти его скованного в Москву: а Воеводам нашим, Князю Булгакову, Боярину Челяднину и многим другим, идти навстречу к неприятельской рати». Казалось, что очередная авантюра и скорая казнь положили конец блистательной карьере Михаила Глинского. Однако князь в очередной раз проявил свой незаурядный характер и нашел выход из безнадежного положения: покаявшись в измене, он принял православие. Смертную казнь заменили тюремным заключением, где Глинский благополучно переживет Василия III, а затем добьется нового взлета при московском дворе. Но произойдет это много лет спустя, а пока в силу изложенных обстоятельств Михаил Львович надолго исчезает из нашего повествования.

Описывая события, связанные с очередной изменой князя Глинского многие авторы считают обязательным упомянуть, что в ходе тайных переговоров с Сигизмундом князь Михаил сообщил литовцам планы московского командования. Так В. А. Волков пишет, что, узнав от Глинского, «…о численности, дислокации и маршруте движения 80-тысячного русского войска, Сигизмунд I, оставив при себе в Борисове на «великой реце» Березине лишь 4 тыс. человек, остальное войско двинул навстречу полкам Михаила Голицы». Такое описание позволяет предположить, что полученные от Глинского сведения были настолько благоприятны для литвинов, что они поспешили реализовать свое превосходство над противником.

Правда сам Волков далее оценивает численность литовско-польского войска в 35 тысяч человек. В тоже время отдельные массовые издания, в том числе и российская версия популярной интернет-энциклопедии «Википедия» утверждают, что в 1514 г. К. Острожский одержал победу, имея примерное равенство сил или даже численное преимущество над войсками Москвы. Учитывая, что вопрос о численности участвовавших в битве под Оршей войск действительно является непростым, а расхождение между ее максимальными и минимальными оценками разными авторами составляет несколько десятков тысяч человек, остановимся на данном вопросе более подробно. Одновременно узнаем, из каких родов войск состояли армии противников в их противоборстве под Оршей.

* * *

Сразу оговоримся, что исторические документы Московии данных о количестве войск, сражавшихся в сентябре 1514 г. под Оршей не содержат. В них можно найти сведения о том, какие полки (передовой, большой, правой и левой руки) участвовали в сражении со стороны Москвы, из каких подразделений состояли эти полки, об их неполной боеготовности («а сила не нарядна была, а инии в отъезде были») и именах командовавших полками воевод, но указания о численности армий противников там отсутствуют. Тем не менее, уже Карамзин писал о том, что «…наших было 80 000, Литовцев же только 35 000». Близкие сведения приводит и Соловьев, отмечая, что у московских воевод «было 80 000 войска, тогда как у Острожского — не более 30 000». При этом в качестве источника своих сведений Соловьев ссылается на «иностранные известия», под которыми понимаются, прежде всего, польско-литовские источники. Речь идет о документах подготовленных и разосланных канцелярией короля Сигизмунда сразу после победы под Оршей. Уже 18 сентября 1514 г. Ягеллон направил папе Римскому Льву X «эпистолу», в которой сообщил о разгроме его войсками 80-тысячной армии московитян. Сведения о численности войск Литвы и Польши в сражении под Оршей в 33 000 — 35 000 человек также содержатся в документах, подготовленных канцелярией короля Сигизмунда. Оттуда указанные данные перекочевали во многие литовские и польские хроники той эпохи.

Казалось бы, достаточно точные сведения о количестве воинов в армиях противников, приведенные находившимся в непосредственной близости от места событий и получавшим донесения от командования своих войск польско-литовским монархом дают веские основания считать такие данные достаточно объективными. Кроме того, сведения о 80 тысячном московском войске и 85 тысячном войске короля Сигизмунда подтвердил и С. Герберштейн. Всего через три года после Оршанской битвы Герберштейн выполнял миссию посредника между Московией и Литвой и имел возможность узнать о размерах обеих армий непосредственно от их главнокомандующих при встречах и беседах с К. Острожским, М. Булгаковым-Патрикеевым и И. Челядниным. Опираясь на свидетельства столь авторитетных особ, классики российской истории, как это видно на примере Карамзина и Соловьева, не видели оснований для пересмотра опубликованных ими данных. С учетом сведений о количестве войск, задействованных в предыдущих кампаниях Иваном III и Василием III, мобилизационных ресурсов Московии, которые Н. И. Костомаров оценивает в 100 тысяч человек, а также мобилизационных возможностей Литвы и Польши, такая позиция историков прошлых веков не выглядит странной.

Аналогичных оценок придерживались многие авторы советского периода; разделяют их и современные нам белорусские, литовские и украинские ученые. К примеру, сведения о 80-тысячной армии Московии и 30-тысячном войске Литвы и Польши приводят в своих работах литовский историк Э. Гудавичюс и украинский историк Л. Войтович. В работах других авторов перечисленных стран данные о количестве московских воинов, как правило, остаются неизменными, а оценки численности литовско-польского войска колеблются в диапазоне от 35 до 26 тысяч человек. Разница в подсчетах объясняется зачастую тем обстоятельством, что некоторые исследователи сообщают о численности всех войск, собранных королем Сигизмундом летом 1514 г. Другие же пишут о размере армии непосредственно сражавшейся под Оршей и соответственно исключают из общего количества 4 тысячи воинов, остававшихся с Ягеллоном в Борисове. Так, белорусский автор А. Е. Тарас считает, что после того, как часть воинов осталась в Борисове, гетман К. Острожский располагал 28 тысячами конников (поровну литвинов и поляков) и 3 тысячами пехотинцев. В свою очередь украинский историк Б. Черкас оценивает размер союзного войска в 26 тысяч человек, из которых литовские части насчитывали 15 тысяч, а польские 11 тысяч из которых 5 тысяч наемной конницы, 3 тысячи добровольцев (тоже конница) и 3 тысячи наемной пехоты. Однако общим недостатком работ, в которых рассматривается вопрос о численности войск противников в Оршанском сражении, является то, что ни белорусская, ни украинская историографии до настоящего времени не располагают обстоятельными трудами по данной проблематике, а количественные показатели приводятся без должного научного обоснования.

В тоже время польская историография нередко оперирует данными, отличающимися от сведений, обнародованных канцелярией короля Сигизмунда. Если в сочинении секретаря королевы Боны С. Гурского приводится общая численность союзного войска в 30 тысяч конницы и 3 тысячи пехоты, то хорошо знакомый нам М. Стрыйковский оценивает размер объединенных сил Литвы и Польши в 25 тысяч человек. При этом, по мнению Стрыйковского в армии союзников было около 18 тысяч литовцев, 5 тысяч польской тяжелой кавалерии и 5 тысяч польской пехоты; из этого числа 4 тысячи воинов осталось в Борисове. Польский хронист и географ XVI в. С. Сарницкий полагал, что в битве участвовало 17 тысяч литовско-польских воинов, из них 12 тысяч литовской кавалерии, 2 тысячи польской тяжелой кавалерии и 3 тысячи польской пехоты. Различные мнения существуют в польской историографии и в отношении численности войск Московии. К примеру, М. Гембарович сообщает о 40 тысячах московских воинов, тогда как, по оценке З. Жигульского армия Москвы составляла порядка 70 тысяч человек. При этом Жигульский считает, что под командованием К. Острожского находилось около 35 тысяч воинов, в том числе 15 тысяч литовского «посполитого рушения», 17 тысяч наемной польской кавалерии и пехоты с артиллерией, а также 3 тысячи добровольческой конницы выставленной польскими магнатами.

Еще больший разброс мнений о количественном соотношении войск противников в битве под Оршей существует в современной российской историографии. Часть авторов, подобно В. А. Волкову разделяет мнение историков прежних веков о достоверности сведений, указанных королем Сигизмундом. Но за последнее время все большей популярностью среди россиян стали пользоваться гипотезы, обосновывающие радикальное уменьшение численности противоборствующих армий в этом, безоговорочно проигранном Московией сражении. Приведем только один, наиболее яркий пример такого рода гипотез. В 2009 г. на страницах журнала «Петербургские славянские и балканские исследования» была опубликована статья кандидата исторических наук А. Н. Лобина «К вопросу о численности вооруженных сил российского государства в XVI в.». В указанной статье автор, со ссылкой на то, что ни одна из существующих моделей обсчета не является адекватной, предложил собственную методику определения численности армии Московского государства в указанном столетии, в том числе в сражении под Оршей 1514 г.

Суть предложенной Лобиным методики сводится к нескольким недостаточно оправданным допущениям. Во-первых, указав, что в разрядных книгах Московии отсутствуют точные сведения о размере ее войск в указанный период, автор обратился к литовским реестрам попавших в плен в 1514 г. московитян, и определил, что там зафиксированы представители 15 городов. Во-вторых, вычислив по разрядным книгам Полоцкого похода 1563 г. усредненную численность территориальных отрядов городов Московии, Лобин предположил, что в 1514 г. она была примерно такой же, после чего умножил ее на 15 и пришел к выводу, что в битве под Оршей с московской стороны могло участвовать от 13 000 до 15 000 человек. Затем, сославшись на то, что из-за болезней, отъездов и т. д. войска редко вступают в сражение максимальными силами, Лобин уже без какой-либо методики существенно уменьшил размер московского войска и получил 12 000 воинов. Однако и эта цифра тоже не является последней, поскольку в той же работе автор заявляет, что, «…на отдельных театрах боевых действий развернутые конные рати могли насчитывать до 10 000 — 12 000 (например, под Оршей в 1514 г.)». Поскольку в интересующем нас сражении с московской стороны принимали участие только конные формирования, напрашивается вывод, что их численность могла составлять порядка 10 000 человек. При этом указанное количество определяет максимальный размер войска Москвы в битве под Оршей, поскольку о его минимальном размере, как справедливо отмечает О. А. Курбатов, автор не упоминает.

Главный недостаток предложенной Лобиным методики, по мнению М. М. Крома состоит в том, что, «…составленные в Литве списки русских пленных, как показало их изучение, весьма неполны; поэтому выявленный А. Н. Лобиным на их основе список городов, чьи служилые корпорации принимали участие в Оршанской битве, не является исчерпывающим. Можно только утверждать, что там были дети боярские не менее чем из 15 городов». Действительно, указанные литовские реестры, в которых содержатся имена 611 воевод, бояр и детей боярских, никак не могут считаться исчерпывающим источником сведений о всех без исключения пленных московитянах. Неустановленное количество пленников, особенно незнатного происхождения находилось у частных лиц, их имена в указанные реестры не включались, поскольку как указывает летопись Рачинского, «…простых людей, которых жывых поймали, н?льзе и выписати множества для». Кроме того, какие-то отряды московской армии могли быть уничтожены в бою в полном составе или все уцелевшие воины из нескольких формирований смогли избежать плена. Поэтому предположение Лобина о том, что литовские реестры непременно должны содержать сведения о всех московских территориальных отрядах и городах, в которых они формировались, является безосновательным. Следовательно, и все его последующие расчеты, содержащие еще несколько, столь же «обоснованных» допущений, являются неверными.

Интересно также отметить, что при обосновании своих расчетов Лобин, посетовав на крайнюю скудность источников документального характера, резко сужает и без того небольшой перечень исследуемых им материалов. Со ссылкой на широко распространенное в литературе мнение о том, что вышедшие из канцелярии Сигизмунда документы носили пропагандистский характер и должны были произвести на европейцев благоприятное впечатление о разгроме «варварских орд» московитян, Лобин даже не пытается проанализировать обнародованную польским королем оценку численности московских войск в 80 тысяч человек. Более того, стремясь подорвать доверие читателей к польско-литовским источникам, Лобин задается вопросом, «…есть ли хоть какие-нибудь основания доверять иностранным сведениям или оценкам летописей?» С его точки зрения, если иностранцы и стремились выяснить для себя состав и размеры вооруженных сил Московии, «…то не имели точных сведений, поэтому довольствовались как визуальными наблюдениями, так и рассказами не имевших никакого отношения к военному делу лиц». По мнению Лобина предел реальных визуальных оценок составляет несколько тысяч человек, а при «десятитысячных» оценках возможны ошибки, в основном в сторону значительного преувеличения. А тому, делает категорический вывод автор, «…даже практически полное отсутствие других данных не дает исследователю право доверять сообщениям европейцев». Понятно, что после столь безапелляционного заявления Лобин уже не считает возможным обратить внимание на сведения С. Герберштейна, поскольку этот европеец не был на месте событий в 1514 г. и не мог воспользоваться указанным автором визуальным способом сбора информации.

Мы не возьмемся определить, каким образом получали свои сведения авторы того или иного источника, и являлись ли они каждый раз очевидцами тех событий, которые описывали в своих летописях, хрониках и мемуарах. Но ограничение способов получения информации иностранными государствами только визуальными наблюдениями очевидцев, представляется нам глубоко ошибочным. Помимо непосредственного наблюдения за перемещениями армии противника и определения «на глаз» его численности, осуществляемого дипломатами и так сказать «фронтовой» разведкой, существовала еще и агентурная работа, нацеленная на получение сведений непосредственно из штаба врага. В том же Оршанском сражении литовско-польская сторона обладала не только информацией собранной войсковыми разведчиками, но и, как единодушно подтверждают историки, точными данными московского командования, полученными от Михаила Глинского. Факт передачи Глинским таких сведений королю Сигизмунду существенно поднимает степень достоверности информации, распространенной польской стороной. Невольно возникает вопрос: или Лобин, при построении своей гипотезы сознательно проигнорировал информацию о переданных Глинским сведениях, или российский историк не считает Польшу и Литву европейскими государствами, поскольку как все иностранцы, по уверениям Лобина, они могли использовать только визуальные наблюдения? На наш взгляд, даже если подготовленные польскими канцеляристами сведения и были несколько преувеличены в пропагандистских целях, то это никак не может служить поводом для полного их игнорирования только на том основании, что подобные Лобину авторы считают невозможным «доверять сообщениям европейцев».

Дополнительно отметим, что еще одним недостатком работы Лобина являются и попытки автора подкреплять свои выводы вопросами, ответы на которые он даже не пытается найти. Так, критикуя традиционные сведения о численности войск Москвы, Лобин упрекает других авторов, что они не задумываются над тем, могла ли «огромная орда (московская армия — А. Р.), отягощенная обозом, провиантом и запасными лошадьми… уместиться на Кропивенском поле[14]?» Безусловно, такого рода вопросы должны интересовать любого исследователя сражений. Но для подтверждения обоснованности высказанных сомнений видимо следовало бы привести расчеты площади, которую занимала средневековая армия определенной численности и соотнести их с площадью Кропивенского поля. Однако подобными расчетами Лобин себя не утруждает, забывая, что и предлагаемые им данные о численности армий противников могут быть отвергнуты с помощью бездоказательного утверждения о недостаточных размерах Кропивенского поля.

Обосновав указанным выше способом кардинальное снижение численности войск Московии в битве под Оршей, Лобин не оставил без внимания и количественные показатели литовско-польского войска. По мнению автора, распространенным польской стороной сведениям о войске короля в 33 000 — 35 000 человек также не следует доверять, поскольку «…сознательно увеличивая число своих воинов, канцелярия Сигизмунда I решала хитроумную пропагандистскую задачу: показать всем правителям (в том числе и потенциальным врагам — тевтонскому магистру, например) грандиозность сражения, продемонстрировать сильную объединенную армию». Оговорившись, что в хрониках можно встретить цифры 35 000, 30 000, 25 000, 17 000, 16 000, Лобин уверенно заявляет, что «…в польско-литовской армии было не более 14 000 — 16 000 воинов.

При короле в Борисове, по ряду свидетельств, осталось 4 000 воинов (очевидно, «почты» панов рады)». Однако, в отличие от определения численности войск Москвы, автор не приводит какой-либо методики подсчета количества литовско-польских воинов, и остается только гадать, по какой причине он остановился именно на таких цифрах. Вероятно причины столь «объективного» сравнения численности двух армий, в силу которых указанное поляками количество московских воинов было уменьшено Лобиным в восемь раз, а литовско-польских — в три раза, кроются в заранее предсказуемом выводе автора: «Под Оршей сражались более-менее равные силы».

Мы не будем утомлять читателя дальнейшим анализом предложенной А. Н. Лобина гипотезы, которую он продолжает развивать в последующих своих статьях. Укажем только, что, несмотря на очевидную некорректность выполненных им подсчетов работы указанного автора не остались незамеченными. Опубликованные Лобиным сведения о численности противоборствующих под Оршей армий активно распространяются массовыми изданиями, а также российской версией «Википедии». Очевидно предложенное Лобиным резкое снижение данных о численности участвовавших в битве под Оршей войск, а, следовательно, и уменьшение масштабов постигшего Московию разгрома, является привлекательным для той части российской публики, которая полагает, что их предки постоянно одерживали блистательные победы, а проигранные ими сражения были по определению крайне незначительными. К сожалею и украинские историки, уступая напору заполонивших Украину российских изданий все чаще сопровождают свои публикации оговорками о том, что традиционные сведения о численности сражавшихся под Оршей войск требуют серьезной корректировки, но как уже отмечалось, ни одного обстоятельного исследования данной проблемы отечественными авторами нам обнаружить не удалось.

* * *

Рассмотрев основные версии определения численности войск Василия III и короля Сигизмунда в Оршанском сражении, кратко остановимся на том, из каких родов войск, (используя современную нам терминологию) состояли армии противников. Как следует из приведенных ранее высказываний историков, объединенное войско Литвы и Польши состояло из тяжелой и легкой кавалерии, а также пехоты при некотором количестве артиллерийских орудий. Точное число пушек у союзников неизвестно, но для сравнения можно отметить, что во времена короля Александра в литовской армии насчитывалось до 20 полевых орудий. Вряд ли это количество могло измениться кардинальным образом к 1514 г., поскольку собственным производством пушек Литва по-прежнему не обладала и продолжала комплектовать свою артиллерию за счет купленных у других стран и взятых в качестве трофеев орудий. Подчеркнем, что литовская часть войска в основном была представлена феодальным конным ополчением, состоящим из различных по численности «поветовых» хоругвей, а также отрядов литовских магнатов, называемых в литературе «почтами». Интересно также, что помимо отрядов из перечисленных нами ранее воеводств, поветов и княжеств, в составе войска Литвы были небольшие подразделения из Полоцкого и Смоленского воеводств, присоединение которых к основным силам первоначально не планировалось. Возглавлял литовских воинов брат канцлера и виленского воеводы Н. Радзивилла Юрий, по прозванию «Геркулес».

Другая часть войска союзников состояла из нанятых на литовские и польские деньги наемников, а также польских рыцарей-добровольцев. Благодаря отлаженному королем Сигизмундом механизму привлечения денежных средств обе страны располагали к тому времени определенными финансовыми ресурсами, что и позволило привлечь наемные отряды общей численностью порядка 6 600 — 7 000 человек. Из указанного числа наемников 3 000 составляла пехота, вооруженная по преимуществу ручным огнестрельным оружием. «Рицери коруны Полское» были представлены хоругвями панов из Великой и Малой Польши: Кмитов, Тесчинских, Тарновских, Зборовских, Остророгов, Мышковских, Чарнковских, Пилецких, Зарембовских, Слупецких и других во главе с Яном Амором Тарновским. Как и отряды литовских магнатов почты польских панов имели различную численность, а в их составе были кавалеристы, стрелки и копейщики. Особым, наиболее сильным по вооружению и подготовке бойцов подразделением являлась польская надворная хоругвь под началом Войцеха Самполинского. Известно, что в 1503 г. она состояла из 788 всадников и 263 пехотинцев, но сведения о ее численности во время боевых действий в 1514 г. отсутствуют. Командование наемными частями и всеми польскими войсками было возложено на коронного гетмана старосту Теребовльского и Ропчицкого Януша Сверчовского. Помимо пехоты и кавалерии в составе литовско-польской армии были саперные подразделения, умевшие наводить понтонные переправы через водные преграды. Общее руководство объединенными войсками Великого княжества Литовского и Польского королевства осуществлял князь Константин Острожский.

В свою очередь армия Московии по насчитывавшей уже несколько столетий традиции делилась на полки — передовой, большой, правой и левой руки. Во главе полков стояло по несколько воевод, всем войском руководил воевода большого полка И. А. Челяднин. Основным оружием составлявших главную силу московского войска детей боярских, по описанию Костомарова, были луки, бердыши и палицы, более знатные воины имели сабли. Для защиты от неприятельских ударов те, кто побогаче, носили кольчуги и нагрудники, другие подбивали себе платье ватой. Характеризуя состав и вооружение армии Москвы в Оршанской битве, большинство современных нам российских авторов подчеркивает, что состоявшая из поместной конницы и небольшого отряда мещерских татар армия Челяднина не располагала артиллерией. Объясняется это тем, что направленные «на пустошение Литвы» войска должны были быстро перемещаться, а тяжелые по весу пушки сковывали бы их передвижения. По этой причине вся московская артиллерия якобы оставалась в Смоленске. Однако среди трофеев, захваченных литовцами и поляками в битве под Оршей, Карамзин упоминает «снаряд огнестрельный», а Костомаров прямо указывает пушки. О наличии артиллерии у московитян в данном сражении свидетельствует и изучение описей имущества замка в Дубно, где князья Острожские хранили наиболее ценные вещи. Украинский историк Т. Дмитренко сообщает, что после победы в Оршанском сражении в хранилищах Дубенского замка появились пушки с московским гербом, с инициалами московского князя. Аналогичные сведения приводят В. Ульяновский и П. Смолин. Поэтому исключить наличие в битве под Оршей артиллерии у армии Москвы, обладавшей большим арсеналом пушек различного калибра нельзя. Иное дело, что из-за нежелания или неумения московитян использовать артиллерию в полевых условиях наличие пушек в войсках Челяднина не оказало заметного влияния на ход битвы, а потому осталось незамеченным большинством авторов. Отметим также, что по сведениям московских источников, между И. Челядниным и занимавшим менее престижный пост воеводы полка правой руки М. Булгаковым-Патрикеевым (Голицей), существовало соперничество, которое позднее проявится в ходе сражения.

Завершая обзор сведений о противоборствовавших в 1514 г. под Оршей армиях, нам остается констатировать, что единых, принятых всеми заинтересованными сторонами сведений о численности войск Острожского и Челяднина в литературе не существует. Разброс предлагаемых по данному вопросу оценок настолько велик, что сделать какой-то обобщенный, с конкретными цифрами вывод не представляется возможным. Тем не менее, учитывая все многообразие предлагаемых различными авторами версий можно утверждать, что в 1514 г. в битве под Оршей, которую современники называли «Великой битвой» с обеих сторон участвовали вооруженные контингенты, насчитывающие десятки тысяч человек. При этом, как следует из сообщений летописцев и подавляющей части историков, московская сторона, имела существенный численный перевес над своим противником. Эмоциональные попытки отдельных российских авторов обосновать равенство сил сражавшихся армий или численное превосходство литовско-польского войска не подкреплены научными доказательствами. Также не подлежит сомнению, что, несмотря на масштабы сражения ни одна из сторон не вывела на поле боя максимальное количество воинов, поскольку союзники оставили 4-тысячный резерв в Борисове, а московитяне располагали мощным гарнизоном и артиллерией в Смоленске, а также какими-то формированиями в Дорогобуже, где находился Василий III.

В дополнение к указанным выводам следует также отметить, что ответ на вопрос о том, какая из сторон имела численное преимущество (но не конкретные размеры войск) зачастую можно получить в ходе рассмотрения действий командования противоборствующих армий непосредственно в ходе сражения. На такого рода обстоятельства мы обращали внимание читателей при рассмотрении битвы на р. Ведроши 1500 г. Посмотрим, не содержатся ли подобные доказательства и в обстоятельствах Оршанского сражения, в котором четырнадцать лет спустя встретились в смертельном поединке войска тех же самых противников?

* * *

Как мы уже отмечали, узнав о приближении противника, командующий московскими войсками И. А. Челяднин отступил вместе со своей армией за Днепр. Этот маневр воеводы некоторые авторы, подобно Лобину склонны истолковывать как доказательство равенства сил противников или даже численного превосходства литовско-польского войска. Однако отход войск Московии вряд ли стоит объяснять бегством от более сильного врага. Во всяком случае, отражавшие точку зрения победившей стороны литовские хроники не склонны связывать отступление московской армии с боязню ее командования вступить в бой. Так, автор Хроники Литовской и Жмойтской видит причины отступления московитян в полнее оправданном желании Челяднина найти «м?стце слушное до битвы». Такое место московские воеводы «усмотрели» на левом берегу Днепра, на участке между Оршей и Дубровной, где река делает крутой поворот на юг, а несколько выше этого поворота в нее впадает Кропивна. Заключенный между Днепром и Кропивной участок суши напоминает по форме вытянутый прямоугольник, окруженный с трех сторон — восточной, северной и западной — руслами этих рек. Тот из противников, кто первым занимал позиции на данном участке, называемом Кропивенским полем, получал очевидное преимущество. Он не только контролировал «вход» на этот своеобразный полуостров с юга, но и мог наилучшим образом расположить свои войска, прикрывая их тыл и фланги реками и болотами. Для московского командования расположение на выбранном им участке было выгодно еще и тем, что позволяло решить одну из главных задач — перекрыть Острожскому кратчайший путь к Смоленску и своевременно реагировать на его попытки переправиться через Днепр где-то в отдаленном от Кропивны месте. Поэтому тактическое отступление в целях поиска лучших позиций, предпринятое Челядниным после того, как литвины и поляки не дали ему закрепиться на Березине, Бобре и Друти, было на наш взгляд вполне оправданным и никак не объяснялось мифическим численным превосходством войска Острожского.

Кроме того, переправившись на левый берег Днепра и поставив тем самым литовско-польские войска перед необходимостью форсировать эту водную преграду у них на виду, московские воеводы, как справедливо отмечает В. А. Волков, пытались, по-видимому «…воспроизвести обстановку, повторяющую детали победного для русского оружия Ведрошского сражения». Действительно, в обстоятельствах, предшествующих битвам на Ведроши и под Оршей имеется немало очевидных совпадений. И в том и в другом случае помимо уже упоминавшегося размещения ставки литовско-польского монарха и части хоругвей в Борисове, представлявший обороняющуюся сторону гетман Острожский избирает активную тактику действий и наступает со своим войском по линии Борисов—Орша—Смоленск. В тоже время армия совершившей очередную агрессию Москвы в обоих случаях прибегает к пассивной тактике и ожидает подхода противника на заранее выбранных позициях. И в 1500 и в 1514 гг. московские войска имели численное преимущество и благодаря лучшей позиции могли не опасаться обхода с тыла, а хоругви Острожского были вынуждены переправляться через водную преграду на виду у неприятеля и считаться с возможностью вражеского удара во время форсирования реки. Кроме того, оба сражения произошли фактически в одной и той же местности с большим количеством рек, болот, холмов и оврагов не позволявших совершать глубокие охваты противника. Если к этому добавить, что литовскую армию возглавлял один и тот же командующий, известный своей склонностью к атакующим действиям, то становится очевидным, что развивавшиеся по схожему сценарию события могли с большой долей вероятности привести к одинаковому результату.

Несомненно, все эти совпадения не прошли мимо внимания и самого Острожского. Трагический опыт сражения на Ведроши неумолимо свидетельствовал, что в битвах с московитянами расчет на одни кавалерийские атаки могут вновь привести к поражению. Но в отличие от Ведрошской битвы в предстоящем сражении князь Константин мог рассчитывать не только на доблесть своих рыцарей, но и на комбинированные действия тяжелой и легкой конницы, пехоты и полевой артиллерии, укомплектованными хорошо обученными профессиональными воинами. Конечно руководство армией, состоящей из разных родов войск, требовало особых навыков ее командования. Но к 1514 г., как показали результаты битвы с татарами под Вишневцем, великий литовский гетман князь Константин Острожский такими навыками обладал в полной мере. Оставалось только найти решение, которое позволило бы нивелировать преимущество, полученное противником благодаря численному перевесу и заранее выбранной позиции и одновременно реализовать сильные стороны литовско-польского войска.

Такое решение было найдено «славным и великоумным» князем Острожским в невиданных ранее способах использования артиллерии в полевых сражениях. Пушки того времени были еще столь технически несовершенны, что могли вести огонь только с заблаговременно подготовленных позиций и не обладали способностью перемещаться по полю боя для поддержки действий своих войск. К тому же дальность выстрела небольших по размеру полевых пушек была сравнительно невелика, что исключало их использование для обстрела исходных позиций противника. Но произведенный в упор залп тогдашней артиллерии уже был способен «смести» первые ряды атакующего врага и вызвать если не панику, то замешательство в его рядах. Таким образом, для максимально эффективного использования имеющихся у союзников пушек следовало «подвести» врага под прямой выстрел артиллерии, не дав противнику возможности заблаговременно узнать, где именно она расположена. Тут-то гетману Острожскому и пригодился опыт боев с татарами, широко использовавших ложные отступления с последующим поворотом и обстрелом приближающегося противника из луков. Только в завершающей фазе маневра литовско-польское войско должно было использовать не луки, а значительно более мощное оружие — артиллерию. Позже примененный Константином Острожским способом использования пушек с заранее подготовленных и замаскированных позиций получит название «артиллерийская засада».

Но прежде чем перейти к непосредственному рассказу о том, каким образом князю Константину удалось реализовать свой план, нам следует обратить внимание на некоторое противоречие, содержащееся в работах историков, описывающих состоявшуюся 8 сентября 1514 г. на Кропивенским поле битву. Речь идет о действиях литовско-польского войска в предшествующие сражению дни. В частности Карамзин сообщает, что враги «сошлися на берегах Днепра и несколько дней стояли тихо… Чтобы усыпить Московских Воевод, Константин предлагал им разойтися без битвы и тайно наводил мост в пятнадцати верстах от их стана». В тоже время, по словам А. Е. Тараса «гетман пришел к Днепру в ночь с 7 на 8 сентября и с ходу начал переправу». Такой же точки зрения придерживается и Б. Черкас, отмечая, что 7 сентября литовцы и поляки подступили к Днепру в районе Орши и сразу" приступили к строительству мостов. Однако оценивая обстоятельства, связанные с подготовкой К. Острожского к совершенно новому методу использования пушек, представляется, что предложенная Карамзиным версия событий заслуживает большего доверия. Такой способ ведения боевых действий как артиллерийская засада не мог быть в те времена чем-то обыденным в повседневной военной практике. Для его осмысления и подготовки нужно было не только время, но и детальное знание местности, где должно было произойти сражение. При этом, ни о какой рекогносцировке в районе предстоящих боевых действий командованием литовско-польского войска не могло быть и речи, поскольку на левом берегу Днепра располагалась московская армия. В тоже время короткий промежуток времени, которым располагал Острожский от момента завершения форсирования реки и до момента начала битвы свидетельствует, что место будущей засады, а соответственно и расположение хоругвей, которые могли выполнить ложное отступление, было определено гетманом заранее. Исходя из этих обстоятельств, мы полагаем, что перед переправой литовцев и поляков через Днепр армии противников действительно несколько дней «стояли тихо» на противоположных берегах реки и ни одна из сторон, особенно союзная не стремилась немедленно начать битву. Эти дни князь Константин потратил не только на то, чтобы усыпить бдительность московских воевод и подготовить переправу, но и на тщательное изучение с помощью своих разведчиков позиций врага и поля предстоящего сражения. Добавим также, что, по словам митрополита Макария, в дни предшествующие битве великий гетман дал в присутствии многих знатных лиц торжественный обет в случае успеха литовского оружия соорудить в Вильно две каменные церкви: одну во имя Пресвятой Троицы, а другую — святого Николая.

* * *

В ночь с 7 на 8 сентября, завершив подготовительные мероприятия, Константин Острожский отдал приказ о начале форсирования Днепра. По описанию Хроники Литовской и Жмойтской по мостам «в целости перепровадили» пехоту и артиллерию, а конное литовское войско окотрого было 16 000, тыи просто през Дн?пр в брод под Оршею порадным шиком з веселым серцем охотне переправилися всЬ в ц?лости, тылко з них еден утонул. Видячи теж и полское войско над которым был гетман Ян Свирщевский, за Литвою сщасливе Дн?пр перебыли». Преодолев реку, литовские и польские воины стали занимать отведенные им князем Константином позиции. Источники сообщают, что в тот момент, когда московское командование узнало о форсировании противником Днепра, окружение воеводы Челяднина советовало ему атаковать и уничтожить переправившиеся хоругви. Но московский главнокомандующий ответил отказом, так как, по словам Герберштейна полагал, что «если мы разобьем эту часть войска, то останется другая, к которой могут присоединиться другие силы; и таким образом нам будет грозить большая опасность. Подождем немного, пока переправится все войско: у нас такие силы, что, без сомнения, мы можем без большого труда или разбить это войско, или окружить его и гнать до самой Москвы». Описывая данный эпизод, историки нередко используют в отношении Челяднина определения «гордый», «легкомысленный» или иные содержащие негативный подтекст эпитеты, давая понять, что его отказ атаковать противника во время переправы был обусловлен указанными чертами личности воеводы. Однако думается, что принятое Челядниным решение было продиктовано не столько особенностями его характера, сколько твердой уверенностью воеводы в превосходстве московских войск. К такому решению Челяднина подталкивали и обстоятельства сражения на Ведроши. Вспомним, что командующий войсками Московии в 1500 г. воевода Даниил Щеня обладая значительным численным перевесом над противником, тоже дал возможность литовскому войску переправиться через водную преграду. Последовавший затем массированный удар московитян по переправам с заходом в тыл литовцев принес Щене полную победу. Неудивительно, что в схожей ситуации командующие московских войск в 1500 и 1514 гг. принимали схожие решения, но никто из историков не обвиняет Щеню в легкомыслии» и не считает отказ от нападения на форсирующего водную преграду противника ошибкой московского главнокомандующего. Вот и уверенно чувствовавший себя Челяднин, широко расставив полки правой и левой руки, намеревался в ходе битвы охватить фланги вражеской армии, а затем, разрушив мосты и отрезав союзникам путь к отступлению, прилгать войско Острожского к Днепру и уничтожить. Для нашего же повествования в данной ситуации важно то, что поведение Челяднина и принимаемые им перед битвой решения косвенно свидетельствуют о численном перевесе московитян. Именно по этой причине московский воевода не стал атаковать противника и дал ему возможность навести переправу, форсировать Днепр и занять боевые позиции.

Рассматривая сообщения источников о дальнейших событиях нельзя не обратить внимания на то, что красочно описав настрой литовско-польского войска во время форсирования Днепра литовско-белорусские летописи не приводят никаких сведений о том, как располагались его отдельные формирования на поле боя. В тоже время в распространенном победителями официальном описании кампании 1514 г. сообщается, что литовцы встали на правом крыле, поляки и королевские придворные на левом, «а пехота и бомбарды были собраны вместе». В первых рядах выстроенного в две боевые линии войска находились поляки-добровольцы, жаждавшая славы молодежь из знатных семей, а также наемные воины. Однако в работах историков причастных к сражению стран зачастую встречаются совершенно иные порядки построения гетманом Острожским своей армии. Польская тяжелая кавалерия и легкая литовская конница оказываются поочередно то на левом, то на правом фланге, а часть пехоты и артиллерии то составляют своеобразный передовой полк, то занимают центр позиции, то перемещаются во вторую линию союзного войска. Единственным обстоятельством, с которым согласны авторы всех версий является место расположения артиллерийской засады. Историки уверены, что предназначенные для этой цели пехоту и часть артиллерии Острожский расположил за правым флангом своей армии. Дополнительно упоминается, что это место было выбрано неслучайно, поскольку там находился небольшой сосновый лес, позволявший замаскировать засаду от разведчиков врага.

От себя заметим, что место нахождения артиллерийской засады позволяет довольно точно определить расположение на поле боя если не всей, то, во всяком случае, большей части литовской конницы. Как мы помним, еще в битве под Вишневцем Константин Острожский обращал внимание польских союзников на то, что русинские хоругви, особенно с Волыни и других приграничных регионов Великого княжества Литовского, хорошо знакомы с используемыми татарами тактикой и приемами ведения боя. В тоже время представляется маловероятным, чтобы европейские наемники и польские придворные обладали необходимыми навыками для выполнения такого маневра как часто применявшееся татарами ложное отступление. В силу этих обстоятельств именно легкая литовская конница, способная выполнять различные перемещения по команде своего командира Ю. Радзивилла должна была располагаться на правом фланге объединенного войска и прикрывать спрятанную за ее рядами засаду. Соответственно тяжелая польская кавалерия во главе с Я. Тарновским и, видимо, надворная хоругвь В. Самполинского должны были парировать вполне предсказуемые попытки московитян прорваться к переправам на левом фланге. Сдерживать натиск основных сил противника в центре должны были усиленные оставшейся частью артиллерии наемные пехотные и конные роты Я. Сверчовского.

Расположение полков Челяднина в связи с применением традиционного для войск Московии построения дискуссий не вызывает. Большой полк, под командованием самого Челяднина находился в центре позиции, а передовой полк, полки левой и правой руки располагались в соответствии со своими названиями. Единственную особенность в построении армии Московии историки усматривают в более широком, чем обычно размещении полков левой и правой руки, что объяснялось намерением Челяднина использовать их для охватывающих фланговых ударов. В результате выстроенные в три линии войска московитян занимали более протяженный, чем у союзников боевой строй.

После того как литовские и польские хоругви заняли отведенные им гетманом Острожским позиции сценарий битвы на Ведроши, которому казалось, послушно следовали обе стороны, оказался нарушенным. Вопреки собственной репутации Константин Иванович не отдал приказ об атаке неприятельских войск, уступив тем самым инициативу начать сражение своему противнику. Очевидно, наличие вооруженной огнестрельным оружием пехоты и артиллерии давало великому гетману уверенность в том, что его воины выдержат фронтальный удар московитян, а потому союзники «спiшно на великом поли Рошском напротиву москвич въоружашися» активных действий не предпринимали. Пауза затягивалась, но Константин Острожский упорно не начинал сражение. Столь необычная для него тактика промедления должна была спровоцировать атаку противника и тем самым лишить московитян преимущества заранее подготовленной позиции и возможности использовать ловушки и засады, если таковые были ими подготовлены. В негласном состязании на выдержку московский командующий уступил первым и совершил шаг, к которому его подталкивал литовский гетман. По приказу Челяднина полк правой руки московской армии «прапорцыи корогви свои бучне роспустивши» под звуки труб и бубнов напал на левый фланг союзников. Воевода данного полка М. Булгаков-Патрикеев рассчитывал в случае успеха оттеснить противника от переправы и зажать часть его хоругвей в угол, образуемый Днепром и Крапивной. Сражение под Оршей, которому было суждено покрыть немеркнущей славой имя великого литовского гетмана Константина Острожского, началось.

Польские рыцари, на которых обрушилась лавина московской конницы, с трудом сдерживали врага. На помощь им из центра позиции выдвинулась наемная пехота и открыла огонь по московской кавалерии с фланга. По свидетельству Хроники Литовской и Жмойтской Константин Иванович «мужнє сам стоячи на чолi, напоминаючи своих до бою, же сором утикати, бо маете ли гинути по лiсах и дорогах, то лiпше на пляцу лечи з несмертелною славою». В ожесточенном сабельном бою левое крыло литовско-польского войска во главе с Яном Тарновским сломило наступательный порыв московитян, а затем, оттесняя противника на исходные рубежи, само перешло в контратаку. Полк Булгакова-Патрикеева нуждался в срочной помощи, однако как сообщают московские источники «…Иван Андреевич (Челяднин — А. Р.) в зависти не поможе князю Михаилу и не бися с Литвою в ту пору». В отместку, когда в ходе сражения понадобится поддержка большому полку Челяднина, воевода Булгаков тоже откажет своему главнокомандующему в помощи.

Первый приступ союзников «бившеся много» воины Булгакова сумели отразить своими силами, но вскоре последовали новые атаки польско-литовской кавалерии. Надворная хоругвь тяжелых латников В. Самполинского прошла перед фронтом и ударила по полку правой руки противника с фланга. Несколько раз обе стороны, усиливаясь свежими подкреплениями, безуспешно старались опрокинуть друг друга, и наконец, гетман Острожский бросил в бой всю свою кавалерию. Сражавшиеся на правом фланге «великыи вдатныи витязи литовскии, уподобилися есте своим мужством храбрым макидоняном» прорвали первую линию московского войска, атаковали вторую, но их натиск неожиданно ослабел, а затем литовская конница повернула вспять. Преследовать отступающего врага ринулись ратники московского полка левой руки, отчасти большого полка и других подразделений, оказавшихся к тому времени на этом участке сражения. Не подозревая о засаде, на которую их вывели выполнявшие ложное отступление литовские хоругви, зажатые на узком пространстве плотные ряды московитян, оказались прямо перед укрытыми в ельнике пушками. «Страшный залп, — пишет Соловьев, — смял преследующих, привел их в расстройство, которое скоро сообщилось и всему войску московскому». Очевидно, именно тогда в числе других воинов был убит «ис пушки» и упомянутый летописцем воевода московского передового полка князь И. Темка-Ростовский.

Однако тактические «сюрпризы», которые были приготовлены противнику гетманом Острожским, не исчерпывались одним, произведенным в упор артиллерийским залпом. Понесенные при этом немалые потери сами по себе не могли сломить дух насчитывавшей десятки тысяч бойцов армии Москвы. Смятение, охватившее, по словам Соловьева все войско Челяднина, в немалой степени объяснялось тем, что Константин Иванович применил еще одно, невиданное прежде московскими воинами новшество. Уничтожив внезапным залпом авангард атакующей конной лавы московитян, артиллеристы Острожского, по описанию Герберштейна, «…стреляли, расстраивали и разрывали густые задние ряды, стоящие в резерве. Московиты были устрашены этим новым образом войны, так как они думали, что только первые ряды, сражающиеся с неприятелем, находятся в опасности; они смешались и ударились в бегство, считая передние дружины уже разбитыми». Охваченные паникой московские воины увлекали за собой и превращали в деморализованные толпы другие подразделения своей армии. Тем временем развернувшиеся литовские рыцари настигли беглецов и на «их плечах» ворвались в последнюю линию обороны врага. Атаку литовцев поддержала тяжелая наемная кавалерия Я. Сверчовского, обрушившаяся в центре позиции на большой полк Челяднина, а также польские латники левого флага союзного войска. Наступил переломный момент битвы. По словам летописца, литовско-польские войска «нащадячи сами себе на великое множство людей неприят?лскых сягнули и вдарили, и множство людей войска его поразили и смерти предали». В ходе упорного кавалерийского сражения остатки полка левой руки московитян оказались прижаты к реке Кропивной и подверглись почти полному истреблению. Большой полк был опрокинут комбинированными ударами союзных войск и во главе с воеводой Челядниным обратился в бегство. Пытавшийся оказать организованное сопротивление полк правой руки воеводы Булгакова также был разбит и обращен в бегство. Подразделения армии москвитян окончательно смешались и стали беспорядочно отступать, неся огромные потери под саблями наседавшего противника.

Князь К. И. Острожский

Преследование и истребление беглецов продолжалось до темноты. По свидетельству источников телами убитых были усеяны все поля от Орши до Дубровны, а в Кропивне утонуло столько московских воинов, что «от большого количества трупов вода остановила свое течение». Всего, по разным оценкам погибло от 10 до 16 тысяч московитян. Общее количество пленных достигало 14 тысяч человек, из которых 5 тысяч рядовых воинов были, по сообщению Э. Гудавичюса распределены позднее по великокняжеским имениям в Литве. Остальные, как мы уже упоминали, оказались в распоряжении частных лиц. В плен попало почти все высшее командование московской армии, в том числе 8 воевод, включая главнокомандующего Ивана Челяднина, Михаила и Дмитрия Булгаковых-Патрикеевых, 37 командиров отрядов и 1 500 дворян. Из этого количества имена 611 наиболее знатных особ были внесены литовцами в специальные реестры. Кроме того, длинные перечни имен, отчеств и фамилий московских знатных пленников, заполнили большинство литовско-белорусских летописей, занимая при этом значительно больше места, чем описания самого сражения. В отношении не попавших в эти списки лиц летописцы дополнительно указали: «Их же им?н зд? вписати не вм?стихом». Значительная часть московских воинов рассеялась по лесам; знамена, обоз, тысячи лошадей и видимо артиллерия попали в руки победителей. Армия Московии, чьи воеводы еще несколько часов назад были уверены в своей безоговорочной победе, перестала существовать. Потери литовско-польской стороны оценивались в интервале 300–400 человек убитыми.

Оценивая значимость произошедшего на полях под Оршей события, Н. М. Карамзин писал: «Все говорят согласно, что Литовцы никогда не одерживали такой знаменитой победы над Россиянами». Действительно, даже во времена великого Ольгерда и полного доминирования в Восточной Европе Великого княжества Литовского Московия не терпела от своего западного соседа столь сокрушительных поражений и не теряла в ходе одной битвы практический весь высший командный состав. Гетман Острожский не только отомстил за позор, пережитый Литовским государством и самим князем в 1500 г., но и показал свое неоспоримое превосходство над московскими полководцами. Эффект, который произвела решительная победа союзников, был так велик, что современники битвы объясняли разгром армии Москвы скорее вмешательством высших сил, чем достижениями человеческого духа. К примеру, автор Евреиновской летописи отмечал: «И помог бог королю Жикгимонту и войску литовскому, москву наголову вебх побили». Близкие по своему содержанию фразы содержат Румянцевская летопись, Хроника Литовская и Жмойтская и другие литовско-белорусские источники. Напротив поражение войск Василия III летописцы объясняли тем, что «…бысть непособие Божие Москвичам».

В противовес средневековым хронистам современные нам российские историки, при объяснении причин разгрома армии Челяднина, упирают, как правило, на распри среди командования и отсутствие артиллерии у войск Москвы. Но, как мы знаем, ответ на вопрос об отсутствии (или наличии) пушек у московитян в битве под Оршей далеко не так однозначен. Да и склоки между командирами ожесточенно сражавшихся на протяжении нескольких часов московских полков, безусловно, не были главной причиной победы литовско-польско-русинского войска. По мнению белорусской, польской, литовской и украинской историографий, которое мы полностью разделяем, сражение под Оршей стало ярким примером определяющего влияния на его исход полководческого гения Константина Острожского, а также высокого боевого мастерства его командиров и простых воинов. Сам же гетман Острожский, благодаря разработке и блестящему выполнению в ходе битвы неизвестных прежде способов ведения боя, а также умелому руководству различными видами войск не только обессмертил собственное имя, но и занял достойное место в когорте великих европейских полководцев.

Остается только добавить, что одержанная под Оршей победа сыграла колоссальную роль в изменении настроений отвыкшего от победных реляций с восточного фронта населения Великого княжества Литовского. Казалось, что долгие десятилетия неудач остались позади, и Литва при помощи Польского королевства вновь обрела способность отражать нападения огромных армий Московии. Сознавая величие совершенного князем Константином Острожским подвига, Литовское государство и король Сигизмунд в полной мере воздадут дань уважения своему главнокомандующему, но произойдет это несколько позднее. А пока следовало использовать добытый в битве под Оршей победный потенциал и попытаться переломить ход длительного противоборства с Московией в пользу Литовской державы. Значение одержанной 8 сентября победы и степень ее влияния на ход продолжавшейся войны с Московским государством в значительной мере зависели от исхода всей кампании 1514 г.