Глава XXXVIII. Первый литовский статут

Год 1529 в истории Литовского государства связан с принятием и опубликованием уникального правового документа — «Статута Великого князьства Литовского, Руского и Жомоитского», более известного в историографии под названием Первый литовский статут. Как мы помним, в 1514 г. по просьбе участников Виленского сейма была создана комиссия ученых-юристов, работавшая первоначально под руководством Николая Радзивилла, а затем его преемника на посту канцлера Альберта Гаштольда. К моменту начала работы комиссии Литовская держава уже обладала достаточно развитой законодательной системой, регулирующей различные стороны общественной и государственной жизни страны. Заметное место в общем массиве законодательства занимали издаваемые великими князьями уставы и постановления сейма Великого княжества. Отличительной чертой указанных нормативных актов являлось то, что они устанавливали кодифицированный порядок проведения какого-либо действия или акции: явки на военную службу, сбора серебщины, обеспечения приданого и прав вдовы на имущество мужа и т. д. Однако подавляющую часть законодательства страны составляли привилеи литовских государей, регулировавшие отдельные узкие вопросы. Такого рода документы мы неоднократно упоминали в своем повествовании, а потому лишь напомним, что действие привилеев могло распространяться как на ограниченный круг непосредственно причастных к правоотношению лиц (например, подтверждение сделок с имуществом), так и на целые сословия, конфессии или иные социальные группы (например, подтверждение прав благородного сословия, православной церкви). Но, как пишет Н. Яковенко, в первой трети XVI в. стало ясно, что опирающаяся на привилей форма правового регулирования себя исчерпала: шляхетское сообщество нуждалось не в издаваемых от случая к случаю «по щедрой милости» великого князя привилеях, а в своде регулярных законов. Развитие экономических, культурных и межэтнических отношений, укрепление семейных связей знати из различных регионов Литвы требовали установления единых для всей страны правил. Необходимость закрепления правовых норм в постоянно действовавших, систематизированных актах и стала толчком для формирования упомянутой комиссии, к работе которой были привлечены многие государственные и общественные деятели того времени, в том числе Франциска Скорину. После пятнадцати лет напряженной деятельности по классификации и кодификации норм обычного права и выявленных нормативных актов проект первого в Литве свода законов был готов. О глубине замысла авторов Статута и незаурядных усилиях, которые им пришлось приложить при его создании, свидетельствует то обстоятельство, что подготовленный документ содержал в современном для нас понимании нормы конституционного, уголовного, земельного, наследственного, обязательственного, семейного, лесного и процессуального права.

Помимо объемного содержания, отличительной чертой состоявшего из 13 разделов и 283 артикулов Статута являлось органичное соединение принципов и понятий римского права с элементами «Правды Роуськой»[22] и нормами обычного русинского и литовского права. В Статут также был включен ряд положений немецких, чешских, польских судебников, в том числе знакомого нам по истории развития в Литве магдебургского права «Саксонского Зерцала». По оценке Яковенко, «как относительно поздний памятник правовой мысли тогдашней Европы, Статут вобрал в себя и кое-что из ренессансных политико-правовых идей, а именно: понятие одинаковой ответственности перед законом повелителя, подданных и правительства; институт присяги всех без исключения служащих лиц, начиная с великого князя; законодательно регламентированную охрану интересов частного лица путем введения института адвокатуры, в том числе бесплатной — для неимущих; принцип персональной ответственности перед законом, когда вина правонарушителя не распространялась на членов его семьи; детальная отработка имущественных и личных прав женщины; недифференцированное отношение к представителям разных конфессий и этнических групп. Отличается Статут от других правовых памятников своего времени и тем, что он впервые, в отличие от партикулярных привилегий боярства-шляхты или мещан, адресовался не отдельному общественному сословию, а всей массе населения, определив тем самым понятие «всего поспольства», то есть народа». При этом, пишет дальше Яковенко, эти декларации закреплялись кодифицировано: многочисленные предписания Статута касаются поровну как привилегированных, так и непривилегированных групп населения: шляхты, мещан, крестьян, даже невольников. Кроме того, Статут подтверждал и развивал уже существовавший в литовском законодательстве институт презумпции невиновности и запрещение заочного обвинения, что, по мнению И. П. Старостиной, дает основание утверждать, что в Статуте 1529 г. были заложены идеи правового государства.

Мы не будем давать детальный анализ всех положений Первого литовского статута — думается, что такой обзор может представлять интерес только для сравнительно небольшого круга читателей, углубленно изучающих историю права. В тоже время полагаем необходимым отметить, что как любой выдающийся памятник правовой мысли Статут 1529 г. подводил своеобразный итог определенному периоду в истории Литовского государства и закладывал основы для его дальнейшего развития. В связи с этим необходимо кратко рассмотреть отдельные положения Статута, представляющие наибольший интерес для нашего повествования. Но прежде обратим внимание на содержащийся в его тексте термин «речь посполитая», который использован авторами Статута в непривычном для современного читателя смысле. Известно, что государство, именуемое «Речь Посполитая»[23] появилось на карте Европы несколько позднее — в 1569 г. после объединения Польского королевства и Великого княжества Литовского. Поэтому использование в Первом литовском статуте термина «речь посполитая» не следует рассматривать в качестве изменения официального названия основанной князем Гедимином державы. Длительный период сближения законодательных систем Польши и Литвы привел к заимствованию литовскими правоведами некоторых понятий и норм, выработанных польскими юристами. Одним из примеров такого заимствования и являлось словосочетание «речь посполитая». В польском политическом обороте этот термин широко использовался с момента принятия в 1505 г. конституции «Nihil novi». После закрепления в Первом литовском статуте словосочетание «речь посполитая» вошло и в законодательство Великого княжества в качестве синонима слов «государство», «держава», «страна».

Переходя к характеристике некоторых вопросов государственного устройства, экономического и социального развития Литвы, урегулированных Статутом 1529 г., отметим, что кодекс не внес кардинальных изменений в компетенцию Рады панов. Указав в разделе 3, что издание новых законов и отмена старых «звычаев» должны происходить «з ведомостью и порадою и с произвеленiем» Рады, Статут тем самым сохранял за ней статус совещательного органа при великом князе. Добавим также, что Статут в определенной мере регламентировал рассмотрение Радой судебных дел о наиболее тяжких преступлениях. Было установлено что дела, касающиеся «кривд шляхты, которые от панов деют або урядников наших панских в землях, в грабежах, у кгвалтех и в головщинах, або теж и межи паны самыми и их подданными», рассматривались «о семой субботе» (после Пасхи) и «о светом Покрове». А менее важные дела, пишет Клепатский, «…вершились господарем с наличными членами рады и вне указанных сроков; в небытности же господаря в Великом княжестве эти дела решались самими панами радными».

В экономическом плане Первый статут продолжал борьбу с введением незаконных пошлин и сборов. В разделе 1 кодекса отмечалось, что под страхом конфискации имений запрещается «новых мит вымышляти ани вставляти ни на дорогах, ани на местех, ани на мостех, и на греблех, и на водах, ани на торгох в именях своих, кром которые были з стародавня вставленные» и подтверждались актами великого князя. Появление указанной нормы объяснялось тем обстоятельством, что, несмотря на прежние запреты, урядники и землевладельцы продолжали вводить незаконные поборы. В доказательство сошлемся на привилей, подписанный королем Сигизмундом I сентября 1529 г., то есть буквально за несколько недель до утверждения Первого статута. В указанном привилее отмечалось, что «князи и панове, и земяне Киевские» обратились к государю с жалобами на новые пошлины, которые установили «врадники наши, воеводы Киевские». Рассмотрев обращения киевлян, Сигизмунд постановил, что если сборы «здавна не бывали за предков наших… тут и теперь не потреб воеводам нашим мыт новых уставляти». Введение незаконных поборов, несомненно, было распространенным явлением не только в Киевском воеводстве, что и обусловило появление в Статуте нормы, распространявшей аналогичный по содержанию запрет на территорию всей страны.

* * *

В вопросах регулирования положения отдельных сословий приоритетное положение в Статуте занимали права и вольности, которыми в первой четверти XVI в. обладала знать Литовского государства. «Как свод законов, установленных в интересах и по требованию господствующего класса, — пишет Яковенко — Статут обеспечил землевладельцам защиту их личных, имущественных и частично политических прав». Из 13 разделов Статута вопросам подтверждения сословных прав шляхты формально посвящен только третий («О свободах шляхты»), но, «…по общему замыслу, этот аспект является сквозной идеей всего кодекса». В концентрированном виде привилегированное положение знати нашло отражение в артикуле 10 третьего раздела Статута: «Простих людей над шляхту не маем повышати, але всю шляхту заховати у их почтивости». Одновременно был нормативно закреплен уже выработанный к тому времени литовским законодательством порядок ограничения доступа в благородное сословие выходцам из низов. Та же Яковенко отмечает, что к 1520-м гг. консолидация господствующих слоев Великого княжества Литовского «…вошла в завершающую фазу и требовала выработки четких законодательных норм для отмежевания себя как отдельного сословия от других социальных групп». Согласно принятому в 1522 г. уставу для подтверждения знатного происхождения требовалось доказать потомственное использование боярского звания. Подтвердить такую наследственность можно было двумя, способами: присягой родичей-шляхтичей, что конкретное лицо «с одного роду от прадеда, от деда с одной крови им есть брат» или письмом кого-либо из великих князей или членов Рады панов, в котором претендент или его предок был «писан боярином». В Статуте 1529 г. указанный порядок подтверждения шляхетства был кое в чем уточнен, но сохранил основные положения и направленность.

По мнению Яковенко, совершенно новой в законодательстве Великого княжества Литовского стала фиксация понятия шляхетской чести, связанного очевидно, с польской моделью сословной структуры и круга понятий. В Первом статуте само понятие «честь» не было конкретизировано, что не помешало авторам кодекса упомянуть его несколько раз в различных контекстах. Так в нормах, регулирующих разрешение споров о клевете, отмечалось «хто бы кому на честь приганил»; в отношении безземельного шляхтича самовольно покинувшего войско во время похода указывалось, что он «честь свою тратит». Констатировал Статут и несовместимость благородного звания с совершением уголовных преступлений, отмечая, что признанный преступником шляхтич «мает без чести быти… и не мает болше того привиля своего шляхетского поживати». Одновременно устанавливалось, что шляхтич, продавший имение и живущий в городе ростовщичеством, торговлей или шинкарством, терял свои шляхетские права.

Главной обязанностью шляхты по-прежнему оставалась военная служба, а потому порядок формирования земского ополчения и его деятельности получил в Статуте дальнейшее правовое оформление. В частности в отношении составлявшего основу государева войска нетитулованного рыцарства (бояр и земян) указывалось, что оно несло службу «персунами своими, только под хороговью своею поветовою, в котором повете суть осели, кром особного росказанья гетманского». Как мы уже упоминали, к началу XVI в. рыцарский слой Литовской державы вобрал в себя разнообразные прослойки военного люда, который выполнял «службу военную… в час пригоды от неприятеля». За эту службу рыцарство получало от государя определенные привилегии, в первую очередь право на обладание землей с подданными — «привилей на имения». Полученные «выслуги» и «данины» через несколько поколений превращались в «дедизны и отчизны» с правом свободно ими распоряжаться и обеспечивали имущественные гарантии принадлежности к привилегированному слою «бояр-шляхты» («nobiles boiari»). Именно нетитулованное рыцарство — земяне и бояре — являлось самым многочисленным слоем нобилитета во всех землях Великого княжества и обладало наибольшим весом на региональных сеймах. Оба термина «бояры-шляхта» и «земяны-шляхта» использовались параллельно в актах центральной и местных канцелярий Литовского государства и неоднократно отождествлялись — «земяне або бояры». Однако, как отмечает О. Однороженко уже со второй половины XV ст. наблюдается процесс закрепления этих названий за нетитулованным нобилитетом разных земель. Так, «боярами» именуют преимущественно шляхту в Литовской и Жмудской землях, на Полесье, в Северской, Смоленской, Мстиславской, Полоцкой и Витебской землях, а название «земяне» применялось относительно рыцарского слоя в Волынской, Киевской, Брацлавской землях и на Подляшьи, то есть на будущих украинских землях. Впрочем, в первой четверти XVI в. в Литовском государстве все чаще бояре стали именоваться «панами». К примеру, на Волыни по результатам упомянутого «полису» 1528 г. этим титулом было обозначено свыше четверти всей боярской массы — 62 из 217 упомянутых в описи семей.

Возвращаясь же к введенным Первым литовским статутом правилам прохождения военной службы укажем, что наряду со снижением нормы формирования «посполитого рушения» (один всадник с 8 «служб» вместо прежних 10) была установлена ответственность за уклонение от воинской повинности. У шляхтича, не явившегося в войско и не выставившего человека вместо себя, отбиралось имение: «А чье место под хоруговью будет порозже, и у того именье отписать на нас, государя и на речь посполитую». Воинская служба с земельных наделов должна была исполняться даже в том случае, когда их владелец — князь, пан или шляхтич — воспользовался своим правом свободного выезда из Великого княжества и отправился за границу, «…для приискания себе лучшей доли и обучения рыцарскому делу во всякие земли, кроме земель неприятелей наших». Одновременно кодекс предусматривал защиту прав землевладельцев от произвола центральных властей, предусмотрев в частности, что великий князь не имеет права отнять имение у наследников в случае смерти главы семьи. Для сравнения напомним, что в XVI в. в Московии закона, защищавшего собственность вотчинника перед лицом власти, не существовало вообще. Появится такой закон только в 1785 г., при императрице Екатерине II, когда в «Жалованной грамоте дворянству» было указано, что отнять собственность у дворянина можно только в случае, если судом доказана его вина в измене и преступлениях против государства.

Защитив землевладельцев от незаконных действий исполнительной власти, авторы Статута не забыли позаботиться об обеспечении шляхетских имений рабочими руками. Был введен ряд норм, направленных на предотвращение крестьянских побегов и устанавливавших суровые наказания для беглецов. Сохранился и институт рабства. П. Г. Клепатский пишет, что Статут 1529 г. признает четыре причины, которые могли привести к рабству:

а) рождение от раба;

Ь) плен,

с) замену рабством смертной казни,

d) сознательный брак свободного на рабе, равно как и обратно.

В числе нелегальных, но фактически действовавших причин рабства, были: обращение в неволю за вину, не влекшую за собой смертной казни — за долги, продажа детей родителями или самопродажа во время голода.

* * *

В сравнении с предшествующим литовским законодательством, Первый статут более детально регламентировал общие принципы подсудности шляхты великокняжеским наместникам на местах; устанавливал порядок отправления правосудия над шляхтой и урядниками и систему судебных штрафов, которые подчеркивали более высокую по сравнению с другими социальными группами стоимость жизни, имущества и особы шляхтича; повышал роль присяги шляхты как самодостаточного юридического доказательства в судебном процессе. На защиту интересов местной знати был направлен и содержавшийся в кодексе запрет иностранным подданным (в том числе полякам) занимать в Великом княжестве государственные должности и приобретать недвижимость. Кроме того, Статут узаконил некоторые прерогативы шляхты, которые до тех пор существовали только на уровне обычая. В частности, лицам, которые выслужили имения «под князьями и панами» предоставлялось право свободного выхода от них со всем движимым имуществом.

В целом, по оценке Яковенко, Первый литовский статут обеспечивал шляхте гарантированную сумму личных и имущественных прав. Единственной сферой, в которой сближение общественно-политических структур Литвы и Польши еще не достигло успеха, было уравнивание в правах отдельных прослоек привилегированного сословия. Статут 1529 г. не устранял разделения знати на всевластных аристократов и рядовую шляхту, лишенную доступа к рычагам государственной власти. Политическое верховенство князей и представителей примерно 50 великопанских родов предопределялось принадлежностью к Раде панов благодаря их высоким правительственным должностям, или «обычаю стародавного и старожитного дому своего». Об экономическом могуществе этой немногочисленной социальной группы высших магнатов Литвы мы уже упоминали. А относительно ее этнического состава укажем, что по подсчетам ученых как среди князей, так и панов радных и хоруговых примерно 50 % составляли представители русинских родов, около 40 % — этнические литовцы и менее 10 % — выходцы из тюркских (в основном среди князей) и польских (среди панов) семей. При этом при подавляющем преобладании среди подданных Великого княжества русинского населения (по данным Э. Гудавичюса, литовцев насчитывалось порядка 500 тысяч человек среди 3–3,5 миллионов всех жителей страны) литовские вельможи по-прежнему имели непропорционально большое представительство среди нобилитета и благодаря конфессиональным привилегиям занимали большинство высших государственных постов.

На еще одну отличительную особенность этой группы литовской знати обращает внимание Однороженко. По его словам, несмотря на экономическое и определенное политическое преимущество над князьями со стороны панов хоруговых, последние, очевидно, остро чувствовали свое «отставание» в иерархическом плане. Такое «неравенство» стало причиной попыток приобретения представителями отдельных хоруговых родов княжеских и графских титулов или фабрикации «княжеских» генеалогий. Впрочем, продолжает Однороженко, единственным, кто смог получить и закрепить за собой княжеский титул до Люблинской унии, был род панов Радзивиллов. Еще в 1518 г. Николаю Радзивиллу во время дипломатической миссии в Вену император Священной Римской империи Максимилиан I пожаловал титул «князя на Гонядзи и Мядели». По сведениям Однороженко, дарованный Максимилианом титул в том же году был подтвержден в Великом княжестве, но как сообщают другие авторы, благородным сословием Литвы полученное в Вене княжеское достоинство Радзивилла так и не было признано. Тем не менее, пример Н. Радзивилла сумевшего первым из нетитулованной знати Литвы получить аристократический титул, оказался заразительным для многих вельмож. В последующие десятилетия правители Священной Римской империи дали титулы князей еще трем представителям рода Радзивиллов, но чаще всего литовские магнаты получали от императоров необычные для Великого княжества титулы графов. Первым таким аристократом с титулом «граф из замка Геранои» (по названию родового имения), стал в 1529–1530 гг. канцлер Великого княжества и один из главных авторов Первого статута Альберт Гаштольд, порицавший в свое время Н. Радзивилла за получение княжеского титула.

Относительно же привилегий, отличавших положение магнатерии от других слоев населения Литвы, укажем, что правящая верхушка сохранила особое положение при несении военной службы, отбывая ее не вместе с рядовой шляхтой в поветовых формированиях, а со своими военными отрядами под собственными хоругвями. Кроме того паны, особенно те, которые занимали высшие должности в своих землях и поветах («наболшыи, переднеишыи панове»), играли ведущую роль в судах и радах наместников-воевод, общеземских или поветовых сеймах, на которые собирались представители привилегированного сословия («всъ князи, панове и земяне земли Волынъское», «князи и панове и дворане земли Киевское»). Высшие аристократы и далее не подлежали юрисдикции местных судов, а их споры рассматривались только великим князем. На фоне бурного развития прав и вольностей польской шляхты, такое неравенство в положении отдельных прослоек благородного сословия Литвы выглядело безосновательным и устаревшим. Через Два десятилетия закрепленное Статутом привилегированное положение высшей аристократии Великого княжества станет основой для упорной борьбы литовской шляхты за расширение своих полномочий.

Однако в период подготовки Первого литовского статута указанное обстоятельство, отражавшее неспособность шляхты добиться равенства с магнатами не было еще столь очевидным. После рассмотрения положений Статута на заседаниях литовского сейма в Вильно, на котором присутствовал и К. И. Острожский, свод законов был введен в действие распоряжением короля Сигизмунда от 29 сентября 1529 г. Сообщая об этом событии, автор Евреиновской летописи скупо заметил: «Права писаны даны Великому [князству] Литовскому и Рускому, и Жемоитцкому». Более детальную информацию поместила летопись Рачинского: «Того же року (1529 — А. Р.) права писаные даны всей земли Великого князства Литовского на светыи Михал от короля Жыкгимонта Старого». Близкое по тексту известие содержится и в Хронике Литовской и Жмойтской, автор которой дополнительно сообщил, что «права писаные» даны «Литв? и всей Руси… з ухвалою вс?х станов». А один из главных авторов Статута — канцлер Альберт Гаштольд — по случаю принятия кодекса вновь продемонстрировал свои поэтические способности: преподнес Ягеллону «Похвалу», в которой напомнил о заслугах короля в одержанной пятнадцать лет назад победе под Оршей.

Очевидно, написанный от руки на русинском языке первоначальный текст кодекса не был напечатан, хотя в литературе и встречаются ссылки на документ, упоминавший о «друкованом» Статуте. По мнению ученых, Первый статут был размножен переписчиками от руки в большом количестве экземпляров, разослан по стране и стал руководством к действию для высших и местных органов власти, судей, а также знатных и простых подданных Литовского государства.

Оценивая значение Статута 1529 г. для регулирования общественных отношений в Великом княжестве Литовском следует отметить, что вследствие целенаправленного отбора и осмысления передового европейского опыта кодификации, отечественного и иностранного законодательства, обычного права его авторам удалось создать уникальную правовую систему, которая стала одинаково приемлемой для всех регионов огромной страны, существенно отличавшихся друг от друга в правовом плане. Однако значение данного акта не ограничивалось пределами одной Литовской державы. По оценкам историков, заложенные в Первом статуте идеи и принципы не только соответствовали высшим достижениям европейской юриспруденции того времени, но зачастую и превосходили их. Для подтверждения высокого авторитета литовского свода законов у правоведов других стран достаточно указать, что уже в 1530 г. Статут был напечатан на латинском, а в 1532 г. на польском языке. При этом, отмечает Э. Гудавичюс, издание кодекса на иностранных языках выявило еще одну особенность Статута, связанную с языком, на котором он был написан. С точки зрения литовского историка «…стройный перевод I Литовского статута на латынь показывает, что… русинский язык не отстал от других национальных языков Центральной Европы».

Дополнительный интерес у исследователей Статута вызывает то обстоятельство, что столь выдающийся правовой акт эпохи Ренессанса был создан в Великом княжестве Литовском — стране, которая до этого не могла похвалиться особыми интеллектуальными достижениями. По мнению Яковенко, наиболее убедительное объяснение этому парадоксу дал выдающийся исследователь польского и литовского права Ю. Бардах. Согласно его выводам, причины феноменального взлета литовской правовой мысли крылись во внутренней нестабильности Великого княжества и потребности в адекватной реакции на ее изменения. Конгломерат входивших в состав Литовского государства будущих литовских, белорусских, украинских, а частично и русских земель мог достигнуть взаимодействия и политического единства лишь благодаря гибкой общей системе права, которую и предложил Статут 1529 г. Неудивительно, что этому кодексу была уготована долгая историческая судьба. С определенными корректировками и дополнениями, внесенными в 1566 и 1588 гг. нормы Статута действовали на территории нынешней Беларуси вплоть до 1840 г., став, по оценке той же Яковенко, «уникальным достижением права и культуры литовского, белорусского и украинского народов».

* * *

Завершился год 1529 событием, которое королева Бона долго и тщательно готовила: 18 октября на вальном сейме в Вильно Сигизмунд-Август был торжественно провозглашен великим литовским князем. По описанию Э. Рудзки, «девятилетний мальчик занимал место между родителями в величайшем зале Дальнего замка в Вильнюсе. Вручили ему меч и шапку великого князя. Присутствовали все литовские магнаты. Королева торжествовала». Упоминание польского автора о том, что возведение принца на литовский престол состоялось в присутствии всех магнатов, подтверждается Евреиновской летописью, подробно перечисляющей не только титулы, должности и имена вельмож, но и порядок, в котором они сидели во время торжества. При этом деталей самой церемонии коронации летописец фактически не приводит, ограничившись фразами: «Королевича Жикгимонта Августа, Жикгимонтова сына, на Великое княжство Литовское и Руское, и Жемоитцкое подношено на день святаго Луки Евангелиста л?та божия нарождения 1529… И тое ж осени, месяца октября в 18 день Жикгимонта, нареченнаго Августа, маистат был в Вилн? в великих с?нех на полац?х великих». По данной причине известие Евреиновской летописи о возведении польского королевича на трон в Вильно вызывает интерес не столько с точки зрения изучения порядка коронации литовских государей, сколько установления степени влиятельности отдельных магнатов того времени. Обширную информацию в этом плане дает тот самый порядок рассадки вельмож, тщательно зафиксированный автором летописи. В частности, указав, что от короля «провой рук? сидели бископов?, княжата» во главе с внебрачным сыном Сигизмунда виленским епископом Яном, летопись далее отмечает, что «на леве маистату сид?л воевода троцкии и гетман навышшии и староста браславскии и веницкии, князь Костянтин Ивановичь Остроскии, потом воевода виленскии, канвлер навышшии и староста б?лскии пан Олбрахт Мартинович Гаштов». Как мы помним, согласно существовавшему в Литве порядку наивысшим светским должностным лицом после великого князя являлся Виленский воевода. Поэтому, то обстоятельство, что во время церемонии коронации Константин Иванович сидел выше А. Гаштольда, следует понимать как доказательство реализации предложения Сигизмунда о временной передаче статуса наивысшего урядовца князю Острожскому.

Итак, благодаря настойчивости и целенаправленным действиям королевы Боны, Великое княжество Литовское обрело сразу двух полномочных монархов. Прежняя история Литовского государства свидетельствовала, что одновременное появление двух великих князей неизбежно вело страну к тяжелым гражданским конфликтам. В данном случае, пока Сигизмунд-Август был еще ребенком и не мог влиять на управление государством, возникновение такого конфликта было маловероятным. Но по достижении новым великим князем совершеннолетия можно было уверенно прогнозировать, если не появление конфликтных ситуаций, то, во всяком случае, определенных затруднений в распределении полномочий между двумя полноправными монархами. Однако такие опасения вряд ли всерьез заботили королеву Бону. Более того, амбициозная итальянка не собиралась ограничиться ролью матери великого литовского князя. Эксперимент с возведением своего сына на престол при жизни отца Бона решила распространить и на Польское королевство. Благодаря большой подготовительной работе с польскими сенаторами уже в декабре 1529 г. вопрос об избрании Сигизмунда-Августа королем был вынесен на Петроковский сейм. По описанию Рудзки, соответствующее предложение внес подканцлер Томицкий. После недельных дебатов с противниками избрания, которых возглавлял примас Лаский, Томинский сообщил королеве в Краков: «Не хватает слов, чтобы рассказать, как быстро и согласно, вопреки ожиданиям, состоялась элекция». Условием избрания Сигизмунда-Августа на польский трон стало поручительство его родителей, данное от имени сына, что, когда тот станет взрослым, то принесет присягу, подтверждающую шляхетские привилегии и не будет властвовать при жизни отца. 6 января 1530 г. делегация польского сената официально известила Бону и ее сына об избрании, что, по мнению Рудзи, в определенном смысле представляло собой государственный переворот.

20 февраля 1530 г. в Вавельском соборе Кракова состоялась коронация Сигизмунда II Августа на престол Польского королевства. Несмотря на позицию, занятую им при избрании нового короля, церемонию провел примас Лаский, которому помогали девять епископов. На следующий день сидя между родителями, Сигизмунд-Август принял на рынке традиционную присягу краковских мещан на верность. Сообщая об этом событии Хроника Литовская и Жмойтская писала под 1530 г.: «Княжата и панята коронные и литовские также и посторонные з?халися на коронацию до Кракова; там же Август Жигмонт кролевичь сын Жигмонта кроля был коронован на кролевство Полское з радостю вс?х собраных станов, за живота кроля отца своего». Упоминание летописцем среди гостей коронации «княжат и панят литовских» дает ученым основание предполагать, что на этом событии должен был присутствовать и князь Константин Острожский, однако его участие в торжествах источниками не зафиксировано.

После двойной коронации Сигизмунда-Августа позиции королевы Боны при Ягеллонском дворе сильно укрепились. Дополнительную уверенность королеве придавали те накопления, которыми она обладала благодаря хорошему управлению имениями, переданными ей Сигизмундом в Польше и Литве. На полученные доходы Бона приобретала новые земли и активно проводила в обоих государствах начатую мужем акцию по возвращению в казну заложенных королевских земель. Кроме того, сообщает Рудзки, она начала проверять юридические права литовских магнатов на земли, которыми те владели, и защищала мелкую шляхту от притеснений крупных землевладельцев. По мнению польского автора, судебные процессы, которые вела государыня, не всегда имели правовую основу, но ловкая итальянка умело нанимала выгодных свидетелей.

На фоне успехов, достигнутых в те годы Боной во внутренних делах, во внешнеполитической сфере ее подстерегали определенные неприятности. В январе 1530 г. кардинал Катцинара от имени императора Карла V выдвинул обвинение польскому примасу Ласкому в сотрудничестве с турками, которое тот инициировал по просьбе Боны. Более того, папа Клемент VII проклял старого Лаского, называя его «сыном темноты, братом Иуды Искариота, архиепископом по имени, но по делам архидьяволом». Королева старалась защитить своего временного союзника, но Лаский так близко воспринял обвинение Рима, что в мае следующего года от огорчения скончался. На саму Бону проклятия папского престола особого впечатления не произвели, и она продолжала поддерживать правившего в Венгрии турецкого ставленника Яна Заполью. Казалось, что отныне под покровительством двух монархов — мужа и сына Бона могла больше не опасаться никаких врагов. Через некоторое время, пользуясь своим положением, итальянка даже станет делать то, на что не осмеливалась ни одна из предшествующих ей королев. Бона не только продолжит играть самостоятельную роль в международных отношениях, но и начнет проводить внешнеполитический курс, зачастую противоречащий позиции ее мужа, короля Сигизмунда. Но как покажут события отдаленного будущего, главный враг Боны крылся в характере самой королевы, что и приведет эту незаурядную женщину к бесславному концу.

* * *

В сообщениях источников под 1530 г. наряду с рассказом о коронации Сигизмунда-Августа содержится упоминание о новом нападении крымчаков на литовские земли. К словам летописи Рачинского: «Татарове прыходили у Литву, которые суть побиты от жолънеров, п?нежных людей, над которыми был гетманом князь Иван Дубровицкии, а побито их на врочыщах на Голъв? и на Полозорьи» хроника Литовская и Жмойтская добавляет, что Дубровицкий «и ввесь полон отгромил». По сведениям П. Г. Клепатского в отражении данного нападения крымчаков на земли нынешней Полтавской области Украины принимал участие и киевский воевода Андрей Немирович. Вероятно, это был обычный, «рутинный» набег степняков на отдаленную окраину Великого княжества, не оказавший какого-либо влияния на литовско-крымские отношения. Но для нашего повествования данный незначительный эпизод борьбы с татарами интересен тем, что в качестве командующего литовским войском летописи называют не К. Острожского, а князя И. Дубровицкого. Источники не указывают месяц, в котором произошло нападение крымчаков, но в сочетании с отсутствием упоминания Константина Ивановича среди гостей на коронации Сигизмунда-Августа в Кракове появление Дубровицкого в роли «гетмана» представляется неслучайным. Очевидно, отмеченное летописцами в конце предшествующего года участие Острожского в возведении младшего Ягеллона на литовский трон стало последним в жизни князя Константина Участием в крупных общественных событиях. По предположениям большинства историков в августе 1530 г. «Константин Ивановичь князь Острозский, гетман Великого князства Литовского, воевода Троцкий, рицер заволаный, побожный, мудрый, славный, звитязце над татарами и Москвою, помер».

Мы не случайно не указали точной даты смерти Константина Острожского, поскольку в литературе встречаются указания, что она последовала 7, 8, 10,18 августа, и даже 11 сентября. Объясняется это тем обстоятельством, что как и дата рождения Константина Ивановича точная дата его кончины не сохранилась, а источники приводят как правило, только сведения о годе смерти великого гетмана, указывая при этом совершенно разные данные: 1526, 1530, 1531, 1532, 1533, 1535 гг. Следом за летописцами историки прежних веков тоже приводят самые различные даты кончины Острожского. Однако, сведения о смерти князя Константина раньше 1529 г. следует, видимо, считать ошибочными, поскольку летописи зафиксировали его присутствие в октябре того года в Вильно при провозглашении Сигизмунда-Августа великим литовским князем. Обоснованные сомнения у современных нам ученых вызывают и годы кончины гетмана после 1530 г., поскольку существует ряд документов частного характера, подтверждающих, что во все последующие годы Константина Ивановича уже не было среди живых. В частности, крупнейший украинский исследователь биографии великого гетмана В. Ульяновский ссылается на такого авторитетного свидетеля, как король Сигизмунд. В письмах Ягеллона к луцким таможенникам от 21 февраля 1530 г. К. Острожский упоминается как живой, тогда как в письмах короля к Полубенскому и Корсаку от 25 августа 1530 г., а также к старшему сыну князя Константина Илье от 5 октября 1530 г. о гетмане говорится как о покойнике. 2 сентября того же года врач королевы Боны Джованни Валентино в письме мантуанскому герцогу Федерико Гонзаги сообщал о кончине Острожского, указав при этом, что смерть гетмана последовала 10 августа.

На август, как месяц смерти князя Константина указывает и ряд опосредованных данных. Известно, что среди дат, связанных с кончиной К. Острожского наиболее достоверной считается дата его захоронения, содержащаяся в сообщении помяника Киево-Печерского монастыря: «Ила (Илья Острожский — А. Р.) в Киев приехал, отца Костантина хоронил 7039 сен 24», что по летоисчислению от Рождества Христова означает 24 сентября 1530 г. С учетом времени, необходимого для поставки тела гетмана в Киев из Турова, где Острожский скончался, время его смерти также должно приходиться на август. Косвенным образом август подтверждается и иском Александры Слуцкой к Илье от 5 октября 1530 г., в котором вдова князя требовала от пасынка возврата незаконно захваченных во время похорон Константина Ивановича документов и имущества. В связи с перечисленными фактами очевидно наиболее достоверными из противоречивых сообщений источников следует признать известие Евреиновской летописи: «А князь Костянтин Ивановичь Острозскии умер л?т божия нарожения 1530-го, августа месяца», а также Ольшевской летописи: «Князь Константин умер, воевода Троцкий и гетман, по Вознесении Девы Марии в году от Рождества Христова тысяча пятьсот тридцатого». Указанный месяц и год — август 1530 г. и считается в современной историографии наиболее достоверным временем ухода из жизни великого литовского гетмана К. И. Острожского.

Относительно дня смерти князя единого мнения среди ученых не существует до сих пор. Уточняющая деталь, содержащаяся в известии Ольшевской летописи — «по Вознесении Девы Марии» — позволяет отнести время его кончины к периоду после 15(25) августа. В тоже время существует недвусмысленное сообщение Джованни Валентино, указывающее на 10 августа. Большинство иных сведений о дне смерти гетмана, которые можно встретить в трудах историков, как правило, не подкрепляются какой-либо аргументацией, и остается только гадать, почему автор предпочел именно тот или иной день кончины Константина Ивановича. Очевидно, эта последняя из тайн в судьбе великого гетмана может быть раскрыта только в случае обнаружения новых документов, непосредственно связанных со смертью Острожского.

В отличие от даты смерти князя Константина у историков нет сомнений относительно места его захоронения. Источники сообщают, что гетман был «поховай в Киев!», в монастыру Печерском, в церкви Успения Пресвятые Богородицы». Напомним, что в Киево-Печерском монастыре был похоронен далекий предок Константина Ивановича Федор Острожский, а сам князь перезахоронил в Успенском соборе прах своего деда Василия. Там же был погребен старший брат гетмана Михаил Острожский и многочисленные родственники обеих жен князя Константина. Если добавить к этому перечню прочные, многолетние связи самого Константина Ивановича с Киево-Печерской обителью, являвшейся сакральным центром православия Руси, то становится понятным, почему князь завещал похоронить себя в Успенской церкви монастыря. Также отметим, что процитированное нами известие летописца о месте погребения тела К. Острожского было многократно подтверждено более поздними авторами с достаточно точным описанием расположения могилы гетмана в подземельях собора. К примеру, митрополит Макарий пишет: «В левом северо-западном углу Успенского Собора Киево-Печерской Лавры в стене находился гипсовый надгробный памятник, хорошо выкрашенный и украшенный, — над кн. Константином Ивановичем». Далее митрополит приводит описание скульптурного надгробия князя, на котором он воспроизведен в виде лежащего воина с золоченой короной и золотой цепью на груди. Сохранились описания памятника другими авторами, из которых наиболее известным является свидетельство архимандрита Павла Алепского, составленное в середине XVII в. По его словам на прямоугольной плите располагалась скульптура спящего человека «…с бородой, в железных доспехах; он сделан из твердого красного камня, похожего на порфир, и ничем не отличается от полной человеческой фигуры. Он лежит на боку, опершись на локоть, подложив десницу под голову; одно его колено положено на другое; на голове позолоченная корона, на груди позолоченные цепи». По мнению историков, надгробие производило большое впечатление на всех, кто его видел, и по праву считалось уникальным произведением ренессансного искусства юго-западной Руси.

Добавим, что пышный памятник на могиле К. И. Острожского появился не сразу. Известно, что первоначальное традиционное надгробие с надписью-эпитафией, установленное или вдовой князя или его старшим сыном Ильей не сохранилось. А великолепное скульптурное изображение, изготовленное, по мнению историков, львовским мастером Себастьяном Чешеком, было установлено в августе 1579 г. младшим сыном великого гетмана Василием. Из воспоминаний очевидцев также известно, что на надгробии была помещена написанная на кириллице эпитафия. Однако часто цитируемый в литературе текст: «Константин Иванович князь Острожский, воевода Троцкий, гетман Великого княжества Литовского, по многих победах от смерти полягши, здесь погребен, лета от Р. Х. 1533, имея лет 70; одержал над московитами и татарами шестьдесят три победы…» вряд ли соответствует в полной мере той надгробной надписи, которая была выбита на памятнике великому гетману. Приведенный текст является одним из вариантов вольного перевода эпитафии, опубликованной А. Кальнофойским в 1638 г. на польском языке. Но аутентичность предложенной Кальнофойским эпитафии оригинальной надписи на надгробии К. Острожского вызывает у современных исследователей существенные сомнения. Так, Ульяновский, ссылаясь на нехарактерную для последней четверти ХIV ст. структуру славянского текста в приведенном Кальнофойским варианте и ряд других несоответствий[24], высказывает предложение, что при составлении данного текста, возможно, и использовалась подлинная надпись на памятнике, но фактически обнародованная Кальнофойским эпитафия является его поэтическим произведением. Сравнить же опубликованный Кальнофойским текст с оригинальной эпитафией, равно как и поклониться праху великого героя в наши дни невозможно, поскольку ни памятник, ни могила К. И. Острожского не сохранились. 3 ноября 1941 г. после оккупации Киева фашистами в день посещения Киево-Печерской лавры президентом Словакии Й. Тисо, Успенский собор был взорван. Под его обломками безвозвратно исчезли захоронения большого количества исторических личностей, непосредственно связанных с историей Украины, в том числе и могила К. Острожского с украшавшим ее памятником. Все чем располагают в настоящее время исследователи жизни выдающегося полководца при рассмотрении вопросов связанных с его смертью — это сделанные в прошлом столетии черно-белые фотографии с нечетким изображением великолепного надгробия, установленного на могиле князя Острожского его младшим сыном.

* * *

Подводя итоги жизненному пути Константина Ивановича Острожского легко впасть в патетический тон, который применительно к столь выдающейся личности, несомненно, будет вполне оправдан. Восторженные отзывы современников Острожского и более поздних исследователей, перечни должностей и блестящих побед, административные и общественные деяния князя, а также его неисчислимые богатства — все это само по себе диктует необходимость использования торжественных интонаций и восклицательных знаков. Тот же Кальнофойский в своей эпитафии с поэтическим пафосом писал, что Константин Острожский «…приобрел и основал много замков, много монастырей, много святых церквей, которые в княжестве Острожском и в столичном городе Великого княжества Литовского Вильно соорудил. Вторую Гефсиманию — Дом Пречистой Девы Печерской щедро одарил и в нем после смерти был положен. Для немощных убежища, для детей школы, для людей рыцарских в Академии Марсовой копья с саблями оставил…» Полагаем, нам нет необходимости цитировать аналогичные высказывания других авторов — дела Константина Острожского, о которых мы постарались рассказать с максимально доступной нам полнотой, говорят сами по себе об этом великом человеке достаточно красноречиво. Конечно, его жизненный путь не состоял из одних достижений и успехов. Даже в карьере военачальника, где талант и авторитет князя Острожского признается всеми исследователями, Константин Иванович не раз терпел неудачи, в том числе и в разгромном для Великого княжества Литовского сражении на реке Ведроши в 1500 г. Однако ни позор московского плена, ни трудности и интриги, которые ему пришлось пережить после возвращения на родину, не сломали этого человека. Начав жизнь «сыном захудалого князька» на склоне лет К. Острожский вопреки всем запретам добился положения первого после монарха светского лица и стал могущественнейшим и богатейшим магнатом Великого княжества Литовского. Неудивительно, что даже такой незаангажированный современник как упоминавшийся ранее врач Джованни Валентино характеризовал князья Константина как человека «целомудренного, мужественного и удачливого», который, по мнению итальянца, заслужил «…чтобы его называли отцом короля, а Его Королевская Милость уважал его больше всех».

Безусловно, главными заслугами Константина Ивановича перед Литовской державой являлись те многочисленные победы, которые он одержал над врагами своего отечества и прежде всего в обессмертившей его имя битве под Оршей 1514 г. Сведения различных авторов о победных сражениях Острожского колеблются от 33 (сообщение папского легата Пизони 1514 г.) до 64 (письмо Джованни Валентино 1530 г.) Но такие разночтения в количественных результатах полководческой деятельности великого гетмана не должны нас смущать. Строго говоря, ни 33, ни 64 одержанных князем Константином победы, из которых ни одна не вела «к посягательству на чужие владения и все стремились единственно к защите родины и государства» нельзя подтвердить сообщениями источников. Объясняется такое несоответствие не столько восхищением авторов личностью Константина Острожского и их склонностью к преувеличениям, сколько тем обстоятельством, что далеко не все битвы с участием гетмана, о которых было известно его современникам попали на страницы летописей и хроник. Ранее мы уже отмечали, что только за первые два десятилетия XVI в. исследователи насчитывают не менее двадцати больших татарских нападений на литовские земли, число же «обычных» набегов отдельных отрядов крымчаков не поддается учету. Поэтому в отношении князя Острожского, который еще в 67-летнем возрасте «не слезал с коня», и преследуя врага преодолевал огромные переходы, есть все основания полагать, что им действительно было одержано значительно больше побед, чем сообщают сохранившиеся до наших дней летописи. При этом многие победы гетмана не только получили общеевропейский резонанс, но что гораздо важнее для отечественной истории способствовали освобождению из неволи значительного количества населения будущих украинским территорий. Только в двух сражениях — в 1512 г. под Вишневцем и в 1527 г. под Ольшаницей по самым скромным подсчетам войска Острожского освободили порядка 60 тысяч русинов. Неоценима роль князя Острожского и в защите интересов православной церкви в Литовском государстве. Предполагается, что Константином Ивановичем было заложено более 22 монастырей и около 30 церквей, а благодаря его покровительству Киевская православная митрополия получила более 20 грамот, расширявших и подтверждавших ее права.

Можно еще долго перечислять многочисленные деяния великого сына Волынской земли, но несомненным остается одно: князь Константин Иванович Острожский занимает достойное место в плеяде исторических личностей, составляющих славу и гордость Украины. Но, к сожалению «полный славы рыцарь, самый видающийся богатырь своей эпохи» не пользуется особой популярностью у современной отечественной общественности и историографии. Нескольких памятных мест в родовом Остроге, включая трехфигурную скульптурную композицию на главной площади города, в которой князь Константин изображен в виде опирающегося на меч рыцаря, монография В. Ульяновского «Славний для всiх часiв чоловiк»: князь Костянтин Iванович Острозький» 2009 г. и разрозненные рассказы о подвигах великого гетмана в немногих работах других авторов — вот видимо и все, что сделано украинцами за двадцать с лишним лет независимости для увековечивания памяти о великом земляке. Не стала поводом для возвращения Константина Острожского из исторического небытия даже 500-летняя годовщина битвы под Оршей, отмеченная в Украине в октябре 2014 г. крайне скромно, почти незаметно. Очевидно, как и в случае с Грюнвальдским сражением 1410 г. широкая украинская общественность и государство по-прежнему не относят эту битву и ее главного героя к «своей» истории.

Обращая внимание на столь очевидное историческое «беспамятство» наших соотечественников, Ульяновский пишет: «Удивительно, но память о великом гетмане литовском больше сохранилась в Беларуси. В Несвижском замке князей Радзивиллов постоянно демонстрировался большой портрет Константина Ивановича, который успешно пережил все неурядицы и экспонируется в настоящее время в Национальном историческом музее и картинной галерее в Минске. Зато, например, портрет литовского гетмана из Белоцерковского краеведческого музея (инв. 0004) практически никому неизвестен (даже специалистам). О гетмане Острожском повествуют белорусские летописи и повести, он воспет в поэзии и песнях белорусов, ему посвящаются и доныне популярные и научные студии как одному из национальных героев Беларуси — Кастусь Астроский стал для белорусов «роднее» своих непосредственных соотечественников… Думается, — продолжает Ульяновский, — что время для вписывания этого выдающегося исторического персонажа в хрестоматийный пантеон национальных героев Украины и «осовременивания» его образа давно уже наступил»[25]. Нам остается только присоединиться к справедливому мнению исследователя биографии К. И. Острожского, и выразить сожаление, что на страницах нашего повествования мы расстаемся с этим славным князем-воином, в жизни которого словно воскресли великие дела основателей Литовской державы.

* * *

При жизни князь Константин Острожский по праву считался одним из богатейших людей Великого княжества Литовского. Однако после его смерти выяснилось, что доходы, которые покойный гетман получал от своих многочисленных владений, в значительной мере шли на содержание подчиненных ему войск. Тот же Джованни Валентино в своем письме мантуанскому герцогу сообщал, что Острожский «имел прибыли около 26 тысяч дукатов кроме особых доходов, часто даваемых королем, однако этот пан все тратил на содержание и подарки для жолнеров, потому остались после него большие долги, так как он надеялся, что король все оплатит». В своем предсмертном завещании князь Константин просил Ягеллона и первых лиц Великого княжества распорядиться его долгами, но сведений о том, каким образом литовские власти урегулировали эту проблему, нам обнаружить не удалось.

В тоже время, в литературе содержатся данные о том, что вскоре после кончины гетмана между членами его семьи началась ожесточенная борьба за наследство. В момент смерти князя Константина его старшему сыну Илье, рожденному в первом браке гетмана с Т. Гольшанской, было 20 лет, а младшему Василию от второго брака с А. Слуцкой исполнилось только 4 года. При такой разнице в возрасте, ни о каких близких отношениях между братьями не могло быть и речи. Можно только предполагать, что при жизни Константина Ивановича взаимоотношения в семье складывались вполне благополучно: младшие дети Василий и София были при родителях, а Илья вел самостоятельную жизнь. Но после смерти главы рода быстро выявилась неприязнь, существовавшая между княгиней Александрой и ее пасынком Ильей. Как мы уже писали, Константин Иванович скончался в Турове, где и остались его вещи архив и, что самое важное — завещание. По воле покойного княгиня Александра и Илья доставили его тело в Киев и 24 сентября 1530 г. предали земле в подземельях Успенского собора Киево-Печерского монастыря. А через несколько дней после похорон А. Слуцкая обратилась к королю Сигизмунду с иском, в котором обвинила Илью в том, что во время следования траурного кортежа в Киев слуги пасынка напали на Туров, ограбили имение и забрали весь архив с завещанием князя Константина. При этом в перечне пропавшего имущества, что «у скрынех было заховано» указаны 2 золотых цепи, 2 серебряных пояса и 2 дюжины серебряных ложек, что, по мнению Ульяновского, вряд ли может свидетельствовать о серьезности намерений Ильи завладеть всем имуществом мачехи. Позже выяснилось, что осталась на месте и большая часть архива, так как основной целью нападения на Туров было желание Ильи завладеть отдельными документами и завещанием отца. С этого малоприятного для репутации молодого князя события и начался скандальный раздел «старшей» и «младшей» ветвями наследников имущества Константина Ивановича.

Судебное разбирательство по иску вдовы гетмана, составленному от имени Александры ее братом князем Юрием Слуцким, началось без промедления. 5 октября 1530 г. король Сигизмунд выдал приказ Илье Острожскому вернуть мачехе Туров и все оставленное ей мужем. Молодой князь проигнорировал указание монарха. 3 февраля следующего года Сигизмунд повторно приказал ему вернуть мачехе веновые имения, в том числе Туров, Сатиев, Крупу и Поворское, вывезенное имущество и документы, возместить княгине Александре неполученные доходы и удовлетворить претензии мещан. 1 августа 1531 г. обе стороны предстали в Непаломицах перед королевским судом, при этом Илья выдвинул встречные обвинения княгине Слуцкой в том, что она «многии речи матки его за себе забрала». 5 августа того же года после изучения документов и разбирательства с участием представителей польской Коронной Рады и литовской Рады панов королевский суд принял решение по иску княгини Слуцкой. Решение предусматривало, что Александра Острожская (Слуцкая) должна «сидеть на Турове и Тасове» и ей должны быть возвращены вещи, которые достались вдове от матери или были подарены мужем. В случае смерти княгини Туров и Тарасов надлежало разделить между Ильей и Василием, а в случае второго брака Александры она должна была уступить им Туров и Тарасов в обмен на 3 500 коп грошей поровну с каждого брата. Решение также детально расписывало, какие доходы и в какие сроки получала каждая из сторон с различных владений, и определяло города и имения, которые Александра и Илья должны были уступить друг другу. Упомянуто было и то, что Илья и Василий должны были в дальнейшем сообща и в равных долях обеспечить приданое своей сестры Софии. Илья, как старший сын покойного гетмана, наследовал титул князей Острожских, родовой Острог вместе с множеством других городов, в том числе Здитель, Сатиев, Степань и Чуднов, а также основную часть богатств своего отца. Интересно также отметить, что при вынесении решения суд не счел возможным руководствоваться завещанием Константина Острожского, поскольку, по мнению Рады панов в нем было много приписано и «неслушно выправлено». Следовательно, отмечает в этой связи Ульяновский, князь Илья неслучайно предусмотрительно заботился о реликвиях и документах, подтверждавших его права.

После раздела наследства новый глава Дома Острожских поселился на Волыни. Материальные дела князя Ильи складывались вполне удачно. По предположению ученых, помимо выигранного судебного процесса с мачехой, в ходе которого молодому Острожскому удалось подтвердить права на поместья его матери, к нему перешли до совершеннолетия младшего брата права по управлению всеми отцовскими владениями. Таким образом, княгиня Александра, действовавшая от лица малолетнего Василия, была лишена возможности вмешиваться в управление огромными латифундиями князей Острожских. В это же время началась административная и военная карьера молодого волынского князя. Как уже отмечалось, еще в 1522 г. Константин Острожский добился от короля Сигизмунда привилея, по которому после его смерти Должности брацлавского и винницкого наместника должны были перейти к Илье. Согласно данному акту в 1530 г. вскоре после кончины отца И. Острожский получил указанные должности и приступил к исполнению хлопотных обязанностей приграничного старосты. Очевидно, следовало ожидать и новых более высоких назначений «купавшегося» в ореоле отцовской славы князя Ильи, но о высших государственных постах речь безусловно, пока не шла. Полученные за долгие годы верной службы должности Константина Острожского замещались другими влиятельными особами Литовского государства. В частности полномочия великого гетмана, при исполнении которых Константин Иванович добился наибольших успехов, 20 марта 1531 г. были возложены на его боевого соратника Юрия Радзивилла. Волей покойного отца князь Илья был обручен со старшей дочерью Ю. Радзивилла Анной, поэтому назначение будущего тестя на высшую воинскую должность могло способствовать успешной военной карьере молодого Острожского.

Мачеха князя Ильи княгиня Александра жила со своими детьми в Турове. Здесь, на попечении матери, и миновали отроческие годы будущего «некоронованного короля Руси» Василия-Констатина Острожского. «Судя по более поздним частным письмам и речам на сеймах, — сообщает Н. Яковенко, — княжич получил неплохое образование, в частности знал латынь, свободно владел польским и церковнославянским языками, ориентировался в приемах красноречия, уверенно чувствовал себя в области светской и священной истории, понимал в богословии. Но кто учил парня этим школьным премудростям — неизвестно. Как показывают примеры других княжеских семейств Волыни, в роли учителей кроме духовных лиц Могли выступать секретари и писари, то есть доверенные слуги дома».

О судьбе матери княжича Александры Семеновны Олельковны Слуцкой-Острожской известно мало. Несмотря на знатность происхождения и огромную славу мужа и сына историкам доподлинно неизвестны даже время кончины и место захоронения княгини Александры. Многие авторы, подобно митрополиту Макарию пишут, что она умерла 12 июля 1531 г. и была похоронена в Успенском соборе Киево-Печерского монастыря рядом с К. И. Острожским. Основанием для такого рода сообщений является эпитафия Кальнофойского, в которой приведена указанная дата и отмечено, что княгиня умерла следом за мужем. Действительно рядом с могилой Константина Ивановича находилось еще одно захоронение, но остается загадкой, какой именно из жен великого гетмана — Татьяне Гольшанской или Александре Слуцкой — оно принадлежало. В той же эпитафии Кальнофойского похороненная рядом с К. Острожским женщина названа Татьяной, а княгиня Слуцкая, как справедливо отмечает Ульяновский, никак не могла умереть в июле 1531 г. Как мы помним в августе указанного года она принимала участие в судебном разбирательстве с Ильей Острожским. Существует и ряд документов, подтверждающих, что вплоть до 1562 г. княгиня Александра сама вела свои хозяйственные и судебные дела. По сведениям Ульяновского 30 августа 1563 г. прусский герцог Альбрехт адресовал письмо живой княгине Слуцкой-Острожской, а уже 3 июня 1564 г. она упомянута в королевском письме как умершая. В связи с этими сведениями ряд историков склонны относить время смерти второй жены Константина Острожского к промежутку между двумя указанными датами, а находившееся рядом с могилой гетмана захоронение считают могилой его первой жены Татьяны Гольшанской.

В пользу такой версии говорит и сохранившееся описание покровов на гробнице К. Острожского, которое было составлено в 1554 г., то есть еще до установления памятника сыном гетмана Василием-Константином. В описании в частности отмечалось: «Князя Костеньтина и кнегини и сына их князя Илии тры злотоглавы с кресты перловыми», что недвусмысленно указывало на то, что рядом были похоронены отец, мать (следовательно, Татьяна Гольшанская) и сын. По мнению Ульяновского, именно это обстоятельство — захоронение отца среди членов его первой семьи — и могло стать причиной, по которой младший сын гетмана Василий-Константин завещал похоронить себя не в Киево-Печерском монастыре, а в своем родовом Остроге. Место же захоронения его матери княгини Александры остается неизвестным и можно только предполагать, что подобно многим князьям Олельковичам-Слуцким она была погребена где-то в подземельях Успенского собора Киево-Печерского монастыря. К этому остается только добавить, что дочь Константина Ивановича и княгини Александры София умерла в раннем возрасте, но сведения о дате кончины и месте ее захоронения отсутствуют.