X

X

Очередным яблоком раздора стало любимое детище Вильгельма — флот. Он никак не проявил себя в начале войны, хотя в принципе мог воспрепятствовать переброске британского экспедиционного корпуса через Ла-Манш. О причинах этого упущения мнения расходятся. Некоторые возлагают вину на самого Вильгельма — это все последствия его англофильства. Сам Вильгельм обвинял во всем Тирпица. Забыв, что когда-то сам рассматривал кандидатуру гросс-адмирала на пост канцлера вместо Бетман-Гольвега, он теперь обрушивал на него всяческую хулу: и корабли-то он строил не те, что нужно, от них в войне никакой пользы… Тирпиц отвечал той же монетой: кайзер не разрешил вывести флот в море — испугался, как бы чего не случилось. Вильгельм в начале войны действительно выражал озабоченность по поводу выставленных англичанами минных заграждений, но сомнительно, чтобы это можно было трактовать как прямой запрет на операцию в Ла-Манше. Бюлов, который, впрочем, также не может считаться бесстрастным судьей, излагает свою точку зрения: «Его Величество знал каждый корабль. На каждом у него была своя каюта со своим личным гальюном — о чем позаботился его верный камердинер Шульц. На стене каждой — портреты его родных и близких. Сама мысль, что придется пожертвовать какой-нибудь из этих его игрушек, была для него невыносима. В результате все они оказались в Скапа-Флоу».

За всю войну произошло лишь одно крупное сражение между линейными флотами обеих сторон — Ютландское, или, как его называют в Германии, Скагерракское. Оно шло два дня — 31 мая и 1 июня 1916 года, и хотя потери английской стороны (если считать по общему водоизмещению потопленных судов) были больше, современные исследователи считают, что немецкий флот потерпел «явное поражение». Вильгельм поначалу объявил исход сражения «победоносным», позднее — «неясным», но с британской точки зрения результат был однозначен: германский линейный флот более ни разу не осмелился покинуть свои стоянки, и огромные линкоры, предмет гордости Вильгельма и Тирпица, так и остались ржаветь у причалов, среди членов экипажей росли мятежные настроения. После войны сэр Джон Фишер отдал дань признания заслугам Тирпица: «Выше голову, парень! Ты единственный немецкий моряк, который понимает, что такое война! Все очень просто: убей, пока тебя не убили. Я не виню тебя за все эти дела с подводными лодками. Я бы сделал то же самое на твоем месте, только наши идиоты в Англии не верили, когда я их предупреждал».

Накануне Ютландского сражения Вильгельм был у Гинденбурга в Ковно. 4 июня он специально прибыл в Вильгельмсхафен, чтобы встретить своих героев. Он поблагодарил военных моряков за «великую победу», одержанную над англичанами. Германский флот, который, по его словам, на протяжении десятков лет служил «делу мира», померился силами с «владычицей морей, которая за столетие со времени битвы при Трафальгаре распростерла длань тирании над всем миром… И что же? Английский флот был бит! Первого удара хватило, чтобы рассеять нимб мирового владычества Альбиона».

Началась битва под Верденом. В авангарде спланированного Фалькенгайном немецкого наступления шла армия кронпринца. Он полностью разделял точку зрения командования: Францию надо обескровить и вынудить к капитуляции. На прорыв было брошено все, чем располагала немецкая армия, — результат оказался нулевой. К середине 1916 года всем стало ясно, что налицо провал операции. Оппозиционные настроения принца в этих условиях стали прямой угрозой для кайзера. Были приняты экстренные меры. Прежний начальник его штаба Шмидт-Кнобельсдорф уступил место графу Фридриху фон Шуленбургу; этот «отличный солдат» имел еще и то преимущество, что был менее подвержен воздействию политического экстремизма. По крайней мере так это считалось. Сильным ударом по Вилли Маленькому было германо-австрийское решение создать «буферное» польское государство (впервые такая мысль посетила Вильгельма еще в 1889 году). Правда, инициатором этого проекта в условиях войны был Людендорф, который надеялся таким образом склонить на свою сторону поляков (использование их в качестве добровольцев было важным элементом так называемой «программы Гинденбурга»), Всем было ясно, что осуществление плана означало потерю всех шансов на сепаратный мир с Россией. Принц Вильгельм, услышав эту новость, «испытал приступ бессильной ярости». Новое Королевство Польское было образовано 5 ноября 1916 года.

Политическая ситуация внутри страны требовала к себе усиленного внимания. «Гражданский мир» трещал по швам. В Первомай 1916 года левый социал-демократ Карл Либкнехт на митинге в Берлине бросил клич: «Долой войну! Долой правительство!» Он был арестован и получил четыре года крепости. Однако строгая рука закона была не в состоянии предотвратить волну политических забастовок. Февральская революция 1917 года в России лишила германское командование главного довода, которым удавалось обеспечить поддержку войне со стороны немецких социалистов, — необходимость противостоять царю-реакционеру. В апреле Бетман-Гольвег выступил с пасхальным посланием, где обещал после окончания войны реформу избирательной системы. Им владел страх перед революцией. Он балансировал на натянутом канате, одновременно пытаясь доказать левым, что войну надо продолжать ради окончательного устранения «русского деспотизма», и убедить правых, что победа будет означать конец британской гегемонии в мире. Убедить Вильгельма было проще: во время прогулки в хомбургском парке канцлер объяснил монарху, что после войны вернувшийся с фронта солдат с Железным крестом I степени не должен иметь меньше прав, чем увильнувший от армии местный богатей. Тот вроде бы не нашелся что возразить.

Помимо проблем с левой оппозицией и крахом «гражданского мира», на Вильгельма обрушились и силы правого лагеря — пангерманцы. Под их давлением он вынужден был 5 июля отправить в отставку Трейтлера. С другой стороны, Вильгельм был готов принять мирную резолюцию рейхстага в качестве основы для переговоров. 31 октября он обратился к Бетман-Гольвегу с просьбой прислать ему текст резолюции и подготовить проект для оформления ее в качестве официального правительственного документа. Правые вновь перечеркнули связанные с этой инициативой надежды на заключение мира. По мнению Рицлера, страна превратилась в «настоящий сумасшедший дом. Повсюду самые дикие слухи. Кайзер в меланхолии, слишком слаб, на грани отречения. Демонстрации в Мюнхене с возмутительными речами. Почва для взятия верховной власти королем Баварии. Для Виттельсбахов главное — не упустить момент». Акцент на событиях в Мюнхене и возможной миссии Виттельсбахов объясняется, видимо, тем обстоятельством, что Рицлер сам был баварцем.

В конце июня — новый кризис, на этот раз в военных верхах. Пресса ведет против Фалькенгайна систематическую кампанию, хотя на посту начальника Генштаба он зарекомендовал себя вполне неплохо, во всяком случае — в том, что касается планирования военных действий на Восточном фронте. На Западном фронте дело обстояло хуже: там его считали ответственным за верденское фиаско. Активнее всех против него выступает Бетман-Гольвег, на сей раз в коалиции с Людендорфом. Канцлера раздражали попытки Фалькенгайна поиграть в политика, и он поддержал идею замены его на Гинденбурга, в лице которого видел спасителя монархии. Против Фалькенгайна была сильно настроена и супруга кайзера Дона. Поначалу Вильгельм согласился лишь несколько расширить полномочия Гинденбурга. Ирония истории — первым, кто предложил Гинденбурга на смену Фалькенгайну, был Валентини. Оба адвоката амбициозного генерала стали первыми его жертвами.

Противоречия в верховном командовании отражали противоборство двух стратегических концепций. Гинденбург и Людендорф были «восточниками» и считали, что прежде всего необходимо одержать победу на Восточном фронте, а затем всеми силами обрушиться на Францию. Фалькенгайн придерживался диаметрально противоположного подхода. Вильгельм поначалу и слышать не хотел о перестановках в верховном командовании. Он симпатизировал Фалькенгайну, чего нельзя сказать о его отношении к Гинденбургу. Еще меньше ему нравился мрачновато-колючий Людендорф. В сентябре, однако, вступление в войну Румынии на стороне Антанты выбило все козыри из рук кайзера. Фалькенгайну пришлось уйти — Вильгельм по этому поводу даже прослезился, и вся полнота власти над армией перешла к Гинденбургу (он не захотел формально принять титул начальника Генштаба, именуя себя «генерал-квартирмейстером») и его помощнику Людендорфу. Они тотчас начали вести совместную борьбу против действующего канцлера. Новые руководители вооруженных сил не пожелали заниматься лишь военными вопросами и сразу обозначили свои политические пристрастия, «с презрением» отвергнув мирную резолюцию рейхстага.

Для Вильгельма возвышение Гинденбурга и Людендорфа означало поражение. По существу, это был шаг к отречению от престола, «полуотречение», если так можно выразиться. Отныне роль кайзера в войне стала чисто формальной. В ноябре 1916 года кронпринц отправил родителю дерзкое послание, в котором требовал, чтобы тот избавился от «трусливых ничтожеств» в своем окружении. Подразумевались Валентини и Бетман. Вилли Маленький лицемерно заявлял, что его больше всего беспокоит то, что эта «клика» бросает тень на монарха и лишает его популярности.

Вильгельм не сдавался. Он не ответил сыну, у кайзера создалось впечатление, что авторы послания — Гинденбург и Людендорф. В декабре они уже от своего лица обратились к кайзеру с предложением убрать Валентини. Письмо попало как раз к последнему, который, будучи шефом гражданского кабинета кайзера, имел право читать всю направляемую ему официальную корреспонденцию. Валентини сообщил о его содержании Бетман-Гольвегу, не показав письмо кайзеру. Парочка генералов пришла в неистовство — Валентини стал для них чем-то вроде красной тряпки для быка. Кронпринцу пришлось на время прикусить язычок: ему дали понять, что если он не перестанет докучать отцу своей писаниной, то может лишиться права наследования.

Гнев Вильгельма вновь обрушился на американцев: почему они поддерживают Антанту? Его дантист (вспомним, это был американец по фамилии Дэвис) приводит страстный монолог своего пациента-кайзера, относящийся к осени 1916 года:

«Почему твоя страна так несправедлива к Германии? Почему вы упорно вкачиваете оружие и деньги союзникам? Почему твой президент не ведет себе в отношении воюющих стран Европы так, как ведет себя в отношении Мексики: он ввел эмбарго на поставки туда вооружения, а нам не дает между собой самим разобраться?»

Впрочем, если верить Дэвису, сам кайзер и ответил на свои вопросы. Трижды воскликнув: «Доллары, доллары, доллары!» и рубанув здоровой правой рукой по безжизненной левой.

Сбывался кошмар Бетман-Гольвега: возможное начало неограниченной подводной войны со стороны Германии спровоцировало бы вступление в войну США. 12 декабря 1916 года Германия объявила о своей «готовности обсудить условия мира». Желающих откликнуться не объявилось. Верховное командование армии (сокращенно — OXJI; к этому времени вошла в обращение эта аббревиатура) требовало возобновления полномасштабной подводной войны. Вильгельм и Бетман чувствовали, что они бессильны противостоять этому давлению. 9 января Вильгельм согласился удовлетворить пожелание военных, отложив, впрочем, его реализацию до 1 февраля. Бетмана не было в замке Плесс, где кайзер принял это решение. Узнав об этом, канцлер пришел в отчаяние и намеревался подать прошение об отставке, но передумал: в конце концов, идея подводной войны чрезвычайно популярна в стране, и чем черт не шутит, вдруг произойдет чудо? В этом смысле понятна запись в дневнике Рицлера от 31 января: «Вильгельм Великий или Вильгельм Последний?» Адмирал Хольцендорф повторил старый довод о том, что Британия умрет голодной смертью, и добавил, что, даже если Америка присоединится к Антанте, ее транспорты с войсками никогда не доберутся до берегов Франции — они все окажутся на дне Атлантики. И если в конечном счете доберутся, то будет уже поздно — война к тому времени окончится. Все, что для этого требуется, заявлял Хольцендорф, — это сотня субмарин.

Все произошло именно так, как и предсказывал Бетман-Гольвег. 6 апреля 1917 года США объявили Германии войну. Аналитические способности канцлера никак не устраивали Гинденбурга и Людендорфа. Они ясно дали понять, что желают отставки Бетмана, которому, на их взгляд, не хватает решительности. Генералы потребовали от Валентини сообщить кайзеру, что не намерены далее иметь никаких дел с канцлером. Вильгельм начал поддаваться натиску правых. 7 апреля он отступил от своей прежней позиции в пользу реформы прусской избирательной системы — она не пользовалась симпатией его военачальников. Рицлер отмечает парадоксальный момент — Вильгельм потерял поддержку тех, кто, казалось бы, должен был его поддерживать прелое всего: «Кайзер страшно непопулярен среди высших классов, как консерваторов, так и либералов. Больше всего за него выступают рабочие, включая социал-демократов».

Исчерпав возможности письменного общения, Гинденбург и Людендорф решили воздействовать на канцлера путем личного контакта. После 22 апреля (точная дата неясна) они появились в новой ставке Вильгельма в Крейцнахе. Эти «только солдаты» сняли с себя маски и выдвинули чисто политические требования. С собой они прихватили вырезку из газеты «Форвертс»: в статье содержался призыв к заключению мира. Их тезис был ясен: Бетман не может удержать под контролем социал-демократов и пацифистов. Вильгельм отбивался, как мог, защищая канцлера и возмущаясь вмешательством генералов в политику. От него оба военачальника отправились к Фридриху Берг-Маркинену, который, по их мнению, должен был стать подходящей заменой Валентини (забегая вперед, отметим, что так оно и случилось). В мае в кампанию против канцлера вновь включился кронпринц. Вильгельм в ответ привел на первый взгляд сильный аргумент: уход Бетмана приведет к всеобщей забастовке. Лозунг «победного мира», «мира по Гинденбургу», которым правые надеялись заблокировать требования реформ и демократизации страны, на деле будет означать полный крах «гражданского мира», доказывал Вильгельм.

Кайзер вел буквально отчаянную борьбу за то, чтобы сохранить Бетман-Гольвега на посту канцлера. Однако против него создалась мощная коалиция: к требованиям кронпринца, Гинденбурга, Людендорфа присоединилось большинство членов рейхстага. Только после того, как рейхстаг категорически отказался иметь с ним дело, а генералы, которые прославились своими победами под Танненбергом и у Мазурских озер, пригрозили отставкой, кайзер прекратил сопротивление. Рицлер дал ситуации оценку далеко не оптимистическую: «Было бы невероятно, если бы эта Германия уцелела — с ее фантастическим императором, с невежеством его двора, с психозом, который охватил ее интеллектуалов, с той слепотой, которая поразила ее генералов…» Вильгельм явно терял контроль над ситуацией. 13 мая, на следующий день после отставки Бетман-Гольвега, он неожиданно заявил: «Я пошлю роту в Берлин, на рейхстаг. Они там все прогнили, слепцы и нищие духом, Богом проклятые».