Глава XXIX. Падение Смоленска

Известно, что подписанный в 1508 г. договор о «вечном мире» между Московией и Литвой не удовлетворил ни ту, ни другую сторону. Василий III и без договора считавший земли Черниговщины и Северщины своими владениями, был недоволен результатами мятежа Глинских и интервенции московских войск. Тем более недовольна была Рада панов Великого княжества Литовского. По мнению Э. Гудавичюса, несмотря на проигранные войны 1492–1494 и 1500–1503 гг., Рада панов все еще жила великодержавными иллюзиями. Неслучайно, в акты, подписанные Сигизмундом при его избрании на литовский престол была вписала статья из привилея Казимира IV 1447 г. об обязанности великого князя возвратить утраченные земли. Смириться с потерей почти трети территории Литовского государства было действительно не просто и ничейный результат боев 1508 г. Рада панов была склонна рассматривать как предвестие скорого реванша. В силу указанных причин, уже через несколько месяцев после заключения мира обе стороны стали обвинять друг друга в нарушении условий договора и подозревать в недружественных замыслах. Король Сигизмунд жаловался, что московитяне продолжают отнимать литовские земли, и что Василий освободил не всех пленников. В частности не был освобожден дальний родственник пользовавшегося в Москве особой милостью М. Глинского бывший наместник Путивля Богдан Глинский. Захваченный в плен еще в 1500 г. в битве на Ведроши Богдан Глинский так и умер в 1512 г. в неволе, показав на своем примере какой могла быть судьба Константина Острожского, если бы тот не решился на побег из Московии.

Со своей стороны Василий III, отвергая жалобы Сигизмунда, заявлял, что московские пленники тоже не все возвратились из Литвы и что король, отпустив московских купцов, не вернул их товары. Особую неприязнь в деспотической Московии вызывало тяготение к управляемой панами Литве определенных слоев московской знати. Пролитовские настроения существовали даже в семье великого московского князя. Источники сообщают, что в 1511 г. к побегу в Литву готовился родной брат Василия III Семен. Побег удалось предотвратить, и только заступничество Московского митрополита спасло Семена от опалы и заточения. В следующем году в Великое княжество Литовское бежали рязанский князь Иван, пронский князь Глеб, бояре Ляцкие и Плещеевы, что только усилило обвинения Москвы в адрес Вильно. Для рассмотрения взаимных претензий стороны неоднократно соглашались выслать на границу своих представителей, назначали время, но те или другие не являлись к назначенному сроку и в отношениях двух стран продолжали накапливаться проблемы.

Несомненно, столь «продуктивные» усилия по урегулированию разногласий являлись для обеих сторон только дипломатической завесой, под прикрытием которой Вильно и Москва готовились к новой войне. В рамках мер по укреплению обороноспособности Литовского государства в тот период следует, очевидно, рассматривать восстановление киевского замка, завершенное в первом десятилетии XVI в. По описанию В. Антоновича, для работ в замке были вызваны «добродеревцы з верху», то есть жители киевского Полесья, слывшие хорошими плотниками. Замок, стены которого были срублены из прочного дерева и укреплены столбами, занимал всю вершину горы Киселевки. Над стенами возвышалось 15 шестиугольных башен, каждая по 3 этажа, снабженных бойницами. В северной и южной башнях располагались ворота, называвшиеся соответственно Воеводиной и Драбской брамами. Внутри замка теснились многочисленные постройки: дома воеводы и ротмистра, командовавшего гарнизоном, помещения для размещения жолнеров, арсенал, три православных церкви, католическая каплица, а также дома наиболее знатных жителей города. У подножия замка, продолжает описание Антонович, простирался Подол, с его неровными и тесными улицами, застроенными деревянными, невзрачными домами, принадлежавшими мещанам, земянам, духовенству и служилым людям. Старый город еще в конце ХV в. пришел в запустение.

Помимо укрепления защитных сооружений, Сигизмунд использовал мирное время для налаживания добрососедских отношений с Крымским ханством. Появление у польско-литовского государя столь мощного союзника, подписание Сигизмундом мирного договора с Османской империей и укрепление его семейных связей с Венгрией насторожило конкурировавших с Ягеллонами Габсбургов. Германский император Максимилиан пошел на новое сближение с Василием III, его специалисты приступили к усовершенствованию и без того неплохой артиллерии Московии.

Активную роль в дипломатических усилиях Москвы по поиску новых союзников играл не смирившийся со своим поражением М. Глинский. Как пишет Соловьев, князь Михаил по-прежнему «…прилежно следил заделами Сигизмунда, с радостию замечал, когда эти дела начинали становиться затруднительными, и употреблял все усилия, чтоб склонить великого князя московского воспользоваться стесненным положением короля для начатия новой выгодной войны». При этом Глинский «постоянно обращал беспокойные взоры на запад», и именно он убеждал Василия войти в союз с императором Максимилианом. Кроме того, в апреле 1511 г. князь Михаил сообщал сановникам готовившегося к войне с Польшей Тевтонского ордена, что мир между Литвой и Московией не будет долгим. Глинский даже отправил своего посланца в Силезию, Богемию, Германию, где нанял много наемников, прибывших через Ливонию в Москву. Готовые служить Глинскому за его деньги люди находились и в Польше и в Литве. Известно, что живший в Кракове чех Лада был схвачен на московской границе за связь с Глинским, отослан в польскую столицу и там казнен.

В канун очередной войны в литовско-московских отношениях вновь зазвучала тема преследований, которым якобы подвергалась в Литве великая княгиня Елена. По описанию Карамзина Елена уведомила брата, что «…Литовские Паны дерзают быть наглыми с нею; что она думала ехать из Вильны в свою местность, в Бряславль, но Воеводы Николай Радзивил и Григорий Остиков схватили ее в час Обедни, сказав: ты хочешь бежать в Москву, вывели за рукава из церкви, посадили в сани, отвезли в Троки и держат в неволе, удалив всех ее слуг. Встревоженный сим известием, Василий спрашивал у Короля, чем Елена заслужила такое поругание? и требовал, чтобы ей возвратили свободу, казну, людей, со всеми знаками должного уважения. Не знаем ответа».

Однако Соловьев приводит несколько иную картину «поругания» княгини Елены. По его словам, никакого обращения Елены к брату не было, а Василий III ссылался на слух, который «дошел до нас». Известен Соловьеву и ответ, который Сигизмунд передал Василию через московского посла: «Что касается панов, воевод Виленского и Троцкого, то нам очень хорошо известно, что они у невестки нашей казны, людей, городов и волостей не отнимали, в Троки и Биршаны ее не увозили и бесчестья ей никакого не наносили; они только сказали ей с нашего ведома, чтоб ее милость на тот раз в Браславль не ездила, а жила бы по другим своим городам и дворам, потому что пришли слухи о небезопасности пограничных мест». Категорически отвергая какие-либо обвинения в неуважительном отношении к Елене, король с возмущением заявлял, что «не только не отнимали у нее тех городов и волостей, которые дал ей брат наш, Александр, но еще несколько городов, волостей и дворов ей наших придали; и вперед, если даст бог, хотим ее милость держать в почете». В подтверждение своих слов Сигизмунд предложил послу Василия: «Поезжай ты, посол, к невестке нашей, королеве, и спроси ее сам; что ты от нее услышишь, то и передай брату нашему; а вперед, брат наш, лихим людям не верил бы, чтоб между нами ссоры не было».

И все же, несмотря на праведный гнев короля, определенные основания для обвинений литовской стороны в неуважительных действиях по отношению к Елене, видимо, существовали. Только обусловлены они были не столько православным вероисповеданием княгини, как неоднократно заявляли в Москве, сколько напряженными отношениями между двумя странами и богатством самой Елены. Первые сообщения об ухудшении положения княгини после прихода к власти Сигизмунда, относились еще к периоду мятежа Глинских. Несмотря на помощь, которую оказала Елена королю в конфликте с ее братом из-за князя Глинского, среди литовской знати нашлись люди, которые использовали мятеж и столкновения с московитянами для нападок на одинокую женщину. По сведениям источников, при ратификации мирного договора 1508 г. Елена жаловалась приехавшему в Вильно московскому боярину Г. Ф. Давыдову, что король не защищает ее, что паны опустошают владения княгини, а Николай Радзивилл, унаследовавший к тому времени от своего отца должности канцлера и Виленского воеводы, «земли отымает».

Как видим, речь тогда шла не о преследованиях на религиозной почве, а о распространенных среди литовской и польской знати «наездах», когда могущественный землевладелец силой отнимал у соседей их владения. Вот и предполагаемый конфликт Елены с литовскими панами в 1512 г., судя по дошедшей информации, тоже имел материальную основу. Дело в том, что за годы жизни в Великом княжестве Литовском Елена, получившая от отца более чем скромное приданое, стала обладательницей солидного состояния. Помимо упоминавшихся ранее земель и имений, обеспечивавших возмещение ее расходов и пожертвования церквям, княгиня обладала большим количеством золотых и серебряных изделий, а также драгоценных камней. Часть своих ценностей из боязни быть ограбленной Елена передала на хранение Виленским францисканцам, с которыми имела хорошие отношения. Польский автор Э. Рудзки сообщает, что переданные монахам в 16 больших сундуках сокровища оценивались в 400 тысяч дукатов, что соответствовало восьми годовым доходам польских королей. Показательно, что после смерти Елены три нотариуса не смогли описать за день содержимое одного такого сундука. Где великая княгиня хранила другую часть своих ценностей, пишет далее Рудзкий осталось неизвестным, но высказывались предположения, что она доверила их князю К. Острожскому, который после смерти Елены финансировал на эти средства строительство церкви.

Это немалое состояние Елены, а точнее опасение литовских властей, что принадлежащие ей богатства уйдут в ненавистную Московию и могли стать причиной конфликта между княгиней и магнатами. По воспоминаниям настоятеля Виленского монастыря францисканцев Яна Коморовского, в 1512 г. Елена встретилась в Вельске с возвращавшимися в Москву послами Василия III и сообщила им о своем желании вернуться на родину. После кончины мужа бездетная женщина чувствовала себя в Литве одиноко, а «наезды» панов наглядно демонстрировали всю беззащитность ее положения. Получить согласие Сигизмунда на отъезд Елены представлялось невозможным из-за плохих отношений с Москвой и тех богатств, которыми обладала вдова. Поэтому было решено, что Елена выедет без разрешения короля в свои поместья вблизи московской границы, откуда ее заберет присланный Василием III специальный отряд. Однако в условленное место княгиня не приехала, поскольку о ее намерении покинуть Литву и забрать с собой свои ценности, стало известно канцлеру и виленскому воеводе Н. Радзивиллу. Понимая, что отъезд Елены будет означать потерю Литвой огромных богатств и даст Москве повод претендовать на принадлежавшие ей земли, Радзивилл «рекомендовал» францисканцам не выдавать находившиеся у них сокровища княгини. Получив отказ монахов выдать ценности, Елена, по словам Коморовского, пришла в ярость, но добиться ничего не смогла. К тому же Н. Радзивилл вместе с другими влиятельными панами запретил княгине выезжать в имения возле московского рубежа. Возмущенная Елена пожаловалась Сигизмунду, и тот отменил запрет виленского воеводы на выезд княгини из Вильно.

Таким образом, если сравнить близкие по своему содержанию версии событий, известные из письма Василия III и воспоминаний Я. Коморовского, то напрашивается вывод, что некие насильственные действия в отношении Елены со стороны высших литовских сановников действительно имели место. И московский правитель, и настоятель францисканцев упоминают о желании княгини выехать из страны вместе со своей «казной», что в условиях военного времени вполне могло быть использовано литовскими властями и для более решительных действий. В результате за Еленой, предпринявшей самовольную попытку покинуть Литву, была сохранена свобода передвижения. Однако ее ценности, ставшие своеобразным залогом лояльного поведения вдовы, по-прежнему оставались на хранении в францисканском монастыре. Сама же Елена, по сообщениям источников, в ноябре и декабре 1512 г. распоряжалась в своих жмудских имениях. Вероятно, в начале следующего года великая княгиня Елена выехала в свой любимый Браслав на Витебщине.

* * *

Получив богатую добычу в ходе майского набега на московские земли, татары еще трижды нападали в 1512 г. на владения Василия III. В июне они атаковали Северщину, но потерпели поражение. Неудачным был и июльский набег одного из «царевичей» на рязанское пограничье. Однако совершенное в октябре повторное нападение на рязанские земли оказалось для татар успешным. Крымчаки даже осаждали Переяславль-Рязанский, и хотя взять город не смогли, захватили в окрестных селах большой полон. Эти набеги татар и были использованы Василием III в качестве предлога для новой агрессии против Великого княжества Литовского. Как пишет Н. И. Костомаров, «Василию нужно было к чему-нибудь прицепиться. Нашелся еще один повод. Менгли-Гирей заключил союз с Сигизмундом, а сыновья хана сделали набег на южные области московского государя. Хотя Менгли-Гирей уверял, что сыновья поступали без его повеления и ведома, Василий объявлял, что этот набег сделан с подущения Сигизмунда, и отправил к польскому королю «складную» грамоту, т. е. объявление войны». Подписанный в октябре 1508 г. договор о «вечном мире» продержался ровно четыре года. Московия возобновила свое наступление на западном направлении, а великий князь Василий открыто заявил: «Доколе конь мой будет ходить и меч рубить, не дам покоя Литве».

Вновь, как и в предыдущих войнах, основной целью Москвы был Смоленск, а в подготовленной воеводами Василия III операции должны были участвовать несколько группировок. 14 ноября 1512 г. в поход выступила передовая московская рать вяземского наместника И. М. Репни-Оболенского и конюшего И. А. Челяднина. В соответствии с планом войско Репни-Оболенского и Челяднина должно было обойти Смоленск и продвинуться по направлению к Орше и Друцку. Там передовой рати надлежало соединиться с выступившим из Великих Лук войском В. С. Швиха-Одоевского и С. Ф. Курбского и изолировать Смоленск от помощи литовцев со стороны Вильно. Основная армия во главе с Василием III, его братьями Юрием и Дмитрием, Михаилом Глинским и воеводой Даниилом Щеней двинулась к Смоленску 19 декабря. Отвлекающие удары должны были нанести князь М. В. Горбатый-Кислый «с новгородскою силою и со всеми псковскими детми боярскими» в направлении Полоцка, а северский князь В. И. Шемячич — в направлении Киева. Общую численность московских войск источники не приводят, но известно, что только участвовавшие в осаде Смоленска части насчитывали порядка 60 тысяч человек и имели 140 орудий. Находившиеся в Москве в момент выступления основной армии послы Ливонии извещали магистра В. Плеттенберга, что никогда Московия не имела более многочисленного войска и такой сильной артиллерии.

В январе 1513 г. главные силы Василия III окружили Смоленск. Одновременно с Северщины в поход на Киев двинулась рать князя Василия Шемячича и, пользуясь внезапностью нападения, сожгла киевские посады. На западном направлении полки Репни-Оболенского, Челяднина, Одоевского и Курбского, огнем и мечом прошли по огромной территории, опустошив окрестности Орши, Друцка, Борисова, Витебска и Минска. Горбатый-Кислый попытался взять Полоцк, но овладеть городом не смог и «от Полотска поидоша Литовскою землею под Смоленск». Начальная фаза операции прошла для московитян в целом удачно, и можно было сосредоточиться на главной цели кампании — Смоленске. В самом начале осады воеводы Василия III предприняли штурм города, в котором участвовали пешие ратники, в том числе и псковские пищальники. Проход атакующим воинам через препятствия обеспечивали «посошные люди», или так называемая «посоха» — пригнанные из Московии крестьяне, использовавшиеся для возведения укреплений, обустройства позиций для стрелков и артиллерии и несения дозорной службы. По описанию Карамзина перед началом атаки «…для ободрения людей выкатили несколько бочек крепкого меду: пил, кто и сколько хотел. Сие средство оказалось весьма неудачным. Шум и крик пьяных возвестил городу нечто чрезвычайное: там удвоили осторожность. Они бросились смело на укрепления; но хмель не устоял против ужасов смерти». Встреченные ядрами и мечами, московитяне бежали, но затем возобновили свои атаки. Штурм продолжался до утра и весь следующий день. Наконец, оставив на поле боя около двух тысяч убитых, войска Василия III отступили. Началась планомерная осада окруженного города, основная роль в которой отводилась мощной московской артиллерии. Обстрел Смоленска продолжался около шести недель, однако результатов не принес. «Не взяв Смоленска, разорив только села и пленив их жителей» московские войска сняли осаду и в начале марта 1513 г. вернулись в Москву.

Интересно, что описывая события, связанные с третьей осадой московитянами Смоленска, историки почти ничего не сообщают о действиях короля Сигизмунда по оказанию помощи окруженному городу. Известно только, что в лагерь московитян под Смоленском было доставлено письмо от Сигизмунда, в котором король требовал, чтобы Василий немедленно прекратил военные действия и покинул территорию Литвы, если «не хочет испытать его мести». Василий оставил требование Ягеллона без ответа, а боевые действия продолжались без вмешательства основного литовского войска. Чем было вызвано отсутствие помощи со стороны Сигизмунда осажденным городам, сказать трудно. В равной степени это могло быть и отсутствие денег для найма войск и медленный сбор литовского «посполитого рушения» или какие-то другие причины, в силу которых король не смог оказать помощи указанным городам или оказал ее в столь незначительных размерах, что она осталась незамеченной летописцами. В связи с этим следует напомнить, что в 1502 г. при первой попытке Москвы овладеть столь важной для Литвы крепостью как Смоленск, находившийся в более тяжелой ситуации король Александр, собрал для деблокирования города «всю силу Великого княжества Литовского». Однако в 1513 г. при новой осаде московитянами Смоленска его брат Сигизмунд не стал направлять дополнительные войска, и гарнизон крепости самостоятельно отбил все атаки противника. Аналогичную картину мы наблюдаем в Киеве и Полоцке, гарнизоны которых тоже отразили нападения московитян без поддержки войск короля.

Размышляя о возможных причинах такого изменения тактики защиты важнейших узлов обороны Литовского государства, можно, вероятно, вспомнить о тех выводах, к которым приходили современники при анализе действий московских войск. Как мы помним, в качестве основной причины неудачного штурма московскими войсками Смоленска в 1502 г. историки указывают «недостаточность артиллерийского обеспечения». За последующие десять лет с помощью специалистов германского императора Максимилиана эта «недостаточность» была во многом преодолена. Уже в 1512 г. только под одним Смоленском Василий III сосредоточил 140 пушек различного калибра, в том числе тяжелые осадные орудия с достаточным количеством боеприпасов. Однако наличие большого количества пушек еще не гарантировало удачного исхода осады таких мощных крепостей как Смоленск. Объясняя причины постигшей в начале 1512 г. Василия III неудачи, С. Герберштейн пишет: «Ныне князь имеет пушечных литейщиков из немцев и итальянцев, которые, кроме пищалей, льют пушки, также ядра и пули такого же рода, какие употребляют и наши государи; однако они не умеют и не могут пользоваться ими в сражении, потому что все полагают в быстроте. Они не знают, когда должно употреблять большие пушки, которыми разрушают стены, или малые, которыми разрывают ряды и останавливают натиск неприятелей». Именно поэтому, делает вывод посланец германского императора, московитяне «…редко берут города с бою или сильным штурмом, но обыкновенно доводят до сдачи продолжительной осадой, голодом или изменой. Хотя Василий осаждал Смоленск и громил его пушками, которые частью привез с собою из Москвы, частью отлил во время осады, однако ж, ничего не сделал». Разумеется, такие недостатки в подготовке войск Московии не были секретом и для ее противников. Поэтому, приняв в середине 1512 г. ряд общегосударственных мер мобилизационного характера и хорошо укрепив свои пограничные крепости, король Сигизмунд мог вполне сознательно не спешить с выступлением вселитовского ополчения. Так или иначе, но очередная, третья по счету попытка овладеть Смоленском закончилась поражением Московии без вступления в бой основного войска Великого княжества Литовского.

Правда, очевидный провал московской армии под Смоленском не обескуражил Василия III. По сведениям В. А. Волковауже 17 марта 1513 г. правительство Московии приняло решение о подготовке нового похода на Смоленск, назначив его на лето этого же года. Немалую помощь в очередном штурме непокорного города должны были оказать присланные императором Максимилианом отряд пехоты, пушки и мастера осадного дела.

* * *

Во время январских боев за Смоленск в Литве в возрасте 37 лет внезапно умерла княгиня Елена. В литературе можно встретить упоминания, что вдова умерла в Вильно или Тракае, но чаще всего указывается, что смерть настигла ее в Браславе. Тело великой литовской княгини Елены, прожившей недолгую и полную невзгод жизнь, было доставлено в Вильно и предано земле в соборе Пречистой Богородицы. Отдавая честь усопшей государыне, отпевание провел специально вызванный в столицу митрополит Киевский и Галицкий Иосиф II. В этом же соборе осталась на хранении икона Божьей Матери, которой Иван III благословил дочь, выдавая ее замуж за великого литовского князя Александра. По описаниям, на позолоченном окладе иконы помещалось изображение женщины в кокошнике — предполагаемый портрет княгини Елены. Добавим также, что в 1794 г. при штурме российскими войсками Вильно в ходе подавления восстания Т. Костюшко собор был разрушен и захоронение княгини Елены безвозвратно утеряно.

Неожиданная кончина сравнительно молодой женщины совпавшая по времени с новой литовско-московской войной не могла не вызвать слухов о насильственном характере смерти Елены. В этой связи упоминавшийся нами польский автор Рудзкий пишет: «В 1513 г. Елена снова потребовала возвращения своих ценностей, и на этот раз получила 40 золотых кубков. Потом, буквально через несколько дней, внезапно умерла… Комаровский записал в хронике, что ее отравил ключник по приказу воеводы Радзивилла, который имел намерение завладеть ценностями бывшей королевы. Другие источники не подтверждают этого обвинения». Слухи об отравлении Елены достигли и Москвы. Излагая их содержание, Б. Н. Флоря пишет, что в Браслав был послан человек с «лютым зельем», которое приближенные дали Елене «в меду испити». При этом, разделяя распространенную в современной российской историографии точку зрения, Флоря прямо обвиняет в смерти княгини литовские власти. По его мнению «осенью 1512 г. началась новая русско-литовская война, и тогда в Вильно было принято решение избавиться от Елены Ивановны». Правда, кем именно было принято такое решение, так же как и сведений об источнике своей информации Флоря не сообщает.

Дореволюционные авторы занимали в вопросе о возможном отравлении княгини Елены более взвешенную позицию. На отсутствие заинтересованности властей Вильно в смерти княгини обратил внимание еще Карамзин, который в частности писал: «Сигизмунд имел в ней важный залог для благоприятного с нами мира, коего он желал, или еще не готовый к войне, или, не доверяя союзу Менгли-Гирея и не имея надежды один управиться с Россиею». По мнению классика исторической науки, Елена стала «жертвою горести, а не яда, как подозревали в Москве от ненависти к Литовцам». Не подтверждает версию о насильственной смерти Елены и митрополит Макарий, отмечая, что «в распространении ложных слухов относительно Елены не без основания подозревают князя Михаила Глинского: он подал даже «запись» великому князю Василию Ивановичу, будто его сестру Елену зельем отравили». Обоснованная осторожность авторов, отвергающих версию об отравлении Елены, объясняется тем, что распространявшиеся в Вильно и Москве слухи не были подтверждены какими-либо доказательствами, и даже Василий III не выдвигал официальных обвинений литовской стороне в отравлении сестры. Конечно, это не исключало возможность гибели великой княгини от яда, а потому вопрос о насильственной смерти Елены и виновности властей Литвы в ее отравлении остается на наш взгляд открытым.

После похорон Елены по распоряжению Сигизмунда хранившиеся у францисканцев сокровища покойной княгини перешли к королеве Барбаре, ожидавшей рождения первого ребенка. Сам Сигизмунд, независимо от того, была ли его вина в преждевременной смерти невестки или нет, не скрывал, что кончина Елены значительно облегчила решение многих внутри и внешнеполитических проблем. Известно, что, сообщая о смерти вдовы брата краковскому епископу, Ягеллон приписал в конце своего письма: «Этим государству нашему не мало уменьшилось заботы». Дел же в связи с подготовкой к летней кампании против Московии, у короля было так много, что, не ожидая рождения своего официального первенца, он был вынужден в конце зимы 1513 г. выехать в Литву. В отсутствии мужа 15 марта в Познани, в резиденции местного епископа королева Барбара родила дочь, получившую при крещении имя Ядвига. Извещая об этом событии сенаторов и других влиятельных лиц королевства, Сигизмунд с радостью писал: «Наша возлюбленнейшая жена, родила Нам вчера дочь». Однако содержащаяся в этих же письмах оговорка — «Всякий дар, данный небесами, должно принять с любовью» — показывала, что король был несколько разочарован тем обстоятельством, что родилась дочь, а не сын. Едва оправившись от родов, королева Барбара, оставив двухмесячную дочь на попечение незамужней сестры Сигизмунда принцессы Елизаветы, поспешила выехать к мужу в Вильно. Там королевская чета и встретила начавшиеся вскоре боевые действия.

К началу лета 1513 г. Московия закончила подготовку к новому штурму Смоленска, и 14 июня войска выступили к литовским, границам. По оценке, содержащейся в «Истории России» под редакцией А. Н. Сахарова московское войско предположительно «насчитывало 80 тысяч человек. Часть его направилась к Полоцку и Витебску». Однако приведенные академическим учебником сведения опровергаются авторами специальных исследований, по мнению которых, выступившие в июне 1513 г. в поход армии Василия III были более многочисленны. При этом, как и в предшествующую кампанию, московские войска должны были одновременно действовать на нескольких направлениях, не давая литовскому командованию возможности оказать помощь Смоленску. Так, В. А. Волков пишет, что 80-тысячное войско И. М. Репни-Оболенского и А. В. Сабурова осадило Смоленск; под Полоцком стоял 24-тысячный корпус В. В. Шуйского; 8 тысяч московитян окружили Витебск, а 14-тысячная рать была послана под Оршу. Таким образом, общая численность сосредоточенных на разных направлениях московских войск, достигала, по сведениям Волкова, порядка 130 тысяч человек. Кроме того, какая-то часть войска, несомненно, находилась при Василии III, остававшегося на первом этапе операции в Боровске. Для объективности заметим, что, по мнению А. А. Зимина, сведения о численности действовавших в районе Полоцка и Витебска московских войск в 32 тысячи человек являются преувеличенными. Тем не менее, не подлежит сомнению, что армия Василия в два-три раза превышала в количественном отношении все вооруженные формирования Литвы, мобилизационные возможности которой позволяли набрать войско порядка 40 тысяч человек. Еще одной особенностью летней кампании 1513 г. являлось то, что перешедший на сторону Московии князь Михаил Глинский выступал в качестве самостоятельного военачальника, координируя действия московских войск в районе Полоцка и Витебска.

При приближении к Смоленску передовые части Репни-Оболенского и Сабурова были встречены городским гарнизоном под командованием наместника Юрия Сологуба. В завязавшемся бою литовцы сначала потеснили московитян, но после подхода основных сил противника потерпели поражение и укрылись за городскими стенами. Смоленск был окружен, захваченные в бою пленные направлены в Боровск. 25 сентября, узнав об одержанной победе, в лагерь под Смоленском прибыл Василий III. К городу были доставлены десятки осадных орудий, и начался его планомерный обстрел. Об интенсивности артиллерийского огня наглядно говорит то обстоятельство, что позднее в крепости было найдено свыше 700 вражеских ядер. Но, как пишет Соловьев, «…осада была неудачна: что пушки осаждающих разрушали днем, то осажденные заделывали ночью; тщетно великий князь посылал к смольнянам частые грамоты с обещаниями и угрозами; они не сдавались». Несколько раз московские полки пытались взять Смоленск штурмом, однако гарнизон и горожане, потеряв в боях и от артиллерийского огня более тысячи человек, продолжали отражать атаки врага.

Тем временем другие войсковые группировки Московии упорно штурмовали Полоцк и Витебск. Положение становилось все более тревожным и король Сигизмунд, собрав войско, поспешил на помощь осажденным городам. Первым был деблокирован Полоцк. В сражении под стенами города литовцы нанесли корпусу Шуйского тяжелые потери. Большая часть оставшихся в живых московитян была отозвана «из литовскиа земли и из-под Полотцка… по своим домом», и только полк под командованием М. В. Горбатого отошел к Смоленску. Прибытие этого полка усилило и без того мощную смоленскую группировку московских войск, но не принесло им победы. Карамзин пишет, что «…худое искусство в действии огнестрельного снаряда и положение города, укрепленного высокими стенами, а еще более стремнинами, холмами», сделали очередную осаду Смоленска безуспешной. Простояв под стенами города около шести недель, не дожидаясь приближения войск Сигизмунда, московский правитель велел отступить. В ноябре, удовольствовавшись опустошением окрестностей подвергшихся осаде Смоленска, Полоцка и Витебска Василий возвратился в Москву. Вслед за основными силами на свою территорию отступили и другие московские полки. Четвертый, наспех подготовленный поход Московии с целью захвата Смоленска провалился. Неудачей закончилась и вторая осада Полоцка, а заодно и дебют князя М. Глинского в качестве московского полководца.

* * *

Удачно закончившийся 1518 г. стал еще одной ступенькой в восхождении Константина Острожского к вершинам административной иерархии Великого княжества Литовского. 21 сентября того года в разгар боев за Смоленск король Сигизмунд подписал привилей, которым Константин Иванович был назначен на должность каштеляна Виленского замка. Согласно Городельской унии 1413 г., данная должность могла предоставляться только католикам, и, возлагая на Острожского полномочия каштеляна столичного замка, Ягеллон сознательно нарушал требования данного акта. До князя Константина кашляном Вильно был только один православный — князь А. Ю. Гольшанский в 1492–1510 гг. Острожский собственно и сменил на этой должности Голыпанского, поскольку с 1511 г. исполнял обязанности столичного каштеляна. Повторное назначение православного на одну из главных должностей в Литовском государстве создавало опасный прецедент, и католическая аристократия во главе с А. Гаштольдом воспротивилась официальному назначению Острожского на данный пост. Однако Сигизмунд не был намерен уступать и после двух лет борьбы с католической верхушкой сумел-таки провести решение о назначении Острожского. В том же году король предоставил князю Константину право на проведение в Остроге больших ярмарок на праздники Трех королей и святого Ануфрия и на сбор острожской пошлины в полном объеме.

Следует отметить, что в тот период Сигизмунд, опираясь на чиновничью аристократию, продолжал работу по наращиванию материальных ресурсов своих государств путем реформирования финансов и военного дела. В Польском королевстве он выступал с инициативой проведения военной реформы. Предлагалось разделить страну на пять округов, каждый из которых поочередно, в течение пятилетия, должен был нести службу на восточных границах. При определении степени участия шляхты в военной службе король предлагал учитывать стоимость имущества благородного сословия: величина отряда каждого шляхтича должна была соответствовать его доходам с земельных наделов, а каждый воин обязан был содержать себя на собственные средства. Для отказывавшейся от службы шляхты предусматривался специальный налог, уклонение от уплаты которого влекло за собой конфискацию имущества виновного. Оценку имений землевладельцев с целью определения их участия в военной службе король предлагал возложить на комиссии, составленные из сенаторов и шляхты. Несомненно, указанные меры должны были не столько реанимировать польское «посполитое рушение», неоднократно компрометировавшее себя на полях сражений низкой боеспособностью, сколько предоставить королю необходимые средства для комплектования постоянного наемного войска. Понимая все несовершенство прежней системы комплектования войск, Сигизмунд стремился заменить феодальное ополчение постоянной армией. Однако шляхта упорно стояла за личную военную службу в «посполитом рушении», что давало ей возможность при необходимости организоваться в грозную силу для защиты своих интересов внутри страны. Появление постоянного войска оценивалось шляхтой как неоправданное усиление королевской власти в ущерб ее вольностям, а потому вынесенное Сигизмундом на рассмотрение польского сейма 1514 г. предложение о военной реформе поддержки не нашло.

Более результативными были меры предпринимаемые Ягеллоном для укрепления обороноспособности Великого княжества Литовского. Еще в 1511 г. Сигизмунду удалось убедить литовский сейм в необходимости увеличить норму призыва на военную службу. В декабре 1512 г. в ходе нападения московских войск Ягеллон официально изменил указанную норму своим распоряжением. Вместо установленной во времена Александра нормы один ратник с 10 служб (то есть с 20–30 крестьянских дворов), было установлено, чтобы землевладельцы «…из своих именей выправляли з десяти дымов пахолка на кони в зброй», а тем, кто не мог выполнить это требование, дозволялось выставлять «зъ десяти служоб два молодцы — конно, збройно». Такие меры позволяли увеличить мобилизационный ресурс Литвы за счет «посполитого рушения». До 12 000 человек планировалось увеличить и количество наемных солдат, в связи с чем серебщину решили взыскивать в 1513 г. в размере одного гроша с крестьян, два гроша — с панов и золотой — с урядников[13]. Города должны были снарядить воинов, или откупиться деньгами. Но сумму, необходимую для оплаты услуг указанного количества наемников набрать не удалось. Те же города, общины которых еще не располагали большими средствами, могли платить сравнительно небольшие суммы: Вильно 150 коп грошей, Берестье — 100, Каунас, Гродно, Кременец, Луцк — по 50. Из-за недостатка средств в марте 1514 г. количество нанимаемых жолнеров было снижено до 7 000. Собственных сил Великого княжества Литовского для успешного противоборства с Москвой явно недоставало и в том же месяце в Польское королевство выехало посольство в составе А. Ходкевича и С. Щепана. В Кракове литовские послы обратились к Коронной Раде с просьбой о военной помощи и обещали закрепить союзом все прежние договоренности об унии с Польшей. В ответ польские сенаторы согласились выделить Вильно часть королевских наемников и направить рыцарей-добровольцев, готовых воевать «на свои пенези». При этом польская сторона подчеркивала, что помощь оказывается королю Сигизмунду, но не собственно Литве, и дело о подтверждении унии не пошло дальше предварительных обсуждений.

Помимо реформ в военной отрасли в Великом княжестве Литовском в тот период происходили изменения в работе сейма. По инициативе Сигизмунда впервые была установлена норма представительства на сейме от отдельных регионов страны. Отныне интересы любого повета, независимо от его размера, на сейме могли представлять не более двух шляхтичей. Сам литовский сейм становился все более активным участником законотворческого процесса, инициировав кодификацию действующего права. По просьбе участников Виленского сейма 1514 г. Ягеллон создал комиссию ученых-юристов, результатом работы которой станет создание знаменитого Первого литовского статута. Следует отменить и появление в том же году акта, направленного на увеличение прибыльности великокняжеских владений за счет расширения площади дворовой пашни, которую предполагалось обрабатывать с использованием тяглых людей. В свою очередь увеличение доходов от имений великого князя давало возможность привлечь на службу в войске большее количество наемников.

Заметим, что немалые услуги в изыскании необходимых финансовых средств для литовской казны оказывали Сигизмунду богатые евреи. В те годы в Польском королевстве, особенно в Кракове, появилось множество изгнанных из Чехии еврейских семейств. Возникла острая конкуренция между иудеями, издавна проживавшими в Польше и переселенцами. Пытаясь смягчить эти противоречия, Сигизмунд создал благоприятные условия для новой волны еврейской иммиграции в Великое княжество Литовское. Находившиеся под покровительством монарха еврейские подданные Литвы брали на откуп сбор государственных налогов и пошлин, ссужали государя деньгами в случае войны, арендовали казенные имения или управляли ими, извлекая из них большие доходы и обогащая при этом себя и казну. Влиятельным лицом при Виленском дворе стал берестейский еврей Михель Иезофович, главный откупщик и сборщик податей в Великом княжестве. В 1514 г. Сигизмунд назначил Иезофовича старшиной над всеми литовскими евреям, предоставив ему широкие полномочия. Старшине в частности предоставлялось право непосредственно сноситься с государем по еврейским делам, судить своих соплеменников по их «собственным законам», взимать с них установленные казенные подати. В качестве помощника при Иезофовиче должен был состоять раввин, знаток еврейского религиозного права. Такое обеспечение законных прав евреев значительно способствовало росту их благосостояния, и зажиточные еврейские общины действовали в Берестье, Гродно, Тракае, Пинске и других городах Литовского государства.

С 1514 г. связано также подтверждение и значительное расширение полномочий городской общины Киева, предоставленных ей в соответствии с нормами магдебургского права. Как мы помним, актами 1494 и 1499 гг. великий литовский князь Александр «для полепшеня миста Киевского, з ласки своее дал им право немецкое, то есть майтбарское». По существовавшим в те времена порядкам, все акты прежних государей должны были представляться для их подтверждения новому монарху. Однако по неясным причинам киевляне обратились к Сигизмунду за подтверждением своей магдебургии только спустя восемь лет после его избрания на литовский трон. Предположительно, такая задержка была связана с позицией тогдашнего киевского войта Г. Онковича, который принадлежал к литовской аристократии и видимо, не желал конфликтовать с киевскими воеводами. Очевидно, только после его смерти горожане решили обратиться к Ягеллону с просьбой подтвердить Киеву магдебургское право. Немалую роль в промедлении киевлян с получением подтвердительного привилея могли сыграть и прежние разногласия с центральной властью, когда великий князь Александр «того права не хотел им дръжати».

Привилеем от 29 марта 1514 г. Сигизмунд не только подтвердил киевлянам магдебургию, но и установил, что «мают они тое право суполно дръжати и так ся в нем справовати, как и мисто нше Виленское право майтборьское мает и вживает». Тем самым, были устранены все прежние ограничения, содержавшиеся в актах Александра, и мещане Киева получили равные права с жителями столичного Вильно. В частности, отмечает Н. Белоус, «…отменялась раньше введенная «новина», когда с мещан взимался штраф в сумме 12 коп литовских грошей в пользу воеводы по поводу зажигания ночью свечек для освещения жилья. Жителей, которые проживали в пределах городской юрисдикции, обязывали к уплате общегородского сбора». Сигизмунд окончательно освободил киевлян от суда воеводы и его урядников, и отныне они были подчинены только суду войта. Войт, в свою очередь, также освобождался от подсудности воеводы и в «судебных делах» стал подлежать непосредственно королевской власти. Все эти права предоставлялись «как мещаном римское веры, так и греческое, и теж армейское», поскольку в предстоящем столкновении с Московией польско-литовский государь был заинтересован в поддержке всех своих подданных, независимо от их вероисповедания. Так, в развитии самоуправления древней столицы Руси был сделан следующий шаг.

* * *

Тем временем в Московии шла подготовка к продолжению войны с Литовским государством. Сделав выводы из предыдущих неудачных походов, Василий III «им?а ненасытную утробу лихоим?ниа» с особой тщательностью занимался обеспечением войск всем необходимым для успешного штурма Смоленска. Одновременно московский государь вел активную дипломатическую работу по привлечению новых союзников. Прилагаемые внешнеполитические усилия увенчались успехом и в феврале 1514 г. в Москву прибыл посол Георг Шнитценпаумер фон Зоннег для подписания союзного договора между Священной Римской империей и Великим княжеством Московским. Обе стороны были заинтересованы в ослаблении подвластных королю Сигизмунду государств, и в ходе переговоров обсуждали варианты раздела между собой территорий Польши и Литвы. Согласно проекту договора «о любви, о братстве и о дружбе», император Максимилиан должен был признать правомерность включения в состав Московии Киева, Смоленска, Полоцка, Витебска «и иных городов Русские земли», а Василий III соглашался с переходом земель Тевтонского ордена из вассального подчинения Польской Короне в подчинение Священной Римской империи. При этом стороны, по словам Карамзина, «…обязались ни в случае успеха, ни в противном, как в государствование Сигизмунда, так и после, не разрывать сего союза, вечного, непременного; условились также о свободе и безопасности для путешественников, Послов и купцев в обеих землях». По свидетельству Иоасафовской летописи Василий III к согласованному проекту договора «печать свою златую… приложил», и посол Шнитценпаумер повез его в Вену на подпись германскому императору.

Описывая данный эпизод сотрудничества Священной Римской империи и Московского государства, российские историки непременно указывают, что в латинском варианте договора титул Василия III переводился как imperator (император), а в немецком — keysser (кайзер). Появление этих титулов в проекте официального соглашения однозначно расценивается российской историографией как подтверждение равенства «двух «императоров», возвышавшихся над другими главами европейских государств» и признание «возросшего могущества Русского государства и его главы». Однако при этом как-то упускается из виду, что по заявлениям германской стороны указанный договор так и не был подписан Максимилианом из-за превышения Шнитценпаумером предоставленных ему полномочий. Таким образом, равенство положения «двух императоров» было на деле признано только германским послом, но не повелителем Священной Римской империи. Однако известно об этом станет несколько позднее. А пока воодушевленные подписанием указанного проекта Василий III и его окружение продолжали подготовку к войне против Великого княжества Литовского.

Своеобразным дополнением к подготовленному в Москве проекту соглашения с германским императором, стало «десятилетнее перемирие», подписанное в это же время наместниками Великого Новгорода Василием Шуйским и Морозовым с послами Ганзейского союза. Согласно его условиям Новгород и ганзейские города восстанавливали свободную торговлю, немецким купцам в Новгороде возвращались костел и принадлежавшие им ранее дворы, а Ганза обязывалась не поддерживать Литву и «во всем доброхотствовать Василию». С учетом враждебного отношения к Польше Тевтонского ордена и нейтралитета Ливонии это означало, что король Сигизмунд не мог больше рассчитывать на помощь прибалтийских соседей.

Помимо привлечения на свою сторону мощного союзника в лице императора Максимилиана подготовка Москвой летней кампании 1514 г. имела ряд особенностей, существенно отличавших ее от прошлогоднего наспех подготовленного похода. В качестве одной из таких особенностей историки указывают на то, что планы проведения боевых действий под Смоленском в 1514 г. разрабатывались с учетом разведывательных данных, собранных внедренными в город агентами. Одним из таких агентов был засланный еще несколько лет назад Тимофей Фролов сын Беклемишев. Согласно Румянцевской редакции родословных книг, в начале ХVI в. Тимофей и его отец по причине «невзгоды» приехали в Смоленск, где занимались шпионской деятельностью против Литвы. Позднее, уже при непосредственной осаде Смоленска передаваемые Беклемишевым сведения были высоко оценены московским командованием.

Однако главная особенность подготовки Московии к штурму Смоленска в 1514 г. заключалась в ином. Не надеясь больше только на силу артиллерийского огня, московитяне прибегли к ряду мер агитационного и материального характера, призванных подорвать решимость смолян защищать свой город. С этой целью хорошо знакомый многим горожанам М. Глинский загодя развернул активную агитационную деятельность среди местного населения. По словам А. И. Филюшкина в середине апреля 1514 г. князь Михаил появился в окрестностях города с отрядом в тысячу человек. Ни о каком захвате Смоленска со столь незначительными силами не могло быть и речи, а потому Глинский «…не столько воевал, сколько вступал в переговоры с местными жителями, пугая их нашествием московской армии и суля всяческие блага в случае перехода на службу государю всея Руси». Блага, которые Глинский обещал смолянам в случае сдачи города, не были пустой выдумкой князя. Ученые полагают, что еще до начала осады 1514 г. Василий III издал жалованную грамоту, которой обещал расширить права отдельных категорий смоленских жителей, включая духовенство, предоставленные им властями Литвы. Одновременно было обещано уменьшить или отменить некоторые налоги и повинности, которые платили горожане. Сама грамота до наших дней не дошла, но, по мнению И. Б. Михайловой, ее основные положения нашли отражение в сохранившейся грамоте Василия III, изданной после захвата города и адресованной всему населению Смоленской земли. Несомненно, появление такого акта еще до осады города, стало достаточно эффектной попыткой Василия III подкупить значительную часть населения Смоленска.

Наряду с обещаниями будущих льгот и благ, адресованными всем смолянам, широко применялись и прямые подкупы отдельных защитников города. По свидетельству С. Герберштейна князь Михаил Глинский не только вел переговоры, но занимался и непосредственным подкупом наемников из смоленского гарнизона и местной знати. Уверенность в подкупе Москвой определенной части смолян высказывают также М. Стрыйковский, Й. Дециуш (Деций), Б. Ваповский. Заявлял об измене и подкупе в Смоленске и сам король Сигизмунд. Подкуп оборонявшейся стороны широко использовался во все времена, и в том, что Москва решила прибегнуть к такому средству при захвате Смоленска, не было ничего необычного. Значительно больший интерес с этой точки зрения представляет привлечение к решению такой сугубо светской проблемы как овладение конкретным городом высших церковных иерархов. Применительно к периоду литовско-московских воин второй половины XV–XIV вв. осада Смоленска 1514 г. является, пожалуй, одним из первых случаев, когда историки уверенно говорят о непосредственном участии Московского митрополита Варлаама и подчиненного ему духовенства в склонении священников и православных жителей Смоленска к сдаче города.

Правда, для самих московских церковных иерархов такое обслуживание интересов высшей светской власти не было чем-то исключительным. Как мы помним, еще первые московские митрополиты неоднократно выступали на защиту интересов московских великих князей в их конфликтах с другими удельными княжествами Руси и Литвой. Однако все это было в пределах одной митрополии, когда проживавшие в Москве архиереи представляли высшую православную инстанцию для всех участников конфликта. Но после отделения Московии от Киевской митрополии положение кардинально изменилось и Московский митрополит, поддерживая начатую Василием III кампанию по деморализации защитников Смоленска, вмешивался в дела на чужой канонической территории. Особую пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что в тот период с точки зрения Киевской митрополии и всего вселенского православия самопровозглашенная Московская митрополия являлась неканонической и такими же неканоническими становились все присоединявшиеся к ней церковные структуры. Об этой тонкости церковных взаимоотношений вряд ли могли догадываться простые смоляне, но о них не мог не знать смоленский владыка Варсонофий и его окружение. Поэтому цитируемые российскими историками слова московского книжника о том, что все население Смоленска, включая православное духовенство после сдачи города «възрадовашяся своему истинному пастырю» вызывают немалые сомнения. Но вернемся в весенние дни 1514 г., когда очередная осада Смоленска только должна была начаться.

* * *

Описывая нападение на Смоленск в 1514 г. российские массовые издания, как правило, утверждают, что это была третья осада города московскими войсками. С точки зрения биографов Василия III они, видимо, правы — в годы правления данного московского государя предпринятая летом 1514 г. осада Смоленска действительно была третьей, если не учитывать нападение на город московских войск в 1507 г. Однако с точки зрения последовательной реализации Московией заложенной Иваном III политики и предпринимаемых в ее рамках регулярных попытках захватить Смоленск, атака города в 1514 г. была уже пятой по счету. Отметим также, что за неимением более «уважительных» причин, Н. М. Карамзин оправдывает возобновление Московией боевых действий в том году «ревностию», которой пылал Василий III, стараясь «…загладить неудачу двух походов к Смоленску, думая менее о собственной ратной славе, чем о вреде государственном, который мог быть их следствием: Литовцы уже переставали бояться наших многочисленных ополчений и думали, что завоевания Россиян были единственно счастием Иоанновым; надлежало уверить и неприятелей и своих в неизменном могуществе России, страхом уменьшить силу первых, бодростью увеличить нашу». Не забывает историк упомянуть и о подстрекательской роли Михаила Глинского, который «…ручался за успех нового приступа к Смоленску с условием, как пишут, чтобы Великий Князь отдал ему сей город в Удел наследственный». Как обычно, нападение на Смоленск должно было сопровождаться несколькими отвлекающими операциями.

В конце весны 1514 г. основные силы Василия III двинулись по хорошо знакомому маршруту Дорогобуж — Смоленск. Командование большим полком наступавшей армии было возложено на воеводу Даниила Щеню и конюшего Ивана Челяднина, а передовым полком — на Михаила Глинского и Михаила Горбатого. По свидетельству летописи Рачинского «Месеца мая 16 дня… прышол князь великии московский под Смоленск и стоял под городом, добываючы и быочы з дiл дванадцять недiль». Аналогичные данные приводит и Евреиновская летопись. Однако фактически в указанный летописцами день к городу, очевидно, подошли указанные московские воеводы со своими полками. Сам же Василий III в сопровождении 220 детей боярских и братьев Юрия и Семена выступил под Смоленск 8 июня. Днем ранее, совершая отвлекающий маневр, в направлении Орши выступила из Великих Лук новгородская рать под командованием наместника Василия Шуйского. С такой же отвлекающей целью отдельные отряды московитян завязали бои под Мстиславлем, Кричевом и Полоцком. В Серпухове, прикрывая границу и фланг выступившей к Смоленску армии от возможного удара крымчаков, располагалось войско под командованием еще одного брата московского великого князя — Дмитрия Жилки. Общая численность задействованных на всех направлениях московских войск в литературе не приводится, но по оценкам В. А. Волкова, окружившие Смоленск полки насчитывали около 80 тысяч человек при 140 орудиях. По данным же европейских источников в ходе операции Москва сконцентрировала под Смоленском до 300 пушек различного калибра.

В Литве знали о приготовлениях Московии и собирали войско для отражения нападения. Готовясь к походу, гетман К. Острожский составил 8 апреля завещание, в котором распорядился имуществом на случай своей гибели. Отметив, что «нет на этом свете ничего более определенного, чем смерть», князь Константин установил опеку над женой и распорядился в случае его смерти выплачивать Татьяне ежегодно по 1 000 коп грошей из доходов от г. Турова с поветом. Историки полагают, что установление гетманом содержания жене через пять лет после заключения брака связано с тем, что, помня свой побег из Московии, Константин Иванович был готов к собственной гибели. Сбор литовского войска, к которому должны были присоединиться польские части, назначили на день святого Иоанна Предтечи, то есть на 24 июня в Минске. Литовское командование предполагало собрать хоругви Виленского, Тракайского воеводств, Волынской и Жемайтской земель, Дорогичинского и Бельского поветов Подляшского воеводства, Гродненского, Ковенского, Берестейского, Минского, Городенского, Новогрудского, Владимирского, Каменецкого поветов. Кроме того, своих воинов обязаны были прислать князь пинский Ярославич, княгиня Слуцкая, князья Свирские и Гедроцкие, князь Ф. Чарторыский, князь Ю. Дубровицкий, князь Ю. Зенович, князь Ф. Жеславский и Киевский митрополит Иосиф И. Хоругви Мстиславского княжества, Полоцкого, Витебского и Смоленского воеводств должны были, не соединяясь с основными силами встретить врага на своей территории, а воины Подолья и Киевщины прикрывали южные рубежи Литовского и Польского государств. При этом по просьбе К. Острожского король освободил гетмана от командования пограничными замками в Виннице, Брацлаве и Звенигороде и возложил эти обязанности на его племянника Романа Андреевича Сангушко. Сам литовский главнокомандующий, находясь на восточном фронте, не имел реальной возможности обеспечить защиту южной границы от возможных нападений татар.

За месяц до назначенного срока сбора войск король Сигизмунд обратился с грамотой «до князей, земян, бояр и панов» поветов, собиравших хоругви для похода на помощь Смоленску, в которой призывал своих подданных, чтобы «были наготову на службу нашу на войну, и держали кони сытый и зброй чистый» и каждый «со своим поветом, тогож часу, ничого не мешкаючи на кони воседали и до Менска тягнули». Но «посполитое рушение» по традиции собиралось неспешно, и в конце мая, не ожидая сбора всего войска, некоторые подразделения наемной пехоты вступили в первые бои с московитянами в районе Орши. Назначенный полоцким воеводой Альберт Гаштольд действовал со своим отрядом вблизи Великих Лук, где имел стычки со сторожевым полком противника. К установленному сроку объединенное литовско-польское войско собрать полностью не удалось, и королю Сигизмунду пришлось своими посланиями подгонять командиров отстающих частей.

Сам Ягеллон, оставив королеву Барбару в Вильно под присмотром коронного канцлера М. Джевицкого, 22 июля выехал в Минск для проведения смотра войск. К тому времени Смоленск уже более двух месяцев находился в окружении противника. Казалось, что боевые действия в 1514 г. развиваются по привычному для обеих сторон сценарию: московские войска безуспешно атакуют упорно обороняющийся город, а литовская армия, угрожая противнику нападением с тыла, вынудит его покинуть свою территорию. Очевидно по этой причине литовцы, уверовав на опыте предыдущих кампаний в то, что московитяне не умеют брать крепости штурмом, не слишком торопились на помощь осажденному Смоленску. Однако на сей раз, благодаря помощи германского императора Максимилиана Москва располагала совершенно иными боевыми возможностями. Продолжавшийся в течение десятилетий рост количества и мощности московской артиллерии, и ее обеспечение обученными иноземными специалистами позволили Василию III создать к 1514 г. артиллерийскую группировку, способную преодолеть оборону Смоленска. Очевидно, полную концентрацию своей артиллерии под стенами города московитяне смогли завершить только к 29 июля, поскольку именно в тот день источники зафиксировали обстрел крепости невиданной ранее мощи и интенсивности. В Воскресенской летописи рассказывается, что великий московский князь «повеле град бити с всех сторон, и приступы велики чинити без отдуха, и огненными пушками в град бити» из-за чего в Смоленске «земля колыбатися… и весь град в пламени курениа дыма мняшеся въздыматися ему». Из-за ожесточенной бомбардировки многие авторы даже полагают, что осада Смоленска собственно и началась 29 июля.

В ходе обстрела особенно отличился руководивший бомбардировкой города пушкарь Стефан, прибывший, по мнению С. М. Соловьева, из-за границы в числе других «искусных ратных людей». Когда Стефан ударил из большого орудия по городу, то ядро попало в пушку в крепости. Заряженная пушка взорвалась и все, кто находился рядом с ней, погибли. Через несколько часов Стефан ударил второй раз окованными свинцом мелкими ядрами. Согласно летописи, этим залпом «и того боле в городе людей побило. И бысть в городе скорбь велика, и начаша мыслити: битися нечем, а передатся не смеют короля деля». Тем временем Василий III велел Стефану дать третий залп, которым «и того боле людей побило в городе». Затем мощная московская артиллерия продолжила рушить стены Смоленска, не позволяя смолянам их восстанавливать, а агентура М. Глинского действовала изнутри, подстрекая население к сдаче города. Наконец, огромное количество жертв, быстро распространившиеся пожары и многочисленные разрушения поколебали мужество смолян. Наместник Ю. Сологуб не смог совладать с охваченными паникой людьми и поддался на уговоры епископа Варсонофия вступить в переговоры с московитянами. Взяв на себя роль посредника, владыка Варсонофий обратился с просьбой к Василию III начать на следующий день переговоры. Однако, по словам Соловьева, московский повелитель «…сроку не дал, а велел бить многими пушками отовсюду. Владыка со слезами возвратился в город, собрал весь причт церковный, надел ризы, взял крест, иконы и вместе с наместником Сологубом, панами и черными людьми вышел к великому князю. «Государь князь великий! — говорили смольняне. — Много крови христианской пролилось, земля пуста, твоя отчина; не погуби города, но возьми его с тихостию». Василий, подошедши к владыке под благословение, велел ему, Сологубу и знаменитым людям идти к себе в шатер, а черным людям и духовенству велел возвратиться в город, к которому приставлена была крепкая стража; владыка, Сологуб и все паны ночевали в шатре под стражею».

Таким образом, светские и духовные власти Смоленска, подобно своим предшественникам в Великом Новгороде и Пскове, оказались изолированными от простых горожан, и влиять на дальнейшие события не могли. Тут в полной мере и проявились последствия тех мер, которые были предприняты Москвой до начала осады города. Как отмечает Карамзин, «…убеждения многих преданных России людей (выделено мной — А. Р.) действовали так сильно, что граждане не хотели слышать о дальнейшем сопротивлении, виня Сйгизмунда в нерадивости». Располагавший многочисленными агентами среди городского гарнизона Михаил Глинский вступил в переговоры с командирами боевых частей и предложил им почетные условия сдачи: всем защитникам разрешалось свободно покинуть Смоленск, при этом каждый получал от московского государя по рублю. Тем же, кто пожелал бы перейти на московскую службу, было обещано по два рубля и отрезу сукна. Одновременно до сведения всех горожан была доведена упоминавшаяся ранее жалованная грамота Василия III, которая закрепляла за местными боярами их вотчины и расширяла права отдельных категорий смолян. Рассчитывать на скорую помощь от Сигизмунда не приходилось, а массированный артиллерийский огонь московитян, их уговоры, подкупы, обещания льгот и свобод подорвали мужество горожан. К утру 30 июля смоляне приняли решение капитулировать и в город вошли московские конные полки под командованием Даниила Щени. Вместе с войсками прибыли дьяки и подьячие, которым Василий велел переписать всех жителей Смоленска и привести их к присяге: «быть за великим князем и добра ему хотеть, за короля не думать и добра ему не хотеть». Еще через день перепись и присяга смолян были завершены, что стало юридическим подтверждением включения города в состав Московского государства.

1 августа 1514 г. великий московский князь Василий III в сопровождении епископа Варсонофия и духовенства торжественно вступил в Смоленск. «Бояре Смоленские, народ, жены, дети» встретили московского повелителя в предместье, после чего в Успенском соборе владыка Варсонофий провел праздничную литургию. Торжества продолжились пышным приемом, который был дан Василием III в княжеском дворе Смоленска. После оглашения жалованной грамоты и назначения Василия Шуйского смоленским наместником, московский повелитель пригласил знатных граждан Смоленска на обед, где, по словам Карамзина, жаловал их «…соболями, бархатами, камками, златыми деньгами». При этом, радуясь, что ему удалось совершить «намерение великого отца своего» Василий «…не отнял земель ни у Дворян, ни у церквей: не вывел никого из Смоленска, ни Пана, ни гражданина». Жителям города было предоставлено право выбирать: те, кто хотел ехать жить в Москву, получали денег на переезд, а за теми, кто хотел остаться в Смоленске, подтверждались их вотчины и поместья. После расправ, учиненных Иваном III при захвате Великого Новгорода и самим Василием в Пскове, такая милость московского государя по отношению к оказавшему упорное сопротивление Смоленску, казалась поистине удивительной. Объясняя столь необычное для московских правителей поведение, И. Б. Михайлова пишет, что оно было обусловлено стремлением Василия III, «…с одной стороны, продемонстрировать силу и прочность новой власти в приобретенном им городе, с другой стороны — подчеркнуть факт добровольного перехода местного населения в подданство великому князю Московскому». Однако в сочетании с рассказом об интенсивной артиллерийской бомбардировке города накануне его сдачи, сообщение о «великой милости» проявленной московским государем в отношении «добровольно» подчинившихся ему смолян, выглядит не вполне убедительно.

В ходе торжеств не были обойдены наградами и лица, чья агентурная и подрывная деятельность способствовала падению города. К примеру, упомянутый Т. Ф. Беклемишев получил от московского государя несколько деревень в Повельском стане Дмитровского уезда «да и выных городех многие ему села подавал». Сын Тимофея Степан получил кормление в Ростове. Было выполнено и обещание вознаградить смоленский гарнизон в оговоренном ранее размере. В этой связи С. Герберштейн пишет: «Офицеры, подкупленные деньгами и подарками, не смели воротиться в Литву и, чтобы предоставить некоторое оправдание своей вины, навели страх на воинов, говоря: «Если мы возьмем путь к Литве, то на всяком месте нас могут или ограбить, или убить». Воины, страшась этих бедствий, все отправились в Москву и были приняты на жалованье князя». В самой же Москве в честь взятия Смоленска был заложен знаменитый ныне Новодевичий монастырь.

Предложение служить московскому государю получил и бывший смоленский наместник Юрий Сологуб, но на «милостивые предложения» Василия он ответил отказом и был отпущен. Забегая вперед, сообщим, что после возвращения Сологуба на контролируемые литовскими властями территории его обвинили в измене и отрубили голову. Вряд ли столь жесткая реакция Сигизмунда была основана на доказательствах безусловной измены Юрия Сологуба. Как справедливо отмечает тот же Карамзин, бывший наместник «не был изменником…. не захотев ни за какое богатство, ни за какие чины остаться в России. В делах государственных несчастие бывает преступлением». Вот это «несчастье» не исполнившего свой долг Сологуба и необходимость предостеречь от допущенных им ошибок старост других прифронтовых городов, видимо, и стали решающими для короля Сигизмунда при определении участи бывшего смоленского наместника.

Падение Смоленска произвело в Великом княжестве Литовском угнетающее впечатление. После Чернигово-Северщины это была уже вторая потеря Литвы такого масштаба. В результате нерасторопности центральных властей Вильно, не оказавших Смоленску своевременной помощи, город, ставший символом неприступности и несгибаемого мужества его защитников пал. Вместе с ним пошатнулись и надежды на коренной перелом в противостоянии с Московией. Отныне между восточной границей Литовского государства и его столицей не было ни одной крупной крепости, что делало крайне уязвимой всю оборону страны. Извещая об этом событии, летопись Рачинского с горечью отмечала: «Смольняне, не дождавшы обороны, за пракътыками и пострахами Михала Глинского, подали замок Смоленск князю великому московскому». Аналогичные сообщения поместили и другие летописи юго-западной Руси: Волынская краткая летопись, Евреиновская и Румянцевская летописи. Напротив, летописи Московского государства изображали взятие Смоленска как светлый праздник не только для всех московитян, но и для смолян. По словам московского летописца, уже в ходе молебна в Успенском соборе московские ратники и смоленские жители «начата здравствовати и целоватися, радующеся, с великою любовию, аки братиа едновернии, друг к другу ликоствующе». При этом автор восходящей к Московскому летописному своду Иоасафовской летописи не преминул указать, что смоляне «благодарственыа испущающе гласы, избавлынеся и свободившеся злыа латинскиа прелести и насилии».

Однако современные нам российские историки соблюдают определенную осторожность при описании благодарности смолян за их освобождение от «злыа латинскиа насилии». Так, И. Б. Михайлова, отметив, что в Смоленске было немало местных жителей, готовых признать власть великого московского князя, пишет, что «политическая обстановка в городе была неоднозначной и нестабильной». Очевидно в те дни в Смоленске, только что пережившем ожесточенный обстрел и гибель своих сограждан, ситуация другой и не могла быть. Сто десять лет пребывания в составе Великого княжества Литовского и то обстоятельство, что Смоленск никогда ранее не был под властью Москвы, не могли заставить всех горожан мгновенно воспылать «великою любовию» к своим завоевателям. Ответ на вопрос о том, станут ли все смоляне покорными подданными московского повелителя, или король Сигизмунд сможет по «горячим следам» вернуть столь важный для Литовского государства город, должна была дать продолжавшаяся война с Московией.