Глава LI. Потеря Полоцка

Продемонстрированная в конце 1562 г. непоследовательность действий Ивана IV, когда он, то поощрял мирные инициативы литовцев, то выдвигал им новый перечень претензий и «обид», объяснялась очень просто: Москва готовила крупную наступательную операцию в Литве. Для проведения такой операции требовались немалые силы, а потому царь, не ввязываясь в затяжные и малопродуктивные бои в Ливонии, прикрывал видимостью переговоров концентрацию своих войск. Главной целью зимней кампании 1563 г. был выбран крупнейший административный центр Великого княжества Литовского Полоцк. Российские историки приводят сразу несколько причин, в силу которых именно этот город, бывший во времена Киевской державы столицей Полоцкого княжества, стал основной мишенью задуманного Кремлем похода. Чаще всего, речь идет о том, что «…Иван IV считал Ливонию и тем более западнорусские земли своим владением по праву. И слава Полоцка, центра древнего княжения, как нельзя более привлекала царя», стремившегося овладеть «…наследием, якобы оставленным Августом-кесарем своему далекому потомку Рюриковичу». При этом какой-либо анализ обоснованности убеждения московского правителя в своем «праве» на захват Ливонии, а тем более (?!) западнорусских земель не приводится, поскольку ничего другого, кроме желания царя-батюшки прихватить никогда не принадлежавшие владимиросуздальским князьям земли, указать нельзя.

Не менее популярной является версия о религиозных мотивах действий Ивана IV и митрополита Макария, которые, «…не без основания тревожились за судьбу православия в западнорусских землях» и были недовольны приближением Реформации к границам Московии. В подтверждение такого предположения историки приводят слова летописца, который объясняя причины похода на Полоцк, ссылается на озабоченность царя тем, что «…безбожная Литва поклонение святых икон отвергше, святые иконы пощепали и многая ругания святым иконам учинили, и церкви разорили и пожгли, и крестьянскую веру и закон оставлыне и поправше, и Люторство восприашя». Перечисляются и многочисленные церковные мероприятия, предшествовавшие как походу царских войск на Полоцк, так и непосредственно штурму города. Особенно активно версию о религиозных мотивах нападения Московии на Полоцк отстаивает Янушкевич, который проводит даже целое исследование по факту глухо упоминающегося в источниках конфликта между полоцкой «…православной иерархией и местными протестантами, которые имели, без сомнения, молчаливую поддержку со стороны локальных властей». Правда, заявляя о том, что выбор царем Полоцка в качестве объекта нападения был продиктован, прежде всего, религиозными мотивами, Янушкевич упускает из виду, что такими же точно мотивами Москва оправдывала все свои прежние нападения на Литву. Непонятным остается и ответ на вопрос, почему в качестве ответчика за притеснения православия, якобы совершаемые «безбожной Литвой» был выбран именно Полоцк, где преобладало православное население? Не мог же, в самом деле, какой-то инцидент между протестантами и православным духовенством, который из-за своей малозначительности даже не попал на страницы летописей, стать поводом для дорогостоящего похода многотысячной армии во главе с самим царем. И самое главное, почему после захвата города его православное население было поголовно ограблено, большая его часть депортирована, некоторые убиты, а православные священники, ради защиты которых якобы был назначен поход, смещались со своих кафедр?

Более привлекательной, на первый взгляд, выглядит версия о том, что выбор Полоцка был предопределен военнополитическими соображениями, поскольку город являлся «ключом от литовской столицы», или по крайне мере последней серьезной крепостью, прикрывавшей Вильно от ударов с северо-восточной стороны, где расстояние от московской границы было минимальным. Говорится и о том, что Полоцк нависал над южным флангом московской группировки в Ливонии и что, двигаясь от него по Западной Двине (Даугаве) можно было достичь Риги. Однако, как убедительно показал тот же Янушкевич, Полоцк был своеобразным тупиком, отрезанным от остального мира непроходимыми лесами и болотами. Для движения как вглубь Литвы, так и в сторону Ливонии для московитян более предпочтительным был Витебск и неслучайно, после захвата Полоцка царские войска не пытались развивать из него наступление ни в одном из указанных направлений.

В связи с этим, полагая все указанные объяснения не более как попытками Москвы прикрыть свои истинные мотивы, мы считаем, что наибольшего внимания заслуживает версия о материальной подоплеке нападения на Полоцк. Характеризуя данную гипотезу, Александров и Володихин пишут, что в своем территориальном конфликте Литва и Московия «…руководствовались не столько абстрактными интересами, сколько конкретными возможностями нанесения эффективного удара по противнику. Вопросы религии, национальности, исторической справедливости — потом». Поэтому, продолжают указанные авторы, «…в начале всех начал: удачно напасть, разорить, обогатиться, по возможности закрепить за собой занятую территорию. Основную боевую силу московской армии составляли мелкие и средние служилые землевладельцы, которые из-за постоянной военной службы имели мало времени для занятий хозяйством. В результате война стала для них если не основным, то очень серьезным источником дохода. Таким образом, средний служилый класс в Московии был заинтересован в ведении постоянных войн, а его интересы в значительной степени совпадали с устремлениями Кремля. Громадная полуиррегулярная военная машина Московии кормила себя войной и постоянно усиливалась за счет средств, получаемых опять-таки в войнах, которые давно превратились из оборонительных в наступательные. С этой точки зрения понятен выбор Полоцка в качестве объекта для нанесения удара: Полоцк был богат, многолюден, имел большой торгово-ремесленный посад. В XVI в. это был крупнейший город на территории современной Белоруссии, т. е. Иван IV и его армия могли рассчитывать на огромную добычу, как, в сущности, и произошло».

В своем повествовании мы не раз упоминали о тех глубоких финансовых проблемах, с которыми столкнулось Великое княжество Литовское с началом военных действий в Ливонии, и приводили конкретные суммы с трудом собираемых властями Вильно налогов. Нам не удалось найти в историографии сведений о финансовом положении Московии в тот период, но судя потому, что Ливонская война со временем привела новоявленное царство к всеохватывающему социальному кризису, Кремль имел те же трудности с финансированием военных расходов, что и Вильно. Конечно, Москве не приходилось нести расходы на оплату многочисленных иноземных наемных подразделений за исключением отдельных специалистов, а ее воины довольствовались едой, приготовленной из растворенной в воде горсти муки, и спали под открытым небом, завернувшись в свою одежду и подложив под голову камень вместо подушки. Каждый отдельно взятый воин-московитян обходился кремлевской казне несравненно меньше, чем ополченцы, а тем более жолнеры в Великом княжестве Литовском. Но самих этих воинов было в десятки раз больше, а, следовательно, и суммы на их содержание требовались немалые. Кроме того, на обеспечении московской казны находилась огромная по тем временам артиллерия, требовавшая больших расходов на изготовление орудий и боеприпасов к ним, а также подразделения стрельцов.

В тоже время экономический подъем, пережитый Московией благодаря реформам Ивана III, давно закончился, а грабить внутри страны после разорения Великого Новгорода и Пскова было больше нечего. А потому царь и его окружение, несомненно, были заняты постоянными поисками новых источников доходов, прежде всего за счет ограбления новых, пусть и объявленных «своими» территорий. Как свидетельствовал английский дипломат Дж. Горсей, в ходе Ливонской кампании войсками Ивана Грозного были вывезены ценности из 600 ограбленных и разрушенных храмов. Это же обстоятельство — возможность получить большую добычу — несомненно, и стало решающим при выборе Полоцка в качестве основной цели царских войск в зимней кампании 1563 г. При этом упомянутая изолированность города, играла только на руку московитянам, поскольку мешала быстро перебросить помощь из центральных регионов Литвы. Да в Москве собственно и не опасались активного противодействия со стороны Вильно, поскольку знали, что «посполитое рушение» распущено, а для его сбора литовцам потребуется длительное время. Кроме того, на зимнее время приходилось минимальное количество татарских нападений, а перемирие со Швецией и союзный договор с Данией избавляли царя от необходимости держать на юге и в Ливонии дополнительные силы. Все эти обстоятельства дали Ивану IV возможность собрать для полоцкого похода максимальное количество войск для нанесения Литве, раздражавшей московских правителей своими правами и свободами, сокрушительный удар.

* * *

В сентябре 1562 г. в глубочайшей тайне в Московии началась подготовка к нападению на Полоцк. В конце указанного месяца из Москвы стали рассылаться приказы по городам, чтобы «…запас пасли на всю зиму и до весны и лошадей кормили». В 20-х числах ноября, как раз в те дни, когда из Литвы прибыл посланец с мирными предположениями, был составлен уточненный разряд похода. В целях сокрытия от литовцев подготовки к нападению, посланцу вручили «опасные грамоты» для великих послов и отправили обратно кружным путь через Псков и Дерпт, велев придержать его в Пскове, пока царь с войском не выступят из Великих Лук. Позаботились в Москве и об идеологическом обосновании предстоящего похода. Как сообщает Б. Н. Флоря, в грамоте боярской думы Раде панов, написанной в ноябре 1562 г. появляется новое для практики московско-литовских контактов утверждение, что поскольку Литва платила дань киевскому князю Мстиславу Владимировичу, то «не токмо, что Русская земля, но и Литовская земля вся вотчина государя нашего». Таким образом, Кремль предъявлял претензии не только на Ливонию и будущие украинские территории, но и на земли белорусов и этнических литовцев.

Промежуточный сбор царской армии был назначен на день святого Николая (6 декабря) в Можайске, а окончательно войска должны были собраться к 5 января 1563 г. в Великих Луках, ближайшем к Полоцку крупном городе Московии. В назначенный срок все воинские формирования, которым предстояло участвовать в походе, подошли к Великим Лукам. Там был произведен их предварительный смотр и роспись по семи полкам, но, несмотря на отмечаемую историками четкую организацию, вопрос о количественном составе царского войска остается неясным. Рассматривая данную проблему, Янушкевич упрекает польских исследователей в том, что они некритически отнеслись к сведениям польских, литовских и западноевропейских источников об армии московитян численностью от 150 до 300 тысяч человек. К таким источникам, несомненно, относится и Хроника Литовская и Жмойтская, автор которой писал, что царь имел войска «…московского конного двакрот 100 000, а п?хоты 80 000, а д?л або гармат тисячу». Количество пушек у московитян в сообщении данной летописи, безусловно, сильно завышено, а что касается числа воинов, то Янушкевич, упрекая польских авторов, забыл упомянуть, что классик российской истории Н. М. Карамзин приводит еще более впечатляющие цифры. В частности Карамзин, не преминув безосновательно попенять литовцам, что их великие послы так и не прибыли в Москву, указывает, что у царя, «воинов было, как уверяют, 280 000, обозных людей 80 900, а пушек 200». В тоже время, по мнению советских и современных нам российских историков, без каких-либо объяснений отбросивших данные Карамзина о 280 000 воинов, численность армии царя составляла от 45 000 до 80 000 человек. Все же остальные «мало слыханые силы» Москвы относятся за счет так называемой «посохи» (мобилизованных крестьян), количество которой определяется в интервале от 30 000 до указанных Карамзиным 80 900 человек. При этом основной спор идет не столько о величине царского войска, сколько о том, засчитывать в его общий размер «посоху» или нет. Из тяжелого вооружения у московитян было от 150 до 200 орудий разных калибров, включая особо крупный для разрушения укреплений.

После завершения подготовительных мероприятий московское войско, сторожевым полком которого командовал князь А. М. Курбский, двинулись по направлению к Полоцку. 14 января 1563 г. из Великих Лук выступил и царь со своими приближенными. В целях сохранения секретности войска и многотысячные, плохо управляемые толпы «посохи» двигались по одной дороге, что приводило к частым заторам. Кроме того, места от Невеля до Полоцка были «пустыми, тесными и непроходимыми», что требовало постоянной расчистки дороги и строительства мостов для прохождения артиллерии. По словам летописца, царь «много о том скорбя, что путное его шествие медленно» был вынужден ездить, «…по всем воеводским полком сам и в заторех людей бояром своим и дворяном своего полку велел розбирати». Через две недели утомительного пути московитяне подошли к Полоцку и 31 января начали расстановку полков вокруг города.

К тому времени и в Полоцке и в Вильно уже знали о приближении войск противника. По мнению историков, первые сведения о выступлении царской армии поступили в столицу Литвы 6 января 1563 г., но тогда Рада панов еще не знала, на какой город — Полоцк или Витебск — нацелен поход врага. В тот же день Рада разослала «военные листы» с просьбой к шляхте немедленно направиться в Минск в лагерь «посполитого рушенья». Предыдущими распоряжениями сбор войска был назначен на 6 декабря, но ополченцы не спешили с явкой и в начале января великий гетман Н. Радзивилл располагал всего сотней всадников. Тем временем перебежчики из московского войска, среди которых известны по именам окольничий Б. М. Хлызнев-Колычев и сын боярский С. И. Буйко сообщили, что целью царя является Полоцк. В Петроков на сейм, где находился Сигизмунд-Август, было направлено известие о надвигавшейся угрозе. 23 января Рада панов издала обращение к населению Великого княжества, в котором призвала подданных, независимо от их этнической и религиозной принадлежности, а также социального положения встать на борьбу с неприятелем. При этом, пишет Янушкевич, призывая шляхту в ополчение, Рада не угрожала наказанием, а только напоминала о почетной обязанности защищать свою страну. Особое внимание акцентировалось на скором приезде в Литву Сигизмунда-Августа вместе с польскими подразделениями, с которыми связывались надежды на спасение Полоцка. Однако и это, столь необычное обращение высшего органа страны оставило безучастным большинство шляхты. В результате защитники Полоцка могли рассчитывать только на собственные силы, которые, в отличие от московской армии известны достаточно точно: около двух тысяч воинов гарнизона, в том числе три-четыре роты польских наемных пехотинцев общей численностью 500 человек и от 20 до 40 пушек. Возглавлял оборону Полоцка не имевший боевого опыта местный воевода Станислав Довойна. Помимо гарнизона в городе находилось около 12 тысяч его жителей и порядка 20 тысяч окрестного населения вместе с пожитками и скотом. Полоцкий замок, отремонтированный незадолго до начала Ливонской войны, был большей частью построен из дерева, но имел внутри две мощные каменные цитадели. Из-за внезапности нападения необходимые для длительной осады запасы не были сделаны, однако это не отразилось на патриотичных настроениях горожан. По словам Янушкевича перед началом осады мещанская верхушка Полоцка твердо заверила воеводу Довойну, что жители готовы стоять до конца в борьбе с врагом.

* * *

Одновременно с расстановкой сил вокруг города царь направил Довойне и православному епископу Арсению Шисце грамоты с предложением сдаться, обещая взамен «…пожаловать на всей воле их, какова жалованья похотят». Историки отмечают, что направляя такие грамоты не только воеводе, но и православному владыке, царь, несомненно, рассчитывал на своих сторонников среди осажденных. Известно, что какие-то таинственные посланники из Полоцка встречались с Иваном сначала в Можайске, а затем в Великих Луках. Однако полоцкий воевода, надеявшийся на помощь основных сил литовского войска, решительно отверг предложения о сдаче, а гонца, осмелившегося доставить ему послание царя, велел казнить. Судя по имеющимся описаниям в первые дни осады активных боевых действий не велось. Московские воеводы сначала предполагали атаковать Полоцк по льду реки Западная Двина. Но поскольку «учалася река портитися» такой план был признан слишком рискованным, и направление главного удара пришлось изменить. Основные силы московитян сосредоточились «против городских стен Великого посада», а «посоха» оборудовала позиции, устанавливала пушки и готовила «туры» для штурма. Кроме того, наемные инженеры-итальянцы приготовили щиты, с помощью которых можно было «…итти перед туры, и туры за ними ставити».

Первое серьезное столкновение защитников Полоцка и нападавших произошло 5 февраля. Стрельцы И. Голохвастова подожгли «башню над Двиною» и кинулись на приступ. Потеряв в бою более 30 человек, московитяне смогли захватить башню, войти «в острог», но затем были отозваны, так как «туры еще во многих местех не поставлены около города». Это место в летописи, пишут Д. Н. Александров и Д. М. Володихин, вызывает сомнение: очевидно, все-таки стрельцы не столько отошли, подчиняясь приказу, сколько были выбиты из занятой ими башни. Во всяком случае, иностранные источники говорят о целом ряде неудачных штурмов, предшествовавших падению города. В отместку московская артиллерия обстреливала Полоцк до вечера того дня, а затем защитники попросили прекратить огонь до 9 февраля якобы для того, чтобы выяснить согласны ли жители на сдачу. Очевидно, это была уловка со стороны осажденных, с помощью которой они рассчитывали выиграть время для подхода подмоги. Имевшие свои причины для перемирия московитяне согласились прекратить обстрел. Убедившись в крепости стен города и стойкости гарнизона, царские воеводы решили не тратить понапрасну боезапас и подождать подхода отставших в пути пушек главного калибра.

Меж тем центральное литовское руководство принимало лихорадочные меры для сбора войска. Но фактор внезапности нападения противника продолжал действовать и король Сигизмунд-Август в переписке с великим литовским гетманом Н. Радзивиллом мог только жаловаться на безрезультатность своих попыток собрать деньги для найма солдат. Не помогли и разосланные 6 февраля письма Рады панов, в которых шляхтичам, прибывшим в ополчение, обещали плату: всаднику с полным снаряжением — 5 польских злотых, всаднику с козацким снаряжением — 4 злотых. Желающие должны были явиться в войско в течение 8–15 дней. Фактически, отмечает Янушкевич, эти меры означали попытку превращения «посполитого рушенья» в содержавшееся за плату наемное войско. Нависшая опасность заставляла литовское правительство искать нетрадиционные способы привлечения шляхты к военной службе, однако и эта попытка собрать армию не увенчалась успехом. В результате в решающий для страны момент великий гетман Радзивилл и польный гетман Г. Ходкевич располагали только 2 000 литовских воинов и по разным оценкам от 400 до 1 200 поляков при 10 полевых пушках. С этим отрядом литовские командующие и выступили из Минска в направлении Полоцка. Конечно, атаковать с такими силами огромную армию врага было бы безумием и, переправившись через Березину и Черницу, литовцы расположились на расстоянии 8 миль от города. Предполагается, что при приближении к Полоцку они разбили несколько разъездов московитян, но никакой действенной помощи городскому гарнизону оказать естественно не могли. Также историки полагают, что стремясь хоть как-то облегчить участь осажденных, литовские гетманы распустили слух, что под их командованием находится 40 тысяч воинов при 20–26 пушках. Эта дезинформация, попавшая затем на страницы некоторых источников, достигла противника. Московское командование направило на разведку крупный отряд, который подтвердил факт появления литовского войска, и вероятно смог установить, что особой опасности отряд Радзивилла не представляет. Во всяком случае, царь не стал отвлекать из-под Полоцка значительные воинские формирования, и соотношение сил защитников и осаждавших осталось прежним.

Под прикрытием начавшихся 5 февраля переговоров с полоцкими властями московитяне продолжали подготовку к штурму, возводили и придвигали вплотную к городским стенам «туры». По словам летописца, представители царя подходили к воротам и угрожали враждебными действиями, обещая в случае сдачи, что «все останется нетронутым». Вечером 7 февраля 1563 г. под Полоцк подошла тяжелая артиллерия Московии, и представитель царя М. Безнин в ультимативной форме потребовал от городских властей скорого принятия решения. Уверенности московитянам, помимо подошедших орудий предавало сообщение полоцких переговорщиков о том, что в городе «люди многие мысльми своими шатаются: иные люди бить челом хотят, а иные не хотят». На следующий день переговоры должны были продолжиться, но неожиданно Безнин был обстрелян из полоцких орудий. Ученые предполагают, что таким способом противники переговоров из числа городского гарнизона, встревоженные приближением «туров» к их укреплениям, хотели подтолкнуть Довойну к более решительным мерам. Вряд ли они располагали сведениями о прибытии тяжелой артиллерии противника и очевидно рассчитывали благополучно отбить атаки московитян, как это было в истории Полоцка уже не раз.

Ответом на срыв переговоров стал массированный огонь пушек большого калибра, которые были расставлены царскими войсками по всему периметру городских стен. По словам источников «…от многого пушечного и пищалного стреляния земле дрогати… бо ядра у болших пушек по двадцети пуд, а у иных пушек немногим того легче…», а осажденным казалось, что на них «небо и вся земля обрушились». Стены города были проломлены и Довойна приказал вместо и паркан запалити». Ротмистры, а также участвовавший в обороне Полоцка виленский воеводич Ян Глебович настаивали на защите городских стен, предлагали, по свидетельству Хроники Литовской и Жмойтской «…сам на себе взяти оборону великой Полоцкой посады». Однако воевода, которого та же летопись откровенно называет «дурнем», настоял на своем решении, посад был подожжен и оставлен. В страшном пожаре, охватившем городские кварталы, произошел жестокий бой между прикрывавшими отход в замок поляками с одной стороны и стрельцами и детьми боярскими с другой. Подошедшие со своими отрядами на помощь нападавшим князья Д. Ф. Овчинин и Д. И. Хворостинин оттеснили поляков, овладели выгоревшим посадом, но ворваться в замок, где укрылись гарнизон, полоцкая знать и часть населения, не смогли.

Помимо уничтожившего дома и имущество горожан пожара непродуманный приказ Довойны имел и другие, опасные для защитников Полоцка последствия. Оказавшись зажатыми между замком, куда их не пускали и горящим посадом местные жители и окрестные крестьяне не имели другого выхода, как сдаться московитянам. По разным оценкам общая численность таких людей составляла от 11 до 24 тысяч человек. Укрыть и прокормить такое количество простого люда в замке было невозможно, а потому своим приказом поджечь и оставить посад Довойна фактически их «з замку выгнал пречь». Характеризуя дальнейшую судьбу этих несчастных, И. В. Турчинович пишет, что они «…шли на верную смерть, а были приняты в Московском стане как братья: из благодарности они указали Русским множество хлеба, зарытаго ими в глубоких ямах, и тайно известили граждан, что Царь есть отец всех единоверных: побеждая, милует». Такие сообщения, несомненно, усилили позиции тех, кто был готов сдаться на милость московского правителя, особенно из числа православного духовенства.

9 февраля после того как пожар на посаде потух, московитяне получили возможность переставить свои пушки вплотную к стенам замка. Обстрел возобновился, залпы десятков орудий были столь сильны, что некоторые ядра, перелетая замковую стену с одной стороны, били изнутри в противоположную стену. Огнем поставленных за Двиной тяжелых орудий «Кортуна», «Орел», «Медведь» и «иныя пищали истово наряду многих людей в городе в Полоцку побило». 11 февраля московитяне развернули еще одну батарею, состоявшую из двух «пушек ушатых» и «стенового» орудия. Обстреливали замок и из мортир, поставленных «круг города по всем местом». Защитники замка мужественно оборонялись, восстанавливали разрушаемые защитные сооружения, тушили пожары и совершали вылазки. Одна из таких вылазок, в которой участвовали «Довойнов двор весь» (около 800 человек конницы) и «пешие люди многие» состоялась в ночь с 9 на 10 или с 10 на 11 февраля. Осажденные атаковали укрепления врага, но в бою с отрядом князя И. В. Шереметева были разбиты и с потерями отошли в замок.

Особенно тяжелым положение гарнизона стало 18 февраля, когда окрыли огонь дополнительно подвезенные противником пушки «Кашпирова», «Степанова» и «Павлин». Бомбардировка из всех орудий «без опочивання» велась два дня, разрушая и поджигая укрепления и здания. Из 240 городень внешней деревянной стены замка было выбито 40, ощутимые потери понес и полоцкий гарнизон. В ночь на 15 февраля московские стрельцы, готовясь к решительному штурму, выжгли часть замковой стены, а защитники были вынуждены одновременно обороняться и тушить огонь. Положение осажденных стало критическим, помощь, на которую они рассчитывали, так и не подошла, укрепления были разбиты, силы таяли день ото дня, а существенного урона московским войскам нанести так и не удалось. В самом Полоцке было достаточно сторонников сдачи, а на многих горожан, по словам летописца, напал «…страх и ужас и ничим же противитися могуще». Между тем, пишет Карамзин, ядра продолжали сыпаться на город, «…стены падали, и малодушный воевода в угодность жителям спешил заключить выгодный договор с неприятелем снисходительным». Как и в случае с падением Смоленска роль посредника взяла на себя православная церковь. Епископ Арсений вышел из замка «со кресты и с собором», городское знамя было сдано, а воевода Довойна обратился с просьбой начать переговоры. Узнав о готовности полоцких властей сдаться, царь потребовал, чтобы воевода прибыл к нему лично. Довойна подчинился, хотя в это время, как сообщает М. Стрыйковский, поляки и полоцкая шляхта во главе с ротмистром Верхлинским еще продолжали оборонять брешь в замковой стене. Но после обещания Ивана IV беспрепятственно отпустить их на свободу последние защитники города сложили оружие и в тот же день 15 февраля 1563 г. Полоцк был сдан.

* * *

События, произошедшие после того, как «…москва, взявши замок Полоцкий, и м?сто недогор?лое опановали», описываются в источниках по-разному. Если верить официальной московской Лебедевской летописи, пишут Александров и Володихин, переговоры шли до вечера 15 февраля и закончились сдачей города на том условии, что царь обещает «показать милость» и «казней не учинить». Далее летопись и в самом деле не отмечает никаких казней, указав, что гарнизон и горожане были выведены из города и разведены по двум станам. Затем, по сообщению летописца, «…мещан и з женами их, и з детми послал царь и великий князь в свою отчину к Москве и повеле же их дорогою беречи, а корм им давати доволен». В тоже время если обратиться к описанию действий московитян после капитуляции защитников Полоцка Хроникой Литовской и Жмойтской, то предстанет совершенно иная картина: «Там же татаре езуитов, доминиканов, барнирдинов пос?кли, а жидов вс?х потопили, а воеводу полоцкого Дивойну з жоною, владыку и пана Яна Глебовича, воеводича Виленского, Нем?ричов, Эшлянов, Корсаков и иншой шляхты много, также мещан вс?х полоцких зобранных зо вс?х скарбов их до вязеня взято, и до Москвы, як жидов до Вавилона, запроважено. И сам царь, зоставивши князя Петра Шуского з войском великим на Полоцку, сам до Москвы з незличоными скарбами и вязнями отъехал».

Аналогичное описание дают и классики российской исторической науки. В частности Н. М. Карамзин пишет, что «снисходительный» неприятель, с которым малодушный полоцкий воевода поспешил заключить договор, «…обещал свободу личную, целость имения — и не сдержал слова. Полоцк славился торговлею, промышленностию, избытком, Иоанн, взяв государственную казну, взял и собственность знатных, богатых людей, дворян, купцов: золото, серебро, драгоценные вещи; отправил в Москву епископа, воеводу полоцкого, многих чиновников королевских, шляхту и граждан; велел разорить латинские церкви и крестить всех жидов, а непослушных топить в Двине. Одни королевские иноземные воины могли хвалиться великодушием победителя: им дали нарядные шубы и письменный милостивый пропуск, в коем Иоанн с удовольствием назвал себя великим князем полоцким». Менее подробное, но близкое по содержанию описание дает и С. М. Соловьев: «Воевода полоцкий Довойна, один из самых приближенных людей к королю, и епископ отосланы были в Москву, имение их, казна королевская, имение панов и купцов богатых, много золота и серебра отобрано было на царя; жиды потоплены в Двине; но наемные воины королевские одарены шубами и отпущены числом больше 500 человек». В свою очередь Н. И. Костомаров дополняет, что «Иван не упустил здесь случая потешиться кровопролитием и приказал перетопить всех иудеев с их семьями в Двине. Тогда же, по приказанию Ивана, татары перебили в Полоцке всех бернардинских монахов. Все латинские церкви были разорены».

Современные нам российские исследователи, не рискуя выступать против столь авторитетных историков, в целом придерживаются «жестокой версии» событий, произошедших в Полоцке после его захвата московитянами. При этом, со ссылкой на то, что большинство подробностей о массовых казнях и разграблении богатейшего города стали известны благодаря литовско-польским и западноевропейским источникам, которые, несомненно, «являются тенденциозными», многие авторы оспаривают масштабы и достоверность отдельных эпизодов постигшей Полоцк трагедии. В частности ставится под сомнение уничтожение бернардинцев, поскольку некоторые из современников тех событий и Псковский летописный свод о гибели католических монахов не упоминают. Множество версий приводится относительно убийства евреев: от того, что были утоплены только 2–3 насильственно крещеных иудеев до того, что топили всех, кто отказывался креститься. Оспаривается и свидетельство немца Генриха Штадена служившего у Ивана IV опричником, о том, что вопреки своему обещанию отпустить на свободу защитников города, «великий князь вызвал из города все рыцарство и всех воинских людей. Их таким образом разъединили, а затем убили и бросили в Двину». Относительно массовой депортации местного населения, в ходе которой по оценкам немецких источников вглубь Московии было отправлено до 60 тысяч человек, заявляется, что переселялась только шляхта, хотя летописи прямо упоминают в этой связи «мещан вс?х полоцких». Со ссылкой на то, что в самом Полоцке до осады жило порядка 12 тысяч горожан, опровергается указанное европейскими источниками количество депортированного населения и т. д.

Цель всех этих «сомнений» российских историков очевидна — всячески приуменьшить масштабы обрушенных Иваном IV на население Полоцка репрессий. Характерным примером такого подхода может служить позиция неоднократно упоминавшихся Д. Н. Александрова и Д. М. Володихина, которые скрупулезно перечислив сообщения различных источников, в том числе и об убийстве католических монахов, делают следующий вывод: «Видимо, никаких массовых, организованных самим царем преследований бернардинов не было, но после занятия города войска совсем не обязательно должны были сохранять порядок… По ходу дела могли и зарезать кого-нибудь из католического духовенства — во взятом городе отряды победителей не очень-то церемонятся с местным населением. Казни же имели место, но не были массовыми».

Иной позиции придерживаются литовские и белорусские историки. Так Э. Гудавичюс пишет: «Литовцев взяли в плен (закованный в железы Довойно был отправлен в Москву). Русин — воинов и мещан — повесили. Бернардинцев приказали уничтожить татарам, бывшим при русском войске. Евреи были утоплены в Даугаве». Белорусский автор А. Е. Тарас считает достоверным сообщение Псковского летописного свода о том, что «…который были в городе жили люди Жидове, и князь велики велел их и с семьями в воду в речноую въметати, и оутопили их». По мнению указанного автора московитяне утопили не менее тысячи евреев, включая младенцев. Достоверным полагает Тарас и сообщение Г. Штадена о массовой казни защитников города, из которых царь отпустил на свободу не 500, а 3–5 человек, а также сведения о католических монахах-бернардинцах, которых татары зарубили и сожгли их храм. После этих трагических событий, пишет Тарас, в Полоцке появились местные католические святые — мученики Адам, Доминик и Петр, священники, сгоревшие вместе со своим костелом. Во многом схожей позиции придерживается и А. Н. Янушкевич. Полагая, что сведения о массовых убийствах полоцких мещан и шляхты являются, скорее всего, неправдивыми, указанный автор не отрицает ни казни монахов-бернардинцев, ни расправы над еврейским населением и убедительно показывает несостоятельность попытки Александрова и Володихина исключить из числа депортированных из Полоцка жителей местных мещан. При этом Янушкевич прямо заявляет, что в своем желании обелить Ивана Грозного Александров и Володихин приводят противоречащую очевидной логике аргументацию, а их «опровержение» литовских, польских, западноевропейских авторов превратилось в обыкновенное отбрасывание неудобных источников.

Еще более категоричную позицию занимает Г. Саганович, указывающий, что «…в 1563 г. при захвате войсками Ивана IV Полоцка совершались ужасные убийства, десятки тысяч людей уводились в неволю, по землям Беларуси рассылались карательные отряды». За 16 лет господства царских воевод на Полочине, то есть до освобождения города войсками Стефана Батория в 1579 г., край, по словам Сагановича настолько одичал и обезлюдел, что для его восстановления пришлось брать людей из других мест Беларуси. Действительно, в ходе нападения московитян на Полоцк городу был нанесен страшный удар, его защитники спалили посад, а победители ограбили и угнали население. Царивший с середины 1530-х гг. мир на земле древнего Полоцкого княжества был разрушен и эти территории стали ареной интенсивных боевых действий с участием армий, насчитывавших десятки и сотни тысяч человек. Обрушившиеся на оставшихся жителей беды, включая эпидемию тифа и московский оккупационный режим, способствовали быстрому обнищанию и сокращению населения и положили начало упадку процветавшего прежде города. Полоцкие мещане и шляхта, сохраняя верность Ягеллону, массово бежали с оккупированных войсками Ивана IV земель. Однако не следует думать, что репрессии, которым подверглись жители Полоцка и его окрестностей были явлением исключительным и применялись московитянами в отместку за какие-то особые провинности местного населения. Как свидетельствует написанная в XVI в. хроника И. Реннера «Ливонская история 1556–1561», которую российские историки традиционно обвиняют в предвзятости и преувеличениях, насилие, которому подвергали немецкое население Прибалтики московские войска было несравнимо более кровавым и повсеместным.

* * *

Участь тех жителей Полоцка, которых по приказу Ивана IV отправляли в Московию, была крайне тяжелой. По более поздним объяснениям московских властей, отрицавших, что полоцкой шляхте давались обещания «пожаловать на всей воле их», знать города оказалась в плену из-за своего «нестоятельства» — колебаний от принесения присяги на верность царю до поспешного отказа от нее и просьб отпустить на волю. Еще меньше, по словам Янушкевича, церемонились с мещанами, которые с самого начала рассматривались московитянами как несвободное сословие, которое «…где тех хотим, тут держим». В результате большая часть жителей Полоцка была подвергнута насильственной депортации вглубь Московского государства, при этом этническая или религиозная принадлежность взятых в плен людей не имела значения. Известно, что переселению подверглись как шляхтичи П. Корсак, Л. Гарабурда, Есмановы, не являвшиеся этническими литовцами, так и православные мещане-русины.

Условия, в которых оказались депортированные были ужасны. Ограбленные московскими «освободителями» они шли пешком в феврале от Полоцка до Великих Лук, и, несомненно, многие погибли от зимней стужи и бездорожья. Затем их распределили по нескольким городам Московии, и как сообщает Г. Штаден, «…мещане, равно как и многие из дворян, вместе с женами и детьми жили несколько лет по тюрьмам, закованные в железа, залиты свинцом». В таких условиях находился и бывший полоцкий воевода Довойна, попавший в плен вместе со своей женой из рода Радзивиллов, которая не перенесла долгого пребывания в кандалах и умерла в заточении. Пострадал и епископ Арсений Шисца, устроивший 18 февраля при въезде Ивана IV в город торжественный молебен в Софийском соборе. В ходе службы православное духовенство благодарило царя Ивана за освобождение «от люторского насилования» и обвиняло протестантов в том, что они «…отпали святыя православныя веры, церкви разорили и иконам не поклонялися и поругание чинили великое». Однако ни благодарность московскому повелителю, ни обвинения в адрес протестантов Арсению не помогли — он был смещен с епископской кафедры и сослан в Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере. Полоцкая кафедра была преобразована в Полоцкое и Великолуцкое архиепископство, и в том же году из Москвы прислали своего архиепископа. Существовавший в Полоцке с начала 1560-х гг. центр кальвинистов, который очевидно и конфликтовал с православной церковью, был разогнан. Через несколько лет воевода Довойна[33] и некоторые шляхтичи смогут вернуться на родину. Часть полочан из числа сосланных в Тверь и Торжок погибла во время опричных погромов этих городов. Но участь подавляющего большинства рассеянных среди населения Московии простых полочан, также как и уроженцев Великого Новгорода, Пскова, Рязани и других подвергшихся депортации городов, остается неизвестной.

Единственной группой из числа защитников Полоцка, благополучно покинувшей город после его сдачи оказались польские наемники. Желая показать их освобождением, что он не хочет воевать с Польшей, царь одарил жолнеров различными ценными вещами и отпустил. Вопрос о том, какое количество «счастливчиков» смогло получить таким способом свободу, однозначного ответа до настоящего времени не имеет. После возвращения на контролируемую литовцами территорию их обвинили в сотрудничестве с врагом, но фактов прямого предательства со стороны жолнеров или отдельных групп горожан, включая православное духовенство, выявлено не было. Как пишет Янушкевич, «…в Вильно причиной быстрой сдачи Полоцка считали, прежде всего, тактические просчеты С. Довойны, хотя крайним его никто не делал. В то же время прекрасно осознавалось беспомощное положение Полоцка, который без поддержки центра не мог выстоять в борьбе с сильным противником».

Тем временем победители, потерявшие в ходе осады 68 человек убитыми, сполна вознаградили себя за ратные труды. По единодушному мнению всех историков, московитяне захватили в Полоцке огромную добычу. В дополнение к цитированным ранее сообщениям летописей и классиков исторической науки о «незличоных скарбах» сошлемся дополнительно на известие так называемого Виленского летучего листка о том, что московскими войсками взят «…большой город Полоцк с большими сокровищами в деньгах, серебре, золоте и товарах». Не менее красноречива и приписка к Псковскому летописному своду, свидетельствующая: «Казны королевскиа и паньскиа, и гостины злата и серебра много на великого князя взяли». По сведениям историков помимо имущества литовской казны и частных лиц московитяне забирали церковные деньги, иконы в окладах, драгоценную утварь. Какие-либо данные, позволяющие, хотя бы примерно оценить размеры награбленного (количество возов, использованных для его вывоза, вес благородных металлов, суммы денег и т. д.), в литературе отсутствуют — московские правители не стремились афишировать свои достижения в деле завладения чужим добром. Но о тщательности, проделанной в 1563 г. захватчиками работы по освобождению Полоцка от накопленных за столетия богатств, может свидетельствовать тот факт, что спустя шестнадцать лет воины Стефана Батория обнаружили в городе крайне скудную добычу.

В ознаменование одержанной победы Иван IV несколько дней праздновал и раздавал приближенным награбленные ценности. Одновременно в Московию отправлялись многочисленные гонцы с сообщениями о новом достижении царя. Первым весть о том, что «…Бог несказанную свою милость излиял на нас недостойных, вотчину нашу, город Полоцк, нам в руки дал» была направлена митрополиту Макарию. Одновременно Иван поблагодарил архиерея за его молитвы и велел вручить Макарию серебряный с позолотой крест с каменьями. Свой титул московский правитель пополнил словами «великий князь полоцкий» и внес их в новую большую печать. Разъяснилась и ситуация с литовским отрядом под командованием Н. Радзивилла. Сразу после падения Полоцка царь направил войско под командованием князя А. И. Вяземского к месту «где были литовские люди». Однако взятые по пути пленные сообщили, что Радзивилл и Ходкевич, узнав о приближении крупных сил противника, отошли к Березине. Их малочисленный отряд оставался единственным боеспособным формированием Литвы в том регионе, и гетманы сочли целесообразным прикрыть Вильно. Угрозы основным московским силам это литовское формирование не представляло, и Вяземский не стал его разыскивать.

Таким образом, нападение на Полоцк закончилось для московских войск полной победой. Из-за отсутствия реальных возможностей противостоять армии Ивана IV литовцы срочно прислали в лагерь царя под Полоцком своего представителя. В случае, если бы московский повелитель дал согласие на приостановку военных действий, Вильно готово было направить своих великих послов в Москву. Царь согласился на перемирие до 1 сентября того же года, «…и от Полотцка в дальние места поход отложил». В завоеванном городе разместился гарнизон под командованием князей П. И. Шуйского, П. С. Серебряного и В. С. Серебряного, которым было приказано укреплять Полоцк «…не мешкая, чтоб было бесстрашно. Где будет нужно, рвы старые вычистить и новые покопать, чтоб были рвы глубокие и крутые. И в остроге, которое место выгорело, велеть заделать накрепко, стены в три или четыре». Отдав необходимые распоряжения, 26 февраля Иван IV покинул Полоцк, следом за ним выступило и основное войско. В Великих Луках участвовавшие в походе полки были распущены. Другое войско царя в это время опустошало местности около Вендена и Вольмара в Прибалтике, 15 тысяч татар отправились на Виленскую дорогу, но главную победу первого этапа Ливонской войны Московия уже одержала, и Иван IV с триумфом возвратился в свою столицу.

* * *

В период боев за Полоцк король Сигизмунд-Август находился на Петроковском сейме, ставшем поворотным пунктом во внутренней политике Польского королевства. В схватке между сторонниками «экзекуции» и высшей знатью Ягеллон долгое время предпочитал занимать позицию стороннего наблюдателя, что было на руку можновладцам, завладевшим королевскими имениями. Однако военные неудачи в Ливонии и необходимость проведения реформ, связанных с углублением интеграции Польши и Литвы требовали поддержки одной из сил. Выделение средств на войну и направление польских войск в Прибалтику зависели от сейма, где решающее большинство принадлежало сторонникам экзекуционного движения, являвшимися одновременно поборниками более тесного союза с Литвой. Таким образом, выбор Сигизмунда-Августа между двумя сторонами в польском внутриполитическом конфликте был предопределен и в знак своего союза со шляхтой он появился на Петроковском сейме не в обычной для него европейской одежде, а в сером шляхетском контуше. Сближение короля со шляхтой нашло отражение в решениях сейма. В частности было постановлено истребовать все королевские владения, которые после 1504 г. перешли в частные руки через залог. Доходы от этого имущества возвращались королю, увеличивая тем самым его возможности финансировать военные расходы и освобождая шляхту от дополнительных налогов. При этом было предусмотрено, что четвертая часть доходов со всех королевских имений (kwarta) должна направляться на так называемую поточную оборону, то есть на содержание постоянного войска для защиты Подолии от татарских нападений. Впоследствии указанное войско получило по источнику своего финансирования название «кварцяное».

На Петроковском сейме 1562–1563 гг. нашел разрешение и давно обсуждавшийся в польском обществе вопрос о церковной юрисдикции. В ходе сеймовых заседаний, пишет Вл. Грабеньский, «…земские послы представили мемориал, в котором доказывали, что захват духовенством имуществ шляхты, отлученной от церкви за неплатеж десятины, противоречит Червиньской привилегии 1422 года, обеспечивавшей неприкосновенность собственности; заключение епископскими судами в тюрьмы светских лиц оскорбляет закон Neminem сарtivabomus, nisi jure victum; навязывание гражданам синодальных постановлений и эдиктов, испрошенных у короля духовенством, нарушает конституцию «Nihil novi». Невзирая на сопротивление духовенства, был проведен закон, отказывавший приговорам духовных судов в исполнении их светской властью. Таким образом, духовная юрисдикция относительно шляхты фактически была отменена. Вопрос о привлечении духовенства к платежу податей и защите страны был отложен на будущее время».

Союз короля и шляхты стал давать первые ощутимые результаты, но работа Петроковского сейма была прервана вестью о захвате Полоцка московскими войсками. Потрясение от столь неожиданного сообщения было так велико, что король Сигизмунд-Август расплакался. Несомненно, вступая в борьбу за Ливонию, монарх никак не ожидал, что расплатой за его политику в Прибалтике станет потеря одного из самых значительных городов Великого княжества Литовского. Вместе с королем потрясение переживали и его подданные в Литве и Польше. Со времен потери Смоленска население подвластных Ягеллонам стран не испытывало такого чувства национального унижения и опасности. По общему мнению историков, падение Полоцка имело для Литовского государства даже большую опасность, чем потеря Смоленска во времена правления Сигизмунда Старого. И в том, и в другом случае речь шла о больших, развитых в хозяйственном и торговом отношении городах с сильной оборонной структурой. Но в 1514 г. Великое княжество Литовское не испытывало такого напряжения сил из-за ведущихся в течение трех лет боевых действий. О степени истощения сил страны красноречиво свидетельствовало то обстоятельство, что в отличие от своего отца король Сигизмунд-Август не располагал в критический для Великого княжества момент отмобилизованным, решительно настроенным войском. Полоцк не только утратили, но и не было надежды вернуть его в обозримом будущем.

Грозным сигналом опасности падение Полоцка стало и для поляков. Захват Московией одной из сильнейших литовских крепостей означал, что Великое княжество больше не может сдерживать натиск царя и для спасения союзника Короне следует всерьез вступать в Ливонскую войну. Конечно, это открывало перед поляками широкие возможности для преодоления сопротивления литовцев навязываемым им условиям новой унии, но одновременно требовало от королевства мобилизации ресурсов для противоборства с Московией, а возможно с Данией и Швецией. В такой ситуации оформившийся союз шляхты и короля оказался крайне своевременным, и как пишет А. Каминский, Сигизмунд-Август получил согласие сейма на сбор налогов, вербовку войска и поддержку своей балтийской политики. Одновременно было решено в том же году созвать совместный литовско-польский сейм для обсуждения условий унии, после чего Петроковский сейм прекратил свою работу. Сигизмунд-Август немедля сообщил канцлеру Н. Радзивиллу о своем намерении со всей возможной поспешностью прибыть в Литву для организации обороны и запретил искать боя с московскими отрядами. Все имеющиеся силы следовало собрать для защиты Вильно.

В Европе известие о захвате московитянами Полоцка вызвало сильный, и далеко не всегда благоприятный для Ягеллона резонанс. В Священной Римской империи, где с особым вниманием следили за событиями в Ливонии и Литве, отношение к успехам царских войск было двояким. Противники Ивана IV пугали зверствами, совершаемыми московитянами на оккупированных территориях, а его сторонники призывали к союзу с могучим государем, обладающим огромным войском. Откровенно негативной для Вильно была реакция Дании, подписавшей союзный договор с Москвой — датской король Фредерик II официально поздравил Ивана IV с взятием Полоцка. В свое время, после потери Смоленска Сигизмунд I, сумел склонить симпатии европейцев в свою пользу блестящей победой под Оршей. Но у Сигизмунда-Августа не было в запасе великого полководца К. И. Острожского и его доблестных воинов, а потому в плане обеспечения международной поддержки последнему Ягеллону было несравнимо сложнее, чем его отцу.

Xуже всего, что в тот трудный момент не было единства среди высшего руководства Литовского государства. Прежде самый близкий к королю из числа литовских политиков канцлер Н. Радзивилл Черный прямо обвинил Ягеллона в равнодушии к проблемам Великого княжества. Оправдываясь, Сигизмунд-Август заявил, что не видит других причин потери Полоцка, «…кроме тех, которые обычно приводят к упадку и уничтожению всех государств: внутреннее земское несогласие, а следом за ними — равнодушие и неаккуратность в исполнении земских повинностей». По мнению государя, если бы «двинулись спешно все вместе», то город можно было бы спасти, а неприятель «с потерями и убытками» отошел бы от Полоцка. Очевидно, в выдвигаемых друг другу обвинениях обе стороны были правы, но указанная полемика не имела никаких других последствий, кроме охлаждения между самыми влиятельными лицами литовской политики. По решению короля выработкой необходимых после полоцкого поражения мер должен был заняться спешно собираемый вальный сейм Великого княжества. Но для дополнительной мобилизации сил и переговоров с поляками о помощи требовалось время и литовское правительство, не ожидая открытия сейма, стало хлопотать о новом продлении срока перемирия с Москвой. Пользуясь тем, что царь предложил не возобновлять боевые действия до 1 ноября, литовцы заявили о своем желании сохранить мир до 25 марта 1564 г. С помощью гонцов удалось договориться о перемирии до 6 декабря 1563 г., а также о том, что начавшийся дипломатический диалог должен завершиться приездом в Москву великих литовских послов. Крайне необходимая для Литвы передышка была получена.

По мнению некоторых российских историков, заключение перемирия до конца года сразу после успешного завоевания Полоцка стало грубейшей стратегической ошибкой Ивана IV и его окружения. Однако, как справедливо указывает А. Н. Янушкевич, такие авторы не задаются вопросом, могло ли московское войско, осуществлявшее в течение месяца в неблагоприятных зимних условиях грандиозную военную операцию продолжать боевые действия? Поход по бездорожью и интенсивная осада Полоцка потребовали от Московии чрезвычайных усилий, и победители нуждались в перемирии не меньше чем побежденные. К тому же, московитянам требовалось время для закрепления в Полоцке и на прилегающих к нему землях. Ни о каком «освободительном походе» и радостных встречах захватчиков местными жителями, как было принято изображать захват Полоцка Московией в советские времена, речь на самом деле не шла. По указанию царя в городе был установлен откровенно оккупационный режим. С. М. Соловьев пишет, что в крепости могли жить только «одни попы у церквей с своими семьями», при этом было велено «…приезжих и тутошних детей боярских, землян и черных людей ни под каким видом не пускать». В праздничные дни окрестному населению разрешалось посетить Софийский собор, но пропускать их в город следовало «…понемногу, учинивши в это время береженье большое». Шляхте и мещанам, оставшимся жить на посаде, запрещалось иметь оружие, а в том случае, если «…воеводы приметят шатость, таких людей, не вдруг, затеявши какое-нибудь дело, ссылать во Псков, в Новгород, в Луки Великие, а оттуда в Москву».

Несколько опережая события, сообщим, что уцелевшее после массовой депортации население Полоцкой земли отвечало завоевателям недоброжелательным, а зачастую и враждебным отношением. Литовские люди, как называли жителей Пол отчины московитяне, не спешили с присягой на верность «царю-батюшке», а рейды военных отрядов, рассылаемых с этой целью по отдаленным местам, нередко заканчивались выступлениями против оккупантов. Согласно одной из московских грамот, пишет Янушкевич, крестьяне скрывались от московитян так, что «…и сыскати некем, а в которые места посылали детей боярских человека по три, по четыре, и тех детей боярских имали и побивали». В свою очередь московские власти продолжали репрессии в отношении полочан, которые «…воеводам непослушны были и воеводы по их вине их казнили». Все это создавало атмосферу страха и неоправданной жестокости, и захватчики могли контролировать ситуацию только на прилегающих к укрепленным замкам территориях. Но даже в Полоцке новые хозяева не могли себя чувствовать в полной безопасности, и им пришлось построить Нижний замок, отделивший московитян от коренных жителей. Для самой же Московии завоевание Полоцка стало моментом ее наивысшего успеха в Ливонской войне, достигнутого ценой максимального напряжения сил. В 1570-х гг. Москва еще одержит ряд внушительных побед, но, ни одна из них не сможет равняться по своим масштабам и значению с захватом Полоцка. Для новых стратегических успехов требовалось, по выражению Д. Н. Александрова и Д. М. Володихина, превратить Московию в единый военный лагерь, а от «напряжения всех сил» перейти к временному «сверхнапряжению», в том числе и с помощью опричнины. Однако такое сверхнапряжение приведет к острому социально-экономическому кризису, а потому завоевание Полоцка обоснованно расценивается историками как вершина военных достижений Московского государства в XVI в.

* * *

В мае-июне 1563 г. в Вильно заседал сейм Великого княжества Литовского, который должен был решить важнейшие проблемы организации защиты страны после катастрофической потери Полоцка. Приглашение на сейм получил и киевский воевода князь В.-К. Острожский, продолжавший настойчиво требовать от центральных властей Литвы выделения средств на укрепление древней столицы Руси. Подчеркивая бедственное положение обороны Киевщины, Василий-Константин с иронией писал канцлеру Н. Радзивиллу, что выезжает в Вильно на еле дышащих киевских лошадях и действительно находился в пути чуть ли не месяц. Тем не менее, это не помешало князю Острожскому принять участие в принятии всех важнейших решений открывшегося 12 мая того же года сейма. Потеря Полоцка больно ударила по честолюбию литовской шляхты и можновладцев, а потому в ходе заседаний активно обсуждались меры по усилению войска в новых условиях войны, корректировались правила сбора и прохождения службы в «посполитом рушении».

В частности было решено, что военной повинности должны подлежать все без исключения владения, находившиеся на «земском праве»: переданные в залог, вдовьи, принадлежавшие иностранцам и др. Выданные прежде документы об освобождении от военной повинности объявлялись недействующими, за исключением тех, что были получены инвалидами, сиротами и беженцами с Полотчины. Прежняя норма выставления одного всадника с 10 «служб» была сохранена, но при этом по инициативе сеймовых послов установили, что стоимость коня и вооружения такого всадника должна составлять не менее 6 коп литовских грошей. За нарушение указанного требования предусматривалась конфискация половины движимого и недвижимого имущества. В свою очередь Сигизмунд-Август предложил, чтобы за выставление неполных надворных отрядов имения виновных конфисковались полностью, две трети изъятого отходили господарю, а одна передавалась тому, кто предоставит властям информацию о нарушителе.

Кроме того, сеймовым постановлением строго запрещались спекуляции с продовольствием, заимствование чужих лошадей и оружия при «полисах», вводились наказания для тех, кто направил вместо себя слуг (наемников) или самовольно уехал из военного лагеря. Из родственников, совместно владеющих одним имением самый «годнейший» должен был являться в ополчение, а другие идти в наемные роты или почты панов. Шляхтичам, служившим в надворных отрядах магнатов, разрешалось заменять себя в поветовых хоругвях «добрым шляхтичом, яко сам». Принимались меры и для формирования в составе ополчения остро недостающих пехотных подразделений. Поскольку шляхтичи считали оскорбительным служить в пехоте, была введена невиданная ранее норма о выставлении одного драба с каждых 20 волок. Пехотинца следовало вооружить рушницей либо рогатиной, а также топором. До возвращения из армии поветы освобождались от уплаты налогов за таких рекрутов, а их земли должны были обрабатывать остальные жители. Особое внимание обращалось на своевременный сбор «посполитого рушения», а в случае нарушений власти обещали, что «от сего часу жадному пропушчоно не будеть» и виновные действительно понесут наказание.

По мнению участников сейма, перечисленные меры должны были увеличить численность и поднять боеспособность земского ополчения. Хотя «посполитое рушение» многократно показывало свою неэффективность в деле обороны страны, литовская власть была обречена по-прежнему использовать ополчение в качестве основной военной силы. Хаотичные попытки Вильно трансформировать «посполитое рушение» в оплачиваемую наемную армию неизменно наталкивались на низкую платежеспособность шляхты и ее нежелание платить налоги. Нельзя было забывать и о социальном значении «посполитого рушения» для знати, которая расценивала участие в ополчении как обоснование своего привилегированного статуса. Все эти обстоятельства и вынуждали руководство Литвы вновь и вновь обращаться к такой «бесплатной» военной силе, как «посполитое рушение» и пытаться различными мерами обеспечить выполнение ополченцами возлагаемых на них задач.

Вместе с тем и правительство и шляхта понимали необходимость привлечения наемных формирований, а потому на Виленском сейме были приняты меры к изысканию дополнительных финансовых средств. Одним из важнейших сеймовых постановлений стало решение о сборе серебщины с земских и господарских владений по огромной ставке — 30 грошей с «сохи». Такой чрезвычайный налог вводился на три года, но обязательным условием его сбора являлось участие Литвы в военных действиях. Первая выплата налога устанавливалась на 8 сентября того же года. Кроме того шляхта просила монарха о выборе трех «людей зацных» для контроля за налоговыми поступлениями, и добилась от Ягеллона освобождения от серебщины «убогих» шляхтичей, имевших менее чем 4 «сохи» земли. Ввел сейм и чрезвычайные налоги для евреев: в течение двух недель они должны были уплатить 12 тысяч коп грошей[34]. Кроме того, сеймовые послы обратились к Сигизмунду-Августу с ходатайством, «…абы тепер послати до Коруны Польское до панов поляков, рачил, жедаючи их о помоч напротивко тому неприятелю князю Московскому», но король отложил выполнение просьбы до ближайшего польского сейма.

Достигнув взаимопонимания в вопросе определения источников новых финансовых поступлений для армии, участники сейма разошлись с государем во мнении относительно того, куда следовало направить эти деньги. Сеймовые послы полагали, что собранные средства не следует тратить на оплату задолженности наемникам в Ливонии, а деньги должны идти исключительно «…тым, которие тепер служити будут, боронечи границ Князьства Литовского». Как предполагает Янушкевич, указанная просьба была обусловлена давлением на сейм со стороны Радзивиллов, для которых важнейшим следствием вмешательства Литвы в ливонской конфликт стало возобновление широкомасштабной войны с Московией. Братья Радзивиллы хорошо осознавали, что для Великого княжества это война могла обернуться не только экономическим упадком, кризисом власти и потерей их собственного политического влияния, но и привести к утрате суверенитета Литвы. В связи с этим Радзивиллы и их окружение все отчетливее становились в оппозицию ливонской политике короля и стремились сосредоточить усилия страны на защите собственной территории. Однако инспирированное ими на Виленском сейме предложение использовать чрезвычайные налоги только на оборону Литвы натолкнулось на категорическое возражение Ягеллона, заявившего, что от безопасности Ливонии зависит судьба Великого княжества в целом. Такую же жесткую позицию король занял и по проблеме ремонта Киевского замка, о которой в ходе сейма неоднократно напоминал князь Острожский. Сигизмунд-Август наотрез отказался финансировать ремонтные работы за счет своих владений, сославшись на их разорение, а также на прецедент в годы правления короля Казимира, когда Киевский замок восстанавливался, «…не одно нашыми волостьми, але и всими людми, который на тоть час у Киеве были».

Помимо проблем реорганизации войска и его финансирования не менее важными вопросами, обсуждавшимися на Виленском сейме 1563 г. были уравнивание в правах на занятие государственных должностей верующих всех христианских конфессий и подготовка к заключению новой унии с Польским королевством. Как мы помним, Городельской унией 1413 г. лицам, не исповедовавшим католицизм, запрещалось занимать высшие государственные должности в Великом княжестве Литовском. Правда, как свидетельствовали многочисленные примеры, существование данного запрета не мешало представителям православной аристократии получать те или иные высшие посты в Литовском государстве. Особенно лицемерной ситуация стала после развития в Великом княжестве реформаторского движения, когда считавшиеся по официальной терминологии Рима «еретиками» лидеры протестантов братья Радзивиллы заняли сразу несколько высших должностей. Превалировали протестанты и в Раде панов. Таким образом, власти Литвы давно уже перестали обращать внимание на запрет полутора столетней давности. Под воздействием реформаторских идей о толерантном отношении к инакомыслию изменилось и литовское общественное мнение, и без того не страдавшее излишне ревностным отношением к отстаиванию привилегий католиков. Настало время избавиться от анахроничных норм, закреплявших конфессиональное неравенство, и 8 июня 1563 г. Сигизмунд-Август издал привилей, которым запрет Городельской унии был отменен. Ученые приводят несколько причин, непосредственно подтолкнувших литовско-польского монарха к изданию такого акта: давление со стороны магнатов-протестантов, требовавших равных прав с католиками, унификация государственного строя Литвы и Польши перед заключением новой унии, обеспечение лояльности православной шляхты в свете войны с Московией и т. д. Очевидно, указанные причины в той или иной мере действительно повлияли на решение Сигизмунда-Августа, но нетрудно заметить, что все они способствовали достижению одной цели: консолидации «шляхетного народа» Литвы. Только единство всей знати, проявившей независимо от вероисповедания «верность и стал ость свою ку службам», могло обеспечить заключение новой унии с Польшей и перелом в войне с Московией, и король устранял препятствия для его достижения. Вероятно этой же целью объяснялось и подтверждение Ягеллоном в ходе сейма ряда торговых привилегий для шляхты и духовенства, в частности о беспошлинном пропуске в портах хлеба и лесных товаров.

Казалось, что уступчивость государя по многим вопросам должна была облегчить обсуждение предложения о проведении совместного с поляками сейма для обсуждения условий новой унии. Предполагалось, что такой сейм должен был начать работу в конце года в Варшаве. Предчувствуя, что ждет Литву на указанном сейме, Рада панов неожиданно для Сигизмунда-Августа предложила отложить его проведение, мотивируя отсрочку военными тяготами. Однако король, подверженный влиянию польских сторонников «экзекуции», отказался переносить совместный сейм. По сведениям Гудавичюса, удалось лишь уговорить Ягеллона послать в Варшаву не весь сейм Литвы, а 28 представителей от всех земель Великого княжества. Затем Виленский сейм принял постановления, подчеркивавшие независимость Литвы и определявшие полномочия литовской делегации во главе с Н. Радзивиллом Черным для участия в общем с поляками сейме. Правом подписывать какие-либо соглашения делегация не наделялась, а представителям земель даже было запрещено вступать в дискуссии по вопросам унии без согласия панов. Тем не менее, официальный процесс подготовки объединения двух стран начался и на первый план выходил вопрос о том, на каких условиях должен был состояться новый союз Польского королевства и Великого княжества Литовского.

* * *

Вскоре после завершения Виленского сейма Сигизмунд-Август вновь выехал в Польшу. Ягеллон, несомненно, понимал всю важность своего пребывания в Литве, где система управления была построена на решениях великого князя. Трагический опыт потери Полоцка убедительно показал, что в отсутствие государя Рада панов не способна организовать эффективный отпор врагу. Тем не менее, привыкший к комфортным условиям королевского двора в Кракове Сигизмунд-Август не собирался перебираться на постоянное жительство в Вильно. В значительной мере такое решение монарха оправдывалось еще и тем, что понимая нужду Литвы в срочной поддержке, он рассчитывал дополнительно мобилизовать ресурсы Короны для этой цели. К тому времени под воздействием известий о потере Полоцка, и правящая верхушка Польши была готова расширить помощь литовцам. Учитывая такие настроения и очевидно не без давления со стороны Ягеллона, коронный сейм действительно одобрил введение чрезвычайных налогов в Польше для содержания наемного контингента в Литве и Ливонии. Но для населения и властей Великого княжества отъезд в столь трудный момент государя стал болезненным ударом. Мнение Н. Радзивилла Черного о том, что проблемы Великого княжества имеют для Сигизмунда-Августа второстепенное значение, стали разделять и многие другие влиятельные люди Литвы.

Летом 1563 г. несмотря на договоренность о перемирии Литва и Московия продолжали проводить отдельные боевые операции. Так в июне того года староста черкасский и каневский Михаил Вишневецкий со своими козаками и белгородскими татарами совершил набег на Северщину. Опустошив окрестности Новгород-Северского и Почепа, отряд Вишневецкого сжег немало сел и замок в Радогощи, захватил большое количество пленных. Однако под Багриновым Вишневецкий потерпел поражение от преследовавших его московитян, потерял весь полон и часть своих воинов, после чего поспешно отошел на свою территорию. В связи с нападением Вишневецкого Москва высказывала протесты, требовала возместить убытки, найти и казнить виновных, но ничего этого, безусловно сделано не было. Михаил Вишневецкий и далее оставался наместником литовского государя в Черкассах и Каневе и поддерживал тесные связи с днепровскими козаками.

В свою очередь московитяне использовали время перемирия для новых захватов в Полоцкой земле. Их отряды переправились на левый берег Западной Двины и приводили «людей тамошних» к присяге московскому правителю. В ходе рейдов захватчиками был сожжен Лукомль; Лепелю, Черее, Глубокому, Березвечу, Голомыслю причинены «шкоды немалые», множество людей схвачено и вместе со всем имуществом уведено в плен. В августе ожидался удар московитян по Дрисе и ротмистр М. Сенявский звал на помощь ближайшие польские роты, а также просил подмоги у центральных властей Литвы. Но «посполитое рушение», срок мобилизации которого из-за перемирия неоднократно переносился, должно было собраться только в 20-х числах ноября и власти Вильно ничем поддержать Дрису не могли. В сентябре московитяне действительно появились в том районе, но разорив окрестности Дрисы, отступили и помощь прибывавших из Польши новых рот наемников не понадобилась. Литовцы, ссылаясь на перемирие, пробовали протестовать против действий московитян на левобережье Западной Двины. В ответ Кремль заявил, что поскольку Московия владеет Полоцком, то и все, «что ни есть в Полотцком повете чье ни буди, то все наше».

Неспокойно было и в Ливонии. В феврале 1563 г. в Риге умер архиепископ Вильгельм и Сигизмунд-Август поручил своему ливонскому наместнику Г. Кеттлеру учредить для архиепископских владений особое управление. Однако с решением литовско-польского государя не согласился коадъютор X. Мекленбургский. Рассчитывая на помощь Швеции и герцога Магнуса, он собрал войско и предпринял попытку силой захватить власть в бывшем архиепископстве. После нескольких бесцельных передвижений Мекленбургского и его сторонников по Ливонии, в августе 1563 г. Кеттлер взял его в плен, и своенравный коадъютор отправился на несколько лет в заточение. Между Данией и Швецией началась война, и плавание по Балтийскому морю стало крайне опасным. По всей Ливонии рыскали состоявшие из дворян, бывших орденских служителей, слуг и крестьян шайки, предлагавших свои услуги всем желавшим иметь военную силу. Известно, что во главе одного из таких отрядов стоял сын ревельского горожанина Иво Шенкенберг, получивший прозвище «крестьянский Ганнибал», другим командовал бывший вейсенштейнский комендант Каспар фон Альтенбоккум. Таким образом, в войну вовлекались все более широкие слои населения Ливонии.

В то время власти Литвы, отдавая себе отчет в том, что решения Виленского сейма, особенно в части финансирования и своевременного сбора «посполитого рушения» вряд ли будут выполнены, тоже пытались усилить свое войско за счет призыва крестьян. В сентябре Сигизмунд-Август подписал распоряжение об отправке в военный лагерь одного человека от десяти крестьянских «служб», вооружив его рогатиной и топором и обеспечив продовольствием на полгода. В том же месяце прибыли из Польши и упомянутые новые наемные роты, общее количество польских жолнеров достигло 11 тысяч, а литовских наемников — 5 тысяч. Однако из-за перемирия эта внушительная сила простаивала без дела. Из мер, принятых руководством Великого княжества после потери Полоцка в целях повышения боеспособности литовского войска следует также упомянуть «полис» всех призывников, проведенный в конце 1563 г. или в начале следующего года. Результаты переписи показали, что предварительные подсчеты ополченцев в целом соответствуют их реальному количеству. Но тот же «попис» зафиксировал и обычные для «посполитого рушения» явления: массовые неявки шляхтичей на военную службу, попытки прислать вместо себя слуг из-за болезни, старости или просто без объяснения причин, и т. д. Добиться максимального сбора ополченцев так и не удалось. Шок, который испытала шляхта после потери Полоцка, прошел, и знать вновь не желала жертвовать своими интересами ради спасения отчизны. Более того, оказалось, что шляхта не только не хочет рисковать своей жизнью в ополчении, но и, несмотря на военное время, не намерена снижать уровень своих доходов. Когда в августе того же года король, заботясь об обеспечении армии запретил экспорт продовольственных товаров, шляхта, со ссылкой на решения Виленского сейма, выразила резкое недовольство. Властям пришлось уступить, установив, что шляхта может беспошлинно продавать за границу зерно, выращенное в собственных имениях. В результате предпринятая для улучшения снабжения войска мера принесла стране огромный вред: шляхта стала скупать у крестьян зерно и вывозить за рубеж под видом своего, сократив тем самым поступления таможенных сборов. Все эти явления убедительно показывали, что даже тяжелейшие военные поражения не способны заставить шляхту забыть о своих эгоистических интересах и не оставляли Сигизмунду-Августу иной альтернативы для спасения Великого княжества Литовского кроме его объединения с Польским королевством.