Глава XLII. Раздел Острожчины

Для граничивших с Литвой и Польшей стран конец 1580-х — начало 1540-х гг. были связаны с рядом изменений, существенно обновивших круг правящих особ и заложивших основы для нового перераспределения сил в регионе. Весной 1538 г. произошла смена власти в Московском государстве — 3 апреля не дожив и до 30 лет, внезапно скончалась великая княгиня Елена Глинская. Не пользовавшаяся симпатиями ни у бояр, ни у народа за свой немосковский нрав и воспитание Елена, по сведениям С. Герберштейна, была отравлена. Подозрения современников о насильственном характере смерти московской правительницы полностью подтвердились в наше время. Исследования останков Елены Глинской показали, что она действительно была отравлена ртутью. Через несколько дней после смерти великой княгини пал и князь И. Овчина-Телепнев-Оболенский. Еще недавно всемогущего фаворита, наложив «тяжелые железа», бросили в темницу, где он и умер от голода. От имени малолетнего великого князя Ивана стали править бояре Шуйские, которым приписывалось отравление Елены. Но продержались Шуйские недолго, и Московия вступила в полосу быстро сменявшихся переворотов, в ходе которых, то одна, то другая боярская группировка стремилась утвердиться на вершине власти. Для нашего повествования эти внутримосковские «разборки» не представляют интереса, и мы не будем специально на них останавливаться. Отметим только, что осведомленные о московских неурядицах власти Великого княжества Литовского не стали повторять ошибку 1534 г. и пытаться нанести военный удар по своему главному противнику. Сделав выводы из прошлых неудач, король Сигизмунд в сентябре 1538 г. обратился с посланием к Раде панов, в котором обращал внимание на то, что до конца перемирия с Москвой осталось чуть более трех лет, и призвал загодя готовиться к возможному продолжению войны. В связи с этим, Ягеллон предлагал собирать ежегодно серебщину и не расходовать ее ни на какие иные цели, кроме оплаты наемных войск. На следующий год, укрепляя оборону Киевского Полесья, король издал привилей о строительстве там замка, мотивируя свое решение полезностью возведения замков «на Украине».

Готовясь на всякий случай к войне с Москвой, Сигизмунд не прерывал контактов с Крымом, где в интересах литовско-польского монарха действовал Семен Бельский. Как всегда, внешне дружественные отношения короля с ханом не исключали нападений татарских войск на литовские земли. Весной 1539 г. разведчики сообщили о движении большого войска крымчаков вверх по течению Днепра. Появление татар создавало угрозу приднепровским городам, а возможно и центральным регионам страны. В Литве объявили сбор «посполитого рушения», но татары, проследовав мимо Черкасс, Канева и Киева, ушли в сторону Чернигово-Северщины. Позднее появились известия, что крымчаки, под руководством сына хана Эмина прорвались вглубь московской территории и, набрав в окрестностях Каширы большой полон, вернулись в степь. Очевидно, этот рейд крымского войска был скоординирован с Казанью. Усиленные крымчаками и ногайцами отряды Сафа-Гирея вновь напали на Муром и Нижний Новгород, опустошили окрестности подмосковного Галича и вступили в упорное сражение с московскими полками под Костромой. Только ценой больших потерь московитянам удалось обратить казанцев в бегство и освободить своих пленных. Такие же набеги Казань совершила и в 1540 г. Разочаровавшись в возможности достичь с поддерживаемым Крымом Сафа-Гиреем мирного соглашения, боярское правительство стало готовить очередной заговор с целью смещения казанского хана. Ставка была сделана на часть казанской знати, недовольной преобладанием в окружении Сафа-Гирея крымчаков.

Избежавшим летом 1539 г. удара основных сил Крымского ханства Литве и Польше пришлось отражать набег белгородских и очаковских татар на Подолье. Под руководством освоившегося к тому времени в роли пограничного старосты наместника из Бара Бернардо Претвича подольские и брацлавские хоругви разбили кочевников в трех ночных столкновениях. Однако через некоторое время татары, усиленные отрядом турок из 300 человек, повторили нападение, на этот раз в направлении Винницы. Как сообщает Б. Черкасс, не располагая достаточными силами Претвич, «…избежал открытого боя и организовал засаду под Чаплакчеей. Эта военная хитрость завершилась полным успехом: белгородцы были разбиты, а их вожак Атока попал в плен и был посажен на кол». В следующем году нападение на русинские земли готовили уже крымчаки, но как сообщал королю Сигизмунду князь С. Бельский, он сумел отговорить Сахиб-Гирея от похода и добился от хана согласия пойти будущей весной на Москву. В благодарность Ягеллон послал Бельскому сто коп грошей, некоторую сумму добавила от себя и королева Бона. Опасность нападения крупных сил крымчаков была устранена. Но неожиданные появления отдельных татарских отрядов и их постоянные перемещения возле литовских границ вынуждали наместников юго-западной Руси держать свои хоругви в постоянной боевой готовности.

В целом, официальные отношения Литвы и Польши с Крымским юртом вначале 1540-х гг. существенно улучшились. Еще в 1537 г. правительство Великого княжества под воздействием тяжелой войны с Московией возобновило выплату Бахчисараю небольших упоминок, которые не посылало с 1522 г. Антимосковский курс Сахиб-Гирея позволил достичь в 1540 г. нового соглашения между Крымом и Литвой. В рамках договоренностей Сахиб-Гирей, вслед за своими предшественниками на троне, выдал Сигизмунду ярлык на все русинские земли Великого княжества Литовского, а Вильно обязалось выплачивать два раза в год условленную сумму упоминок. В соглашении отмечалось, что деньги выплачиваются Литвой «за благости», и по своей природе являлись не повинностью, а скорее платой за помощь Крыма в борьбе с Московией как в прошлом, так и в будущем. Также был ограничен размер обозов крымских гонцов и послов, отягощавших литовскую казну непомерными расходами, а все прибывавшее сверх установленной нормы, должны были содержаться в счет упоминок.

В тот же период продолжался начавшийся после поражения в битве при Мохаче процесс распада Венгерского королевства. Выданная замуж за Яна Заполью в 1589 г. Изабелла Ягеллонка через год родила сына, названного в честь отца и деда Яном-Сигизмундом. После рождения наследника тяжело больной Заполья созвал своих баронов. Вопреки подписанному с Фердинандом договору, Заполья взял со своих приближенных клятву, что они не отдадут Габсбургам подвластную ему часть Венгрии, а возведут на трон Яна-Сигизмунда. 22 июля 1540 г. король Иоанн I скончался, и овдовевшая Изабелла с младенцем стала собираться обратно в Краков. Однако такие планы дочери не устраивали королеву Бону, и она стала уговаривать Изабеллу добиваться короны для Яна-Сигизмунда. Постаралась итальянка заручиться и поддержкой своего мужа, но король Сигизмунд, по-иному оценивавший ситуацию, посоветовал дочери не слушать рекомендаций матери. Изабелле в Буду стали поступать противоположные советы ее родителей, поддерживавших разные стороны в венгерском конфликте. В своем обращении в Вену Ягеллон писал, что ему дороги дочь и внук, но христианство дороже, признавая тем самым права Фердинанда Габсбурга на ту часть Венгрии, которой ранее правил Ян Заполья. В свою очередь королева Бона, полагая, что только султан Сулейман может обеспечить получение короны ее внуком, искала помощи у Стамбула.

В итоге победила протурецкая позиция: всемогущий советник и казначей покойного короля Иоанна I Д. Мартинуцци добился избрания Яна-Сигизмунда королем Иоанном II и признания его Османской империей. Возмущенный Фердинанд дважды пытался взять Буду штурмом, но добился только того, что в 1541 г. действовавшие под флагом защиты интересов короля-младенца войска султана Сулеймана заняли город. Началась 145-летняя оккупация столицы Венгрии османами. Вместе с другими землями, захваченными турками начиная с 1526 г., Буда вошла в созданную оккупантами провинцию, и перешла под их непосредственное управление. А вдовствующая королева Изабелла с годовалым Яном-Сигизмундом и двором через два дня после захвата столицы Венгрии турками отправились в Трансильванию. Покойный Ян Заполья пользовался там наибольшей поддержкой, и султан передал эту область в управление королю-младенцу и Изабелле с условием выплаты ежегодной дани. Вскоре Трансильвания и несколько восточных венгерских комитатов были преобразованы в Трансильванское княжество, зависимое во внешней политике от Османской империи, но обладавшее широкой внутренней автономией. Венгрия распалась на три части, две из которых в большей или меньшей мере подчинялись туркам, а в третьей, сохранившей за собой название Венгерское королевство, утвердилась династия Габсбургов. Между Польским королевством и Османской империей сформировался разделявший их пояс из подчинявшихся Стамбулу вассальных государств: княжества Трансильвания и княжества Молдавия. Территории этих княжеств и граничивших с ними русинских воеводств Короны и станут основной ареной дальнейшей борьбы Польши против османской экспансии.

1541 г. предвещал и решительные изменения в противоборстве между крымско-казанским союзом и Московией. Весной того года обнадеженные обещаниями своих казанских агентов убить хана Сафу-Гирея московские бояре вновь двинули войска на Волгу. Пришло время крымскому хану Сахиб-Гирею исполнить свою угрозу. На полуострове объявили всеобщий сбор воинов, поскольку речь шла не о рядовом набеге на окраины, а о походе на столицу Московии под командованием самого хана. Помимо крымчаков в составе собранного Сахиб-Гиреем в районе Перекопа стотысячного войска были янычары, а также ногайские отряды. 5 июля 1541 г. армия хана двинулась на север, намереваясь тайно переправиться через Оку в указанном князем С. Бельским месте. Но скрыть сбор огромного войска не удалось, и в Москву своевременно поступило сообщение о том, что хан «…всю орду с собою поведе, а оставил в орде стара да мала». На Оку выдвинулись передовые отряды московитян, а когда замешкавшиеся с переправой татары приготовились форсировать реку, на противоположном берегу появились многочисленные московские полки с артиллерией. Переправа через Оку под пушечным огнем врага могла привести к полному поражению, и крымскому хану пришлось повернуть армию в степь. Как и в 1521 г. Сахиб-Гирею не удалось довести поход до победного конца и осуществить свою давнюю мечту о разгроме Московии. Шанс внести коренной перелом в борьбу за Казань был упущен, и московское правительство получило возможность направить дополнительные силы на свержение Сафы-Гирея. Кроме того, московитяне перенесли свой давний оборонительный рубеж по берегам рек Оки и Угры гораздо южнее, на линию Козельск—Одоев—Тула—Зарайск—Переяславль-Рязанский. Нападения крымчаков от этого не прекратились, но совершались уже большей частью не на центральные регионы Московии, а на менее укрепленные северские и рязанские земли. В марте 1542 г. калга Эмин-Гирей «с многими людьми» приходил к Путивлю, Стародубу и Новгороду-Северскому. В августе того же года татарские мурзы во время внезапного нападения захватили большой полон в рязанских местах. В декабре 1544 г. Эмин-Гирей сумел «попленить многих людей» в белевских и одоевских местах, но все эти набеги пограничные земли большой угрозы для Московии не несли.

Остается добавить, что после неудачного похода крымского войска на Москву летом 1541 г., в котором принимал участие С. Бельский, следы мятежного князя теряются и о его дальнейшей судьбе источники не сообщают.

* * *

В описываемый период в официально благополучные отношения Литвы и Польши с Крымским ханством, все больший диссонанс вносило днепровское козачество. «Под воздействием крымской агрессии, — пишет Н. Яковенко, — промысловая инициатива простонародья, еще совсем недавно бывшая главной целью козакования, постепенно отступает на второй план, а на первое место выдвигается борьба с набегами». Прошедшее под руководством пограничных старост боевую и организационную выучку козачество не слишком заботилось о соблюдении дипломатических договоренностей между Вильно и Бахчисараем. В 1540 г. козаки напали на татарский отряд, который шел на московские земли, «…и 20 человеков до смерти забили и 250 коней в них взяли». Затем козаки перехватили и ограбили гонцов крымского и казанского ханов к королю Сигизмунду. Возмущенный их действиями Сахиб-Гирей пригрозил расторгнуть только что подписанное соглашение и литовской дипломатии пришлось приложить немало усилий, чтобы замять неприятный инцидент. В целях предотвращения обвинений в свой адрес в отдельных случаях Вильно даже информировало Бахчисарай о возможных действиях козаков. Так в 1542 г. король Сигизмунд сообщил хану, что козаки «лежат» по Днепру и стерегут татарских и литовских гонцов. Впрочем, предполагают историки, Ягеллон мог намеренно сгустить краски, поскольку козацкая угроза давала ему возможность задержать отправление упоминок в Крым.

По оценке Яковенко, в 1540-х гг. вооруженное козакование по-прежнему являлось не социальным статусом вовлеченных в него людей, а занятием вне рамок государственного контроля. В привольную и опасную жизнь в степи втягивалось все большее количество мещан, бояр и шляхтичей из приграничных воеводств Литвы и Польши, выковывавшую из них особый тип закаленных в постоянных боях воинов. По вере козачество едва ли было однородным, а отношение к татарам, несмотря на постоянные и жестокие столкновения, являлось неоднозначным. С кочевниками жили по соседству на протяжении столетий, их боялись и вместе с тем склонялись перед силой и энергией крымчаков. Русино-татарское двуязычие оставалось распространенным явлением, а продолжавшееся заимствование козаками-славянами отличительных особенностей татарского народа прочно зафиксировалось в их внешнем виде, вооружении и в названиях многих широко употребляемых понятий. «Как и татары, — пишет Яковенко, — козаки начали именовать свои становища кошами, временное жилье куренями, колчаны со стрелами сагайдаками, устья рек, в которых промышляли, сагами». Своих молодых слуг козаки стали называть не отроками, а джурами, военные отряды не дружинами, а ватагами; в военную атрибутику вошли тюркские понятия есаул, булава, бунчук, барабан, сурьма, табор, майдан и т. п.

В таком заимствовании у извечного врага его бытовых и прочих особенностей не было ничего удивительного. Пограничная степная полоса нынешней Украины, в которой формировалось днепровское козачество, была не территорией «между Востоком и Западом», а органичной частью «Востока», где тюркские народы жили веками и имели свои государства. В этой полосе, продолжает Яковенко, помимо боев, осуществлялись постоянные бытовые контакты между степняками и русинами — на переговорах, в торговле, в общении с взаимно захватываемыми невольниками, особенно женщинами, которые становились женами и матерями среди чужого народа. В сравнении с этим повседневным влиянием воздействие на интеллектуальном или духовном уровне было несравненно меньшим из-за христианско-исламского барьера, «…поэтому бытовое взаимопроникновение никогда специально не осмысливалось, и, существуя само по себе, оставалось вне сферы письменной культуры. Наоборот, в ней вооруженное противостояние и антимусульманская предубежденность против «бусурман» создали стойкий отрицательный стереотип, перенесенный в науку и изящную словесность новейших времен — с их своеобразной аллергией на тюркский Восток как символ абсолютной враждебности. При этом так и остается невыясненным, почему фамилии многих сегодняшних украинцев опираются на тюркскую языковую основу, почему каноничным в Украине считается совершенно неславянский тип красоты, а классика украинской фольклорной культуры — дума — является ярким порождением азиатской модели мелоса». В тоже время заимствование отличительных особенностей и бытовые контакты с татарами не смогли помешать формированию образа украинского козака, как христианского рыцаря, находящегося на переднем крае степного противостояния. Восполняя слабость и неповоротливость государственного аппарата Литвы, эти рыцари на свой страх и риск старались отражать набеги кочевников, защищая центральные регионы страны от их опустошительных нападений.

Существенную роль в организации боевых отрядов козаков и их вооружении в 1540-х гг. продолжали играть старосты приграничных воеводств. Видное место среди героев пограничья указанного периода занимал уже упоминавшийся староста Бара Бернардо Претвич. Подобно действовавшему ранее на Приднепровье Остафию Дашковичу Претвич совершал сторожевые рейды вдоль подольского пограничья, гонялся за татарскими «загонами» с целью освобождения пленников, организовывал военные экспедиции под Килию, Аккерман, Очаков и даже в Крым. По сведениям Яковенко современники именовали его «стеной подольских краев». Говорили, также, что во времена Претвича татарские пути «заросли травой», поскольку за 20 с небольшим лет управления Баром, он 70 раз вступал в битвы с татарами и столько же раз побеждал. Безусловно, в своей неустанной борьбе с кочевниками Претвич не мог не использовать козаков. Однако связи барского старосты с козачеством отражены в документах только намеками. То он оправляясь в очередной поход, оставляет в Баре отряд во главе со «старшим козаком», то упоминает о козачестве в связи с «лежанием на Поле». Такая двусмысленность, пишет Яковенко, ничуть не вводила в заблуждение современников, уверенно заявлявших, что барский староста воюет с помощью козаков. Соблюдавшаяся Претвичем осторожность при упоминании козаков, объяснялась необходимостью соблюдать официальный курс Литвы по отношению к Крыму. Самовольные действия козачества могли спровоцировать серьезный конфликт не только с Крымским ханством, но и с могущественной Османской империей. Во избежание неприятностей Вильно и Краков не раз прибегали в ответах на протесты крымчаков и турок к отговорке, что виновники очередного нападения, «…степной сброд, козаки с Поля, не имеющие постоянного жилища, живущие… грабежом, не подчиняясь ни одной управе, потому их невозможно поймать и наказать».

Конечно, дипломаты короля Сигизмунда лукавили, прибегая к подобным отговоркам. Правящим кругам Литвы и Польши было хорошо известно, кто на самом деле стоит за козацкими ватагами, вооружая и снаряжая их в дальние походы, стоившие слишком дорого, чтобы их мог финансировать «степной сброд». За экспедициями козаков в 1540-х гг. помимо Б. Претвича отчетливо просматривались фигуры преемников Ильи Острожского на посту брацлавского и винницкого наместников Федора Сангушко и Богуша Корецкого, а также других приграничных старост. Неслучайно во второй половине 1541 г. Ягеллон был вынужден направить целый ряд резких по тону писем киевскому воеводе, черкасскому и каневскому старостам, в которых обвинял их в корыстной заинтересованности в походах козаков. Обвиняя своих урядников в том, что «…вы для своего пожытку дозволяете козаком на влусы Татарскiе наеждчати и шкоды им чынити, а тыми их добытки наполы ся с ними делите», монарх требовал от наместников, чтобы козаки на крымские поселения «…не находили и шкоды им никоторые не чинили». Правительство даже попыталось ввести штрафные санкции за вылазки на татарские земли, но старосты всегда готовы были оправдаться тем, что они только оборонялись или пытались упредить нападение кочевников. Впрочем, резюмирует Яковенко, карали героев пограничья достаточно символично, поскольку общие симпатии склонялись в их пользу. Главным фоном для этого служили антитурецкие настроения, которые с конца XV в. надолго стали одной из определяющих тем европейской публицистики, особенно на землях, соседствующих с Османской империей.

В том же 1541 г., желая установить контроль за все возраставшей вооруженной группой населения, власти Вильно попытались осуществить перепись козаков на Киевщине. Для составления реестра в Киев прибыл специальный представитель Ягеллона С. Солтанович. Свидетельств о результатах его миссии не сохранилось, но дальнейшая несанкционированная центральной властью активность козачества позволяет предположить, что королевская инициатива закончилась безрезультатно. Но сам факт попытки составления реестра свидетельствовал, что правительство Литвы не только воспринимало козачество как серьезную силу, но и начало принимать меры для введения его в определенные административные рамки и использования в своих интересах.

* * *

1 октября 1539 г., менее чем через два месяца после смерти Ильи Острожского, в Кракове возобновился процесс по иску Заславских о незаконности передачи их владений покойному князю. Дом Острожских должна была представлять вдовствующая княгиня Беата, но она находилась на последних неделях беременности, и ей было не до судебных разбирательств. Поэтому для защиты интересов своей воспитанницы к Сигизмунду обратилась королева Бона, а непосредственно в процессе должен был выступать один из официальных опекунов Беаты князь Федор Сангушко. Учитывая столь высокое заступничество и хорошо известную благосклонность Ягеллона к дочери своей бывшей любовницы исход суда не вызывал «мнения. Однако в ходе процесса произошло невероятное: Федор Сангушко предъявил письмо Ильи Острожского, в котором покойный отрекался от владений своих родственников и просил вернуть их Кузьме Заславскому вместе с подписанными князем Андреем документами. Обращение было написано дрожащей рукой умиравшего Ильи, но Федор Сангушко засвидетельствовал, что при его составлении князь был «в доброй памяти» и не желая «души своее обтяжати» добровольно от прав на имения Заславских «…отступил и от иных твердостей своих их отобрал». Помимо уступки в пользу Кузьмы всех спорных владений И. Острожский предостерегал, что никто из его наследников не имеет права в дальнейшем судиться из-за них с Заславскими.

Для королевы Боны и Беаты, не подозревавших о существовании указанного письма, предсмертное решение Ильи оказалось полной неожиданностью. Но не доверять показаниям Ф. Сангушко — официального опекуна и представителя Беаты в суде — было невозможно. По распоряжению Сигизмунда, письмо Острожского приняли в качестве доказательства и внесли в актовые книги. В соответствии с волей покойного князя, Ягеллон вынес решение о лишении права на владения Заславских вдовы и наследников И. Острожского, которым предлагалось «вечное молчанье против них (Заславских — А. Р.) мети нине и на потомные часы». 2 октября 1589 г. Кузьме Заславскому выдали соответствующее распоряжение короля. Приказ государя отдать спорные имения был направлен и Беате, а следом королева Бона направила своей воспитаннице письмо, в котором советовала подчиниться воле монарха. Такая созвучная позиция короля и королевы, нередко имевших разные мнения по значительно более важным проблемам, по мнению Ульяновского должна была бы настораживать. Но секрет уступчивости Боны был прост: еще 16 августа 1589 г. Кузьма Заславский официально отрекся от своей половины Острожской пошлины в пользу королевы и Сигизмунда-Августа. В свою очередь щедрость князя Кузьмы объяснялась тем, что он не мог реально собирать в Остроге причитавшуюся ему часть пошлины. Поэтому Заславский предпочел обменять свое виртуальное право на реальное расположение Боны и молодого короля, с условием выплаты ему и его потомкам из собранной пошлины по 100 коп грошей ежегодно. Благосостояние князей Заславских было восстановлено, но споры с Острожскими из-за упомянутых владений не были завершены. Через год К. Заславский предпримет попытку забрать у Острожских еще одно имение. В свою очередь Беата, а затем и Василий Острожский будут периодически возобновлять претензии на имущество Заславских вопреки посмертной воле князя Ильи, запрещавшей представителям Дома Острожских претендовать на владения своих родственников.

Через два года после разрешения спора об имениях Заславских, Беате пришлось столкнуться с проблемой раздела имущества Острожских с младшим братом ее покойного мужа Василием и его матерью Александрой Слуцкой. Сразу после смерти Ильи Беата обвинила родственников мужа в намерении захватить силой все владения Острожских. Пользуясь своим особым положением при дворе, Костелецкая добилась от короля Сигизмунда решения, чтобы Василий «…в отчизну свою не въежджал и ничим се в то не вступовал». Княгиня Слуцкая пыталась доказать, что Василий «николи на мысли своей не мел» чего-либо против «бедной вдовы», однако решения короля это не изменило. Беата могла распоряжаться всеми владениями Острожских до совершеннолетия Василия, но неожиданно для нее момент раздела имущества наступил раньше предполагаемого срока. Как мы уже упоминали, Б. Костелецкая воспитывалась под контролем королевы Боны и переняла многие черты характера итальянки. К сожалению, среди таких черт не было хозяйственного таланта Боны, и Беата управляла несметным достоянием Острожских беспорядочно и неумело. Видя беспомощность новой хозяйки Острога, Беату стала атаковать знать, мечтавшая увеличить свои владения за счет земель Острожских. Князья Федор Чорторыйский, Януш и Владимир Дубровицкие, Григорий Ходкевич и прочие требовали от Костелецкой передачи тех или иных поместий, замков и городов, на которые они якобы имели законные права. Кроме того, на Беату часто поступали жалобы за незаконное взыскание ее управляющими серебщины. В результате королю Сигизмунду приходилось вмешиваться в дела своей подопечной, обязывать князя Федора Сангушко разбираться в жалобах на Беату и наводить порядок в имениях, которыми она управляла. Доходили до короля и тревожные слухи о том, что Костелецкая долгов мужа так и не уплатила, а вместо этого, превышая свои полномочия, отдает замки в залог, что могло ухудшить обороноспособность всей Волыни.

Такое состояние дел крайне беспокоило и Александру Слуцкую, поскольку из-за неумелого управления Беаты страдали и те владения Острожских, которые должны были со временем отойти к ее сыну Василию. В середине 1540 г. княгиня Александра и ее представители начали судебный процесс о передаче Василию принадлежавшей ему части отцовского наследства. Княжичу на момент начала суда исполнилось четырнадцать с половиной лет, и по закону он еще не являлся совершеннолетним. Однако это препятствие истцы надеялись преодолеть с помощью завещания Константина Острожского, в котором гетман признавал совершеннолетие младшего сына по достижении Василием пятнадцатилетнего возраста. В целом, как показал ход судебного разбирательства «младшие» Острожские тщательно подготовились к процессу и выстроили хорошо аргументированную линию защиты интересов Василия. Кто являлся главным «разработчиком» использованной во время суда тактики действий остается неясным, ученые предполагают, что это мог быть кто-то из «приятелей» брата княгини Александры Юрия Слуцкого, «которые тепер пры ним стоять». Очевидным является только то, что сам Василий Острожский в силу своего подросткового возраста не мог быть лицом, предлагавшим юридически обоснованные действия, и принимал участие в суде в качестве исполнителя чьей-то воли.

На первых заседаниях начавшегося 2 сентября 1540 г. процесса дело предсказуемо стало клониться в пользу Костелецкой. Ягеллон без возражений удовлетворил ходатайство представителя Беаты о передаче имений Острожских под временный королевский секвестр, во время которого доходы от них должны были поступать в распоряжение Сигизмунда и Боны. Кроме того, король потребовал передачи ему всех актов и завещаний, касавшихся имущества Острожских, лишая тем самым княгиню Александру и ее советников возможности обращаться к указанным документам и предугадывать дальнейшие шаги своих оппонентов. Видимо в тот же период для Беаты была подготовлена подборка копий самых важных актов, касающихся имущества Острожских. Достоверность включенных в нее копий подтвердила своими личными подписями королева Бона, из-за чего вся подборка официально именовавшаяся «Monumenta dukum in Ostrog» получила еще одно название — «Книга Боны». Удовлетворил Ягеллон и следующее ходатайство Беаты о перерыве в суде, в связи с необходимостью получения молодой княгиней совета от своих опекунов. При этом король, являвшийся одновременно и главным опекуном Беаты и ее дочери Галшки и судьей, указал, что княгиня Острожская должна проконсультироваться у Сигизмунда-Августа и Боны. Напомним, что помимо помощи столь влиятельных «консультантов» Беата рассчитывала также и на подтвержденное самим Сигизмундом завещание мужа, согласно которому она распоряжалась всем достоянием князей Острожских до совершеннолетия Василия.

После двух краткосрочных перерывов, рассмотрение было отложено на пять месяцев. В указанный период дело, по выражению Ульяновского «варилось» за рамками официального судебного процесса, через личные связи при дворе. Но как ни странно, длительный перерыв в процессе оказался на руку стороне Василия. После возобновления суда в январе 1541 г. король прислушался к доводам, озвученным самим княжичем о том, что тестамент его старшего брата «не слушный есть», поскольку при его составлении «светков годных веры ани Капланов, ани писаря явного не было». В ходе дебатов Беата старалась доказать, что завещание Ильи было записано его слугой, а князь его подписал и поставил печать. Сторона Василия, обращая внимание на ряд нарушений в содержании документа и его оформлении, требовала признать, что тестамент «нерадный и неслушный есть». Королевские юристы нашли в Литовском статуте параграф, подтверждающий правомерность доводов Василия и королю Сигизмунду пришлось завещание князя Ильи «на сторону отложыти и в нивеч его обернута».

Признание тестамента И. Острожского ничтожным коренным образом изменило ход процесса. Прежде всего, Ягеллон определил порядок использования выделенного Ильей Острожским венного имущества. Костелецкой передавалась одна треть такого имущества, обеспеченная за счет имений матери Ильи, а две других трети становились собственностью Галшки. Беата получала право управлять долями дочери до ее совершеннолетия, но доходы от них могла тратить только на воспитание княжны и уплату долгов покойного мужа. Затем была решена главная проблема — раздел основной части имущества князей Острожских между Василием и Галшкой. При обсуждении данного вопроса обе стороны настаивали, чтобы все имущество Острожских было передано им под опеку до совершеннолетия Галшки. Однако король Сигизмунд высказал сомнение, может ли Василий в его возрасте претендовать на управление отчиной? В ответ Александра Слуцкая представила завещание Константина Острожского, в котором гетман устанавливал совершеннолетие младшего сына при достижении Василием пятнадцатилетнего возраста. Кроме того, княгиня Александра заявила, что через три недели в начале февраля 1541 г. Василию исполнится 15 лет и Ягеллон, вспомнив о былом уважении к своему великому полководцу, специальным актом подтвердил, что княжич «зуполне лета вжо мает». Фактически этим решением монарх подтвердил право Василия Острожского на раздел отчины с Беатой и Галшкой, что по оценке Ульяновского, стало второй важной победой княжича и его представителей.

Одновременно молодой Острожский получил право управлять своей частью родовых владений, с условием, что окончательный раздел Острожчины будет произведен после достижения его племянницей Галшкой совершеннолетия. Для проживания Василию и его матери выделялся Острог, тогда как Беата и Галшка должны были поселиться в замке Здитель в этнической Литве. По воле государя Василию, как единственному совершеннолетнему представителю рода передавались документы на все имения князей Острожских, за исключением актов на «материзну» князя Ильи, которые надлежало хранить в «скарбе королевском». Таким образом, раздел наследства Константина Острожского стал свершившимся фактом, хотя разбирательства между Василием и Беатой по отдельным вопросам продолжались еще более года.

В затянувшемся судебном процессе признанный совершеннолетним Василий впервые действовал как полновластный представитель рода князей Острожских. Как жила в то время его племянница Галшка сведений не сохранилось, но можно уверенно утверждать, что Беата Костелецкая с малых лет воспитывала дочь в слепом подчинении своей воле. Не спешила княгиня и с выездом из Острога и Ровно под предлогом, что следует собрать большое количество вещей. В дальнейшем в результате ряда ухищрений со стороны Беаты и промедлений со стороны Василия, Костелецкой удалось удержать за собой Острог и его окрестности. В мае 1542 г. был произведен раздел венового имущества между Галшкой и ее матерью, а вскоре Беата, продолжая разбирательства с Василием Острожским, начала новый этап судов с князьями Заславскими.

* * *

25 марта 1542 г. истекал срок перемирия заключенного между Литвой и Московией после Стародубской войны. В начале марта в Москве появилось литовское посольство во главе с полоцким воеводой Яном Глебовичем. После падения Смоленска Полоцк оказался самым ближним к Москве крупным городом Великого княжества Литовского и к его воеводам перешли обязанности по осуществлению дипломатических контактов с северо-восточным соседом. Но расположенный на отшибе среди лесов Полоцк не имел прямого сообщения со столицей Московии, и литовские посольства были вынуждены по-прежнему ездить через Смоленск. Отношения, которые могли при этом завязаться между смолянами и их недавними соотечественниками очень беспокоили московских бояр, и сопровождавшие послов приставы, по словам С. М. Соловьева получили приказ в городе не ночевать, а «…ехать с послами мимо Смоленска бережно, чтоб с смольнянами они не говорили ничего». В ходе переговоров споры о Смоленске вновь не позволили согласовать условия «вечного мира», бесплодным оказалось и обсуждение вопроса об освобождении пленных. Доводы бояр о том, что «люди ведь смертны, и так уж многие померли», послы отвергли со ссылкой на то, что «…ваши великие люди, а у вас нашего государя молодые люди» и требовали в обмен на пленных Чернигов, Мглин, Дроков, Попову Гору, Себеж, Заволочье и Велиж. Такое предложение литовской стороны оказалось неприемлемым для московитян и в подписанном 25 марта новом перемирии на семь лет, вопрос о судьбе пленных не нашел отражения. В конце того же 1542 г. прибывшее к королю Сигизмунду московское посольство попыталось предъявить требование, чтобы он «…лутчих бы еси наших людей всех велел собрати в Вилну и свободу им учинил». Но этот Дипломатический демарш Ягеллон отверг на том основании, что в свое время по просьбе Василия III он приказал снять с пленников оковы, пускать их в церкви, и чтобы «…в едении и в питьи и одежи никоторое им нужи не было»; однако некоторые пленники злоупотребили предоставленной им свободой и бежали в Московию.

На юго-западном направлении в то время происходили тревожные для Польши и Литвы события. Султан Сулейман не оставил планов дальнейшего расширения своих владений в Венгрии и регулярно проводил там военные кампании. В 1543 г., стремясь обезопасить свои владения вдоль Дуная турки захватили ряд городов, и король Фердинанд не мог даже надеяться, чтобы вернуть утраченные земли. В борьбе с османами Габсбурги рассчитывали усилить свои позиции за счет более активной помощи Польского королевства, чему должен был поспособствовать брак Сигизмунда-Августа с дочерью Фердинанда Ельжбетой, именуемой также в историографии Елизаветой Австрийской. По брачному соглашению, заключенному с поляками, когда будущей невесте исполнилось только четыре года, свадьба должна была состояться при достижении Ельжбетой 16-летнего возраста. Но по мере приближения назначенного срока, враждебные настроения против предполагаемого брака усиливались. Прежде всего, против женитьбы сына на представительнице династии Габсбургов выступала Бона и ориентировавшиеся на Стамбул близкие к королеве вельможи. Несомненно, брачному союзу Габсбургов и Ягеллонов противодействовали и османы. Одно время в Кракове даже обсуждались согласованные с Сулейманом планы помолвки молодого польского короля с дочерью французского короля Франциска I. Однако Сигизмунд Старый и стоявшие за ним прогабсбургски настроенные вельможи во главе с подканцлером Мацяевским и коронным гетманом Тарновским одержали верх. Весной 1543 г. принцесса Ельжбета, которой не исполнилось еще и семнадцати лет, прибыла в Краков, и пятого мая состоялось ее венчание с 23-летним Сигизмундом-Августом и коронация.

Не сумевшая реализовать свои планы королева Бона сразу возненавидела невестку. При коронации Ельжбеты итальянка даже не смогла заставить себя вручить ей подарок и сделала это гораздо позже. После завершения свадебных торжеств, свекровь обрушила на юную австриячку настоящие гонения: не позволяла Ельжбете иметь собственную кухню, затрудняла ее контакты с Веной, а более всего, настраивала Сигизмунда-Августа против жены. По мнению Э. Рудзки неназлеть Боны к Эльжбете во многом объяснялась завистью женщины зрелого возраста к молоденькой невестке. В Вавеле теперь было две королевы, одну из которых называли «молодая». Несомненно, 49-летняя Бона хотела бы именоваться «великой», а вместо этого прижилось оскорблявшее ее прилагательное «старая». Не меньшим поводом для ненависти итальянки к Ельжбете являлись и политические мотивы. Отец невестки Фердинанд Габсбург вытеснял дочь Боны Изабеллу и внука Яна-Сигизмунда из их венгерских владений, что ставилось в вину Ельжбете и пытавшему ее защищать австрийскому посланнику Марсупину. Обвиненный «старой» королевой в шпионаже и подготовке бунта в Кракове Марсупин не успевал оправдываться и не мог заниматься другими проблемами.

Сам Сигизмунд-Август, очевидно, относился к своему браку с представительницей династии Габсбургов и к самой Ельжбете по-разному. С политической точки зрения женитьба на дочери воевавшего против османов короля Фердинанда, вряд ли могла отвергаться молодым польским королем. Во всяком случае, тремя годами ранее, в письме сестре Изабелле, объясняя причины, в силу которых он не помогал ей в конфликте с Габсбургами, Сигизмунд-Август заявлял, что для него превыше всего «спасение и мир для Речи Посполитой Христианской». Не сообщают историки и о бурных протестах младшего Ягеллона перед свадебной церемонией или в ее ходе. Рожденный быть монархом сразу двух стран Сигизмунд-Август, видимо, отдавал себе отчет в необходимости и неизбежности для себя династического брака, основанного на политическом расчете. Иное дело, как выросший в атмосфере постоянного потакания его прихотям молодой король Польши относился к жене, против которой с первых дней брака, его настраивала собственная мать. Слишком юная, не опытная в супружеских отношениях Ельжбета не привлекала рано познавшего женщин и избалованного их вниманием младшего Ягеллона. Подогреваемый Воной Сигизмунд-Август откровенно невзлюбил свою австрийскую жену и не считал нужным относиться к Ельжбете с подобающим ее положению уважением. Оставшаяся без поддержки мужа, преследуемая свекровью молодая королева не смогла занять влиятельное положение при краковском Дворе. Расчеты Габсбургов на укрепление польско-австрийского сотрудничества не оправдались.

* * *

Летом 1543 г. в Кракове вспыхнула эпидемия, и королевский двор покинул столицу. Желая еще больше отдалить сына от супруги, Бона отправила Сигизмунда-Августа в Литву, а Эльжбету забрала с собой в Варшаву — приглянувшийся ей в Мазовии городок над Вислой. Это решение стало серьезной ошибкой «старой» королевы. Вдали от властной матери и нелюбимой жены Сигизмунд-Август, который привез с собой из Кракова несколько наложниц, с лихвой воспользовался положением полновластного государя, предаваясь разнообразным развлечениям. Особенно ему нравилась охота в литовских пущах, которые в отличие от лесов Польши с выбитой крупной дичью, кишели медведями, зубрами, лосями и оленями. Здесь же в Литве Сигизмунд-Август познакомился ближе с Николаем Радзивиллом, сыном умершего два года назад великого литовского гетмана Юрия Радзивилла и его двоюродным братом Николаем Христофором Радзивиллом. Из-за повторяемости имен от деда к внуку и обычая называть первенцев Николаями, в разветвленном роду Радзивиллов было принято давать прозвания: Младший, Геркулес и т. д. Двух Николаев, представлявших следующее поколение Радзивиллов, различали по цвету волос: сына гетмана прозвали Николаем Рыжим, а его двоюродного брата Николаем Черным. С одним из них, носившим прозвание Черный Сигизмунд-Август был знаком с детства, когда паныч из Литвы учился хорошим манерам при краковском дворе. Оба молодые литовские аристократы были старше своего монарха, отличались крайней амбициозностью и, рассчитывая на будущие высокие должности, помогали Сигизмунду-Августу в поисках приключений. Импонировавшие молодому королю Радзивиллы с неприязнью относились к Боне, которая прикрываясь законом и подставными свидетелями, отбирала у их рода земли. Однако такое отношение братьев к его матери не отталкивало, а скорее привлекало Сигизмунда-Августа, который уже давно тяготился назойливой опекой Боны. Однако, соблюдая видимость прежнего сыновнего почтения, Сигизмунд-Август ежедневно отправлял матери письма, начисто забыв при этом о своей жене, не написав ей за несколько месяцев ни строчки.

По мнению польских историков именно братья Радзивиллы и стали инициаторами встречи Сигизмунда-Августа с одной сестрой Николая Рыжего Барбарой, знакомой нам по истории женитьбы Ильи Острожского. К тому времени в жизни Барбары, с детских лет сильно привязанной к брату Николаю рыжему, произошли большие перемены. Сначала в 1537 г. умер ее тесть, всемогущий литовский канцлер Альберт Гаштольд, а в 1540 г. и отец, Юрий Радзивилл. Муж Барбары Станислав Гаштольд, словно пробудившись после смерти отца от своеобразной летаргии, попытался сделать достойную его рода карьеру. В июне 1542 г. он был назначен тракайским воеводой, но радость от получения высокой должности была недолгой: в декабре того же года Станислав Гаштольд, которому было около 35 лет неожиданно скончался. За годы жизни с Барбарой детей у Станислава так и не появилось. С его смертью род Гаштольдов угас и их владения перешли в собственность великого литовского князя с правом матери Станислава пользоваться ими до конца своих дней.

Необходимость распорядиться огромным наследством вымерших магнатов стала официальным поводом для посещения Сигизмундом-Августом в середине октября 1543 г. принадлежавшего Гаштольдам уже упоминавшегося имения Геранои. В этой-то усадьбе, вдали от посторонних глаз и состоялась встреча младшего Ягеллона с Барбарой Радзивилл, положившая начало одной из самых романтических историй той эпохи. После смерти своего мужа Барбара переживала недолго, и по свидетельству одного из ее критиков, даже не надевала вдовьи одежды. Перебравшись к матери в Вильно, и наведываясь изредка в Геранои, молодая вдова стала вести чрезмерно свободную жизнь. Рудзки пишет: «Этот период жизни Радзивлянки отмечен многочисленными любовными приключениями. Несколькими годами позже Анджей Гурка перечислил по именам 38 любовников Барбары, причем назвал людей разного положения: урядник, шляхтич, богатый, бедный, известный, неизвестный, монах, мещанин, крестьянин, старший конюх… Одним из перечисленных был даже близкий родственник, Николай Черный Радзивилл. Но эти сведения исходят из кругов, враждебных Радзивлянке, и, наверное, сильно преувеличены».

Сигизмунд-Август

Барбара Радзивилл. Апокрифичное изображение

По сведениям некоторых авторов, Сигизмунд-Август впервые увидел Барбару, когда она была еще ребенком. В 1541–1542 гг. в период ее брака с Гаштольдом Радзивлянка была представлена молодому королю во время его приезда в Вильно, но тогда это официальное знакомство ничего не предвещало. Обычно отправляясь в Литву, Сигизмунд-Август проводил время с Дианой ди Кардона, которую Бона когда-то привезла с собой из Италии. Длительная связь с Дианой, обладавшей красотой, очарованием и культурой женщины итальянского Возрождения, стала для младшего Ягеллона хорошей школой утонченных интимных отношений, развивавшихся под неустанным контролем его матери. Но к описываемому периоду ди Кардона уже достигла 40-летнего возраста и желание Сигизмунда-Августа познакомиться поближе с Барбарой Радзивилл, вполне могло объясняться его желанием обзавестись любовницей помоложе.

Однако встрече в Гераноях, задуманной как одно из многочисленных любовных приключений молодого короля, было суждено стать переломным моментом не только в собственной судьбе Сигизмунда-Августа и Радзивлянки, но истории Литвы и Польши. С первого же свидания красавица Барбара произвела на искушенного в амурных делах младшего Ягеллона огромное впечатление. По описанию Е. Бэсаля, она «…обладала большим очарованием и привлекала мужские взгляды к своей гармонично сложенной фигуре. Была узка в талии и умела прекрасно акцентировать на этом внимание при помощи ниспадающих «густых», как впоследствии писал король, убранств. Она перевязывала их на поясе таким образом, что они подчеркивали ее стройную фигуру. Внимание также привлекало и лицо, с тонкими, правильными чертами и большими глазами, очерченными черными, длинными ресницами». Прижизненных портретов Барбары Радзивилл не сохранилось, но современники отмечали алебастровый цвет ее лица, темно-русые, вероятно с рыжеватым оттенком волосы, сладость взгляда и привлекательность движений. Когда Радзивлянка вела беседу или смеялась, появлялись прекрасные белые зубы. Свою естественную красоту она умело подчеркивала с помощью косметики и тщательно подобранного гардероба, в том числе яркими, украшенными вышивкой и мехами платьями, знаменитыми, неотъемлемыми от ее образа жемчугами, а также перстнями и золотыми цепочками.

Немаловажным обстоятельством был и высокий рост Барбары Радзивилл. Сохранившиеся описания и исследования ее останков, пишет Бэсаля, подтверждают, что рост Радзивлянки составлял 160,5 см «…и на фоне средней дамы, рост которой не превышал 150 см, она выглядела женщиной высокой. Рост играл существенную роль: тот, кто был выше производил впечатление более одаренного Божьей благодатью. Не была ли примером тому для Польши и для мира королева Ядвига — жена Ягайло, считавшаяся в конце XIV века красивейшей женщиной мира именно по причине высокой и стройной фигуры, превышавшей самых высоких рыцарей?» В родительском доме Барбара получила домашнее образование, надлежащее шляхтянке тех времен. Она умела танцевать, слушала музыку, ездила верхом и увлекалась охотой. Сохранившиеся письма Радзивлянки показывают, что она хорошо писала на польском языке, а ее переписка отличалась живым умом, логическим мышлением и частым использованием библейских сюжетов. В разговорной речи она предпочитала пользоваться польским, хотя владела и русинским языком. Неудивительно, что младший Ягеллон, очевидно ранее не испытывавший сильных чувств по отношению к женщинам, безоглядно влюбился в литовскую красавицу, обладавшую столь многочисленными привлекательными данными.

На фоне ослепительной красоты Барбары Радзивилл сам Сигизмунд-Август выглядел внешне малопривлекательно Рудзки пишет, что младший Ягеллон был «…невысокий, щуплый, мелкий, смуглый (обликом напоминал свою итальянскую по матери, королеве Боне, родню). Часто одевался в черное и носил много ценностей, к коллекционированию которых имел большую склонность. Характер имел скрытный, любил охоту и игры, успел уже обрести осведомленность в совращении женщин». К этому описанию Гудавичюс добавляет, что рожденный повелевать и с детства не знавший ни в чем отказа, Сигизмунд-Август умел проявить твердость при удовлетворении своих желаний, не считаясь при этом с объективными обстоятельствами и не желая себя в чем-либо ограничивать. Если Сигизмунд Старый отличался трудолюбием и умением сосредоточиться на решении трудных проблем, то его сыну, выросшему под чрезмерной опекой матери, этих качеств явно недоставало. В таком же духе он разбирал дела, откладывая то, что представлялось неинтересным или требовало напряженной работы. Среди современников он получил прозвище по одному из своих излюбленных словечек — «послезавтра».

В тоже время исследователи отмечают, что молодой Ягеллон, в жилах которого смешались три крови — литовская, немецкая и итальянская — был, несомненно, одаренным человеком. Он обладал отменным вкусом, умел распознавать истинное значение намерений и мыслей собеседника, помимо польского свободно владел итальянским (которым часто пользовался в узком кругу и в личной переписке), латынью, и немецким языками. В культурном отношении младший Ягеллон далеко превышал магнатерию и шляхту, которую раньше знала Барбара Радзивилл. Не следует также забывать, что Сигизмунд-Август являлся литовским монархом, а Радзивлянка — его подданной, подталкиваемой к близости с молодым государем амбициозными братьями. Поэтому нет ничего удивительного, что молодой король, умевший к тому же располагать к себе женщин, легко заинтересовал, а вскоре вызвал пылкие и, очевидно, искренние чувства молодой вдовы.

Детали свидания Ягеллона и Радзивлянки в Гераноях остались неизвестными, но историки предполагают, исходя из их опыта в любовных отношениях и темперамента, что вряд ли встреча ограничилась простой беседой. Во всяком случае, Сигизмунд-Август со ссылкой на охватившую Вильно эпидемию сначала продлил свое пребывание в усадьбе Гаштольдов, а когда решил покинуть Геранои, то, по словам Рудзки для обоих стало понятно, что «…начавшийся роман получит интересное продолжение». Барбара вернулась к матери в виленский дворец Радзивиллов, расположенный по соседству с великокняжеским дворцом и любовники стали часто встречаться. Оба Николая — Рыжий и Черный — не могли не знать, что происходит, но сознательно потворствовали влюбленным, рассчитывая извлечь из их связи пользу для семейства Радзивиллов. Прожив в Литве в общей сложности несколько месяцев, Сигизмунд-Август вернулся в Польшу, но это был только временный перерыв в его отношениях с Радзивлянкой.

* * *

Наступивший после окончания Стародубской войны длительный мирный период способствовал благоприятным изменениям в экономике Великого княжества Литовского. В середине XVI в. в Европе снижались цены на товары традиционного литовского экспорта: мед, воск и звериные шкуры. Но одновременно увеличивался спрос на лесные полуфабрикаты и Литва с лихвой покрывала убытки от сокращения вывоза перечисленных товаров. В структуре литовского экспорта зерновые культуры пока занимали сравнительно небольшую долю, но постоянно растущие цены способствовали развитию занимавшихся зерноводством поместий. Продолжало расти ремесленное производство. По сведениям Гудавичюса в Вильно, в центре которого появились улицы с булыжными мостовыми, действовало около двух десятков цехов, развивалось порядка сорока ремесел. Немногим меньше было ремесленных цехов в Каунасе, Тракае, Берестье, Луцке. По обороту цеха золотых дел мастеров столица Литвы сравнялась с Краковом, и обогнала другие польские города. Появились и мастерские по производству продукции широкого применения. Как показатель экономического роста страны в Вильно и Каунасе выросли импозантные ратушные здания, в которых помимо органов городского самоуправления разместились эталонные камеры мер и весов. Кроме того, с 1540 г. в Вильно стала действовать пушечная литейная, изготавливавшая не только орудия, но ядра к ним. Отливка пушек в свою очередь увеличила потребность в производстве канатов, продукции колесников и кожевенников. В замках Вильно и Берестья производили порох. В это же время Киев восстанавливал нарушенные войной и потерей Северщины торговые связи с Москвой, Великим Новгородом и Псковом. По свидетельствам современников среди киевских купцов было немало тех, кто занимался торговлей с Московией, а на Подоле располагался гостиный двор для приезжих купцов. Оживление товарно-денежных отношений потребовало введения в оборот монет новых номиналов. Помимо выпускавшихся ранее денежек, полугрошей и грошей в 1545–1547 гг. началась чеканка полудинариев, трехгрошей, шестериков и золотых флоринов (дукатов).

Но основной отличительной чертой экономического развития Литвы в 1540-х гг. стало повсеместное превращение рыцарского сословия в вовлеченных в товарно-денежные отношения землевладельцев. Уступив первые позиции в военном деле нанимаемым за деньги профессионалам, шляхта все чаще выступала конкурентом мещанства в сфере торговли. Закрепив в Первом литовском статуте свое положение господствующего общественного сословия, знать выдвигала новые требования по расширению своих имущественных преференций, нередко ущемляя при этом интересы государства и великого князя. Пользуясь тем, что из-за серьезных внешнеполитических и экономических трудностей вальные сеймы проводились достаточно часто, шляхта выражала на них недовольство курсом правительства на увеличение количества таможенных сборов, добивалась для себя различных таможенных льгот, в том числе беспошлинного экспорта лесных материалов. В связи с этим вопрос «поправки Статута» с целью юридического закрепления дополнительных социально-политических и торговых привилегий шляхты стал постоянным предметом обсуждения на литовских сеймах, вплоть до начала Ливонской войны. На Берестейском сейме 1544 г., на который прибыла вся королевская семья, даже было решено создать специальную комиссию «из пяти лиц римского и пяти греческого закона» для подготовки изменений в Статут.

На этом же сейме «княжата, панята и все рыцарство» Великого княжества обратились к Сигизмунду с просьбой, «абы мыта и коморы его кролевской милости» не устанавливались по их имениям, поскольку хозяева испытывают от них «великое утисненье». Однако государь, заявив, что не понимает, какое притеснение может быть от амбаров, установленных «ку размноженью скарбу и пожитков его милости господарских» ответил категорическим отказом. В тоже время, отклонив необоснованную, по его мнению, просьбу шляхты по «коморам» Ягеллон согласился с тем, что дела в Великом княжестве пришли в запустение. Вместе со смертью Альберта Гаштольда, Юрия Радзивилла и Андрея Немировича ушло поколение можновладцев, которые обеспечивали Литовскому государству достаточно прочное положение в условиях постоянного давления Московии. Под влиянием Боны король Сигизмунд не спешил раздавать освободившиеся должности, и в разные годы того периода Литва не имела канцлера, великого гетмана, великого и дворного маршалков, виленского, тракайского, киевского и подляшского воевод, виленского и тракайского каштелянов. В условиях, когда престарелый и больной Ягеллон с одной стороны обязался перед Радой панов не рассматривать литовские дела в Польше, а с другой стороны все дольше не появлялся в Великом княжестве, отсутствие многих высших руководителей оказывало пагубное влияние на жизнь страны. В 1542 г. некоторые вакансии были заполнены, но сам государь в силу возраста не мог часто бывать в Литве и активно участвовать в ее делах. Опасаясь, что от имени Сигизмунда Старого Великим княжеством начнет фактически руководить Бона, литовская аристократия решила получить отдельного от Польши монарха в лице повзрослевшего Сигизмунда-Августа. Оставив отцу номинальную и передав сыну фактическую власть, Рада панов надеялась сохранить союз с Короной и получить все преимущества самостоятельного управления.

Бона и польские вельможи прекрасно понимали намерения литовцев, и всячески противились планам Рады панов. Но на стороне литовцев выступил Сигизмунд-Август, желавший получить хотя бы часть реальной монаршей власти. Под Давлением сейма и сына 6 октября 1544 г. старый король подписал, несмотря на возражения Боны грамоту о разделении полномочий. Согласно этому акту Сигизмунд оставлял за собой только наиболее важные прерогативы, что подчеркивалось закреплением за ним титула верховного князя литовского. В частности в распоряжении старшего Ягеллона оставалась литовская казна и государственные печати. Сигизмунд-Август наделялся неограниченными правами по предоставлению светских, духовных и судебных должностей, а также по распоряжению имуществом великокняжеского домена. Изданные в пределах его компетенции акты младший Ягеллон должен был скреплять своей личной печатью. На содержание литовского двора и международное представительство Сигизмунду-Августу выделялось 18 тысяч коп литовских грошей. Еще 8 тысяч злотых выплачивалось из средств казначейства Короны на содержание собственности 200 польских придворных. По оценке Гудавичюса, полученные молодым королем полномочия соответствовали положению наместника, предоставленному князю Витовту по Островскому договору 1892 г. Но, как и в случае с Витовтом Великим получив власть наместника, Сигизмунд-Август фактически становился самостоятельным монархом, при этом никаких изменений в документы об унии между Польшей и Литвой внесено не было. По оценке Полонской-Василенко это был последний успех литовских сторонников автономии Великого княжества.

* * *

В октябре прямо из Берестья вместе с королевой Ельжбетой Сигизмунд-Август отправился в Вильно и приступил к исполнению хлопотных обязанностей великого литовского князя. Первым собственноручно подписанным актом младший Ягеллон назначил князя Я. Ольшанского тракайским воеводой, князя С. Пронского — киевским воеводой, Иеронима Ходкевича — тракайским каштеляном, Н. Радзивилла Черного — великим маршалком и т. д. В последующие два года Сигизмунд-Август провел еще ряд назначений своих сторонников на важнейшие светские и церковные должности, в том числе пост виленского воеводы и канцлера был пожалован Ивану Глебовичу. Указанные назначения повлекли за собой кардинальное обновление Рады панов, а жалобы польских сенаторов на то, что по своему составу Рада стала «молода и худа» показывали, что там сосредоточились защитники интересов Литвы.

Главенствующее положение при Сигизмунде-Августе быстро заняли братья красавицы Барбары Радзивилл Николай Черный и Николай Рыжий. Сама Барбара, поглощенная своими чувствами к младшему Ягеллону, так и не стала политической фигурой, но ее братья, особенно обладавший большими способностями Николай Черный, умело воспользовались романом монарха с Радзивлянкой. По словам Гудавичюса, должность великого маршалка, куда менее значимая, чем должности канцлера или великого гетмана, стала в руках Николая Черного «…мощнейшим орудием, позволившим ему расположить к себе и подчинить ближнее окружение правителя». Известно, что из 11 новоназначенных младшим Ягеллоном членов Рады панов шесть были приверженцами Радзивиллов. Умея во время предложить ленивому, изнеженному Сигизмунду-Августу решение докучавших тому проблем, Николай Черный приобрел огромное влияние на молодого государя. В благодарность продолжавший вести прежний беззаботный образ жизни монарх тратил много денег не только на Радзивлянку, но и на ее родню. По сведениям Рудзки, Сигизмунд-Август оплатил Николаю Рыжему счет за перестройку Виленского дворца, позже подарил Николаю Черному 400 золотых, его брату, Яну Радзивиллу — 200 золотых, а Николаю Рыжему — 300 золотых. Окружение великого князя с завистью отмечало, что Радзивиллы пользуются у него особой милостью и имеют очевидное преимущество над другими придворными в получении различных пожалований. Сам Сигизмунд-Август к тому времени уже в полной мере почувствовал разницу между исполнением супружеских династических обязанностей и настоящей любовью, которая вошла в его жизнь вместе с Радзивлянкой, но на виду еще старался сохранять вид добропорядочного мужа. Правда присутствие робкой Ельжбеты, которая, по предположениям историков, знала о романе Сигизмунда-Августа, не слишком-то докучало увлеченным своими чувствами любовникам.

После переезда младшего Ягеллона в Литву в непривычной для себя роли проигравшей стороны оказалась королева Бона. Воспитав сына в полном подчинении себе и нейтрализовав влияние Ельжбеты, итальянка рассчитывала играть решающую роль в жизни младшей королевской четы. Пользуясь своим положением матери и свекрови, она даже провернула выгодную для себя сделку, уступив невестке собственные польские владения, полученные от короля Сигизмунда. Взамен с согласия мужа и польского сейма Бона получила более доходные земли в Мазовии, включая Варшаву и ряд других городов. Но в отношениях «старой» королевы с сыном. Все оказалось не так просто. Удалившийся от матери младше Ягеллон не проявлял прежней покорности и игнорировал как возмущение Боны рядом его поступков, так и ее советы по политическим вопросам. Обиженная мать, не проявляя необходимой гибкости, настаивала на своих пожеланиях, но добилась только демонстрации враждебных эмоций со стороны уставшего от ее опеки молодого монарха. Отношения Боны с Сигизмундом Августом начали портиться, и она надеялась вернуть расположение сына при очной встрече.

Случай представился в мае 1545 г., когда Сигизмунд-Август приехал в Краков принять от представителя его тестя Фердинанда Габсбурга приданое своей жены. В эту поездку младший Ягеллон отправился один, поскольку королева Ельжбета болела. Рудзки пишет, что давно не видевший сына старый король плакал при встрече от радости, а Бона приветствовала Сигизмунда-Августа с каменным лицом. Более того, она позволила себе высказаться при посторонних о сыне настолько критически, что кто-то неосведомленный о порядках в королевской семье, заявил: «Не любит она его». За время пребывания младшего Ягеллона в Кракове между ним и Боной состоялся долгий разговор, но улучшений в их взаимоотношениях не наступило. Показательно, что в тот период по просьбе Сигизмунда-Августа коронный гетман Я. Тарновский обратился с тайной просьбой к королю Фердинанду перехватить деньги, отправленные Боной в Италию.

Во второй половине июня 1545 г. из Литвы поступило неожиданное известие о смерти королевы Ельжбеты. Сигизмунд-Август спешно выехал в Вильно и 24 августа тело молодой королевы, не оставившей сколько-нибудь заметного следа ни в судьбе мужа, ни в истории Польши и Литвы предали земле «…у святого Станислава, у каплицы велебного Казимера». После похорон жены, вопреки официальному трауру, Сигизмунд-Август стал выходить на люди вместе с Барбарой Радзивилл и приказал соединить мостом и крытой галереей великокняжеский замок с садом дворца своей любовницы. Скандальное поведение великого князя получило такую известность, что даже попало в летописи и хроники. Так, летопись Рачинского сообщает, что Сигизмунд-Август, «…не могучы здеръжати прырожоное хтивости своей ку б?лым головам (женщинам — A. P.), почал миловати панию Барбару Радивиловну… И король почал до нее ходити ночъю, куды собе хожэнье был учынил с полацу аж до дому ее, и там в нее бывал часто. И было то слышать по всей земли Польской и Литовской». Позднее мать Барбары подверглась резким нападкам, за то, что сознательно облегчала встречи дочери с великим князем.

Несомненно, о любовных похождениях сына знали и его родители. Но считая Радзивлянку одним из множества любовных увлечений сына, Бона совершенно не рассматривала ее в качестве препятствия для нового династического брака Сигизмунда-Августа. Семейных связей с ненавистными итальянке Габсбургами более не существовало, и она планировала свадьбу сына с единственной дочерью прусского герцога Альбрехта Анной-Софией. После смерти Альбрехта такой брак младшего Ягеллона позволял окончательно присоединить к Короне земли автономной Пруссии. Судя по всему, то, как относится к новому браку сам Сигизмунд-Август и кого он видит в роли своей будущей жены, Бону интересовало мало, что и стало очередной ошибкой «старой» королевы.