IV

IV

Кайзера донимали и проблемы внутренней политики. Он стремился стать символом единства страны, но не получалось. 31 августа 1908 года он выступил с речью в Мюнстере — городе с преимущественно католическим населением. «Так же, как я не вижу различий между новыми и старыми частями моей страны, я не провожу различия и между теми моими подданными, кои принадлежат к католической церкви, и теми, кто принадлежит к протестантской. И те и другие стоят на почве христианства, и тех и других объединяет стремление быть лояльными гражданами и законопослушными подданными», — говорил он, в частности.

Несовпадение настроений немецкой общественности со взглядами кайзера обнаружил эпизод с интервью Вильгельма английской газете «Дейли телеграф». Самой публикации предшествовала довольно длительная и сложная история. Вильгельм во время своего последнего визита в Великобританию и в ходе проходивших в Эльзасе маневров имел продолжительные беседы с полковником Стюартом-Уортли. Последний решил написать статью, которая продемонстрировала бы британской публике, что германский кайзер преследует вполне благородные цели, и развеяла бы, как он написал, обращаясь лично к Вильгельму, «глупые представления о тех чувствах, которые Ваше Величество питает в отношении нашей страны». Профессиональный военный, пером он владел и обратился к Гарольду Спендеру с просьбой оказать ему содействие. 23 сентября текст статьи был готов, перепечатан на бланке газеты (на этом настоял владелец «Дейли телеграф» лорд Бэрнхэм, хороший приятель полковника) и послан Вильгельму в Роминтен для согласования. Тот подтвердил подлинность своих высказываний, приведенных в статье, и передал текст Мартину Рюкер-Енишу с указанием послать его Бюлову (который, как мы помним, приходился Енишу кузеном), но ни в коем случае не в МИД.

Канцлер был на отдыхе в Нордернае. Он не любил заниматься делами во время отпуска — предпочитал прогуливаться по скалистому побережью в компании пуделя по кличке Морхен. Видимо, он просто перелистал присланные ему странички и вопреки инструкции кайзера отослал их на Вильгельмштрассе, сэкономив таким образом «время и силы». Речь шла не о разборе документа по существу, а о чисто технической экспертизе. Два рядовых дипломата — Клемет и Штемрих — экспертизу провели, порекомендовали внести несколько незначительных изменений и отослали статью Бюлову. Одна из рекомендованных поправок сводилась к тому, чтобы смягчить тезис о непопулярности англичан в Германии: в новом варианте проводилась мысль, что антианглийские настроения не носят повсеместного характера, а распространены «в средних слоях и среди рабочих». Рассказ Вильгельма о том, что во время англо-бурской войны едва не образовалась коалиция европейских держав, направленная против Великобритании, и от удара через Ла-Манш страну спас только «категорический отказ» Вильгельма в такой коалиции участвовать, несколько утратил свою красочность — в частности, из-за того, что был вычеркнут эпизод с отказом дать аудиенцию при дворе бурским эмиссарам. Впрочем, убедительности сказанному это не прибавило.

В остальном текст не претерпел изменений, и в нем остались весьма сомнительные с точки зрения дипломатического языка обороты речи. Сохранились фраза о том, что «терпение (у Вильгельма) необъятно, но и оно иссякает», не совсем вежливое обращение к будущим читателям: «Вы, англичане, свихнулись, ведете себя как мартовские зайцы» — и другие. Осталась и своеобразная формулировка одной из задач германского военно-морского флота — оказывается, он предназначен для того, чтобы противостоять… японцам. Впервые в интервью предавалась гласности история о том, как Вильгельм послал своей бабушке ценные указания о том, как победить буров. Все завершалось на бравурной ноте: «Германия — молодая и растущая империя. Она торгует со всем миром, ее торговый оборот быстро растет, и она не позволит, чтобы кто-либо ставил препоны законным притязаниям немецких патриотов. Германия должна иметь сильный флот, чтобы защитить свои торговые и прочие интересы в самых дальних морях». Считалось, что англичанам будет полезно все это прочесть, но никто не подумал о том, как все это аукнется в Германии.

Бюлов одобрил предложенные изменения и отправил текст в Роминтен, сообщив, что он внимательно его прочел (хотя он этого так и не сделал), кое-что поправил (хотя за него это сделали другие) и теперь его вполне можно печатать. 28 октября статья появилась в очередном номере «Дейли телеграф». Разразился скандал. Окружение кайзера поспешило умыть руки. Тирпиц, читавший присланный Стюартом текст в Роминтене, заявил, что был против публикации. Ни граф Эйленбург, ни Мюллер его не видели, так что к ним претензий быть не могло, но они утверждали, что были бы против, если бы читали его раньше. Бюлов решительно отрицал, что ознакомился с документом, — он не смог разобрать почерк (отпечатанного на машинке текста!). Тогда он выдвинул другую версию: «Я доверился моим подчиненным и потому лично не проверил предназначенную для „Дейли телеграф“ рукопись». Конечно, если бы он прочитал, то, конечно, не советовал бы ее печатать. В то же время в разговоре с Бодо фон дер Кнезебеком, одним из действующих лиц недавнего скандала с Эйленбургом, канцлер облачился в тогу античного героя: «Моей первой и единственной мыслью было выручить Его Величество кайзера, вывести его из-под огня».

30 октября Бюлов доложил кайзеру о последствиях скандального интервью. Реакцию британской прессы он характеризовал как «скептическую, ворчливо-критическую». Лорд Робертс и министр иностранных дел Эдвард Грей отказались потребовать разъяснений от русских и итальянцев (по-видимому, в связи с откровениями Вильгельма насчет «антианглийской коалиции» в период войны с бурами). Японцы не слишком довольны. В стране эффект еще хуже. «Интервью нанесло серьезный ущерб престижу власти». Многие немцы были потрясены, узнав, что их правитель упустил верный шанс разделаться с англичанами, когда против них была вся Европа. Один депутат из правых, Либерман фон Зонненберг, обвинил Вильгельма в «антинемецкой деятельности» — так закончил Бюлов свой доклад.

Баллин послал Вильгельму предупреждение — кайзеру лучше пока воздержаться от посещения Гамбурга, там его авторитет упал до нулевой отметки. Хильдегард фон Шпитцемберг буквально пригвоздила Вильгельма к позорному столбу: «Кайзер подрывает наши политические позиции и делает нас посмешищем в глазах всего мира, а его сынок прославился тем, что запатентовал новый вид запонок. Поневоле схватишься за голову: уж не в сумасшедшем ли доме все это происходит?»

Вильгельм никак не мог понять, в чем дело. 4 ноября один из его собеседников отметил в дневнике, что кайзер по-прежнему доволен собой и «даже не подозревает о жутком ущербе, который он причинил… Безнадежен!». 5 ноября Бюлов в разговоре со своим будущим преемником Бетман-Гольвегом оправдывался: «Я знал об этих высказываниях Его Величества не больше, чем до этого знал о его письме лорду Твидмауту, о его возражениях по поводу кандидатуры американского посла Хилла[13], о его послании из Свинемюнде баварскому принцу-регенту, о телеграмме принцу Липпе, не говоря уже о содержании его многочисленных речей — от „гуннской“ летом 1900 года до той, где он обрушился на „пессимистов“ после военных маневров 1906 года». Только когда Бетман сам стал канцлером, он понял, что Бюлов никогда не говорил ему правду, во всяком случае — всю правду.

Постепенно до Вильгельма стало доходить, к каким последствиям привело его интервью. Еще 6-го числа он пишет своему министру нечто, отражающее полную безмятежность духа. На следующей день появилась статья Гардена, которую можно было сравнить с залпом батареи шестнадцатидюймовых орудий. Журналист задал риторический вопрос: «Не пора ли королю и кайзеру подумать об отречении от престола?» В тот же день Гольштейн отправил послание Бюлову с предложением обдумать вопрос об ограничении полномочий кайзера. Показателен ответ канцлера отставному чиновнику: «Я уже действую в этом направлении. Попытаюсь сделать так, чтобы в событиях, приведших к нынешней ситуации, была достигнута полная ясность, и чтобы все это стало предупреждением на будущее — так дальше продолжаться не может».

Пресса и рейхстаг требовали крови. Кайзера клеймили как англофила — как он может править в стране, которая настроена против англичан? Вообще говоря, такая бурная реакция в ретроспективе представляется несколько странной. Высказывания Вильгельма на страницах «Дейли телеграф» были ничуть не хуже его прошлых речей. 8 ноября настала очередь либерального журналиста Фридриха Наумана беспомощно воздевать руки. В американском журнале «Сенчури» появилось очередное интервью кайзера — репортеру Уильяму Хейлу (Вильгельм, между прочим, принял его за священнослужителя). В ней говорилось, как сильно кайзер ненавидит Англию, и о том, что американцы и немцы вместе должны стать душеприказчиками Британской империи — после того, как она испустит дух под ударами со стороны индусов и китайцев.

Гольштейн источал желчь сильнее, чем обычно: «С таким положением надо заканчивать». Зашевелились принцы: если политики продолжат бездействовать, они лично призовут кайзера к порядку. В конце концов, 11 ноября Бюлов выступил в рейхстаге с ответом критикам. Он отметил нежелательные последствия, которые интервью вызвало в Германии — помимо желания автора, естественно, — и далее выразил свое «твердое убеждение, что Его Величество будет в будущем соблюдать сдержанность, в том числе в своих частных беседах, что представляется абсолютно необходимым с точки зрения интересов политического единства и авторитета короны. Если этого не произойдет, то ни я, ни любой из моих преемников не сможем нести возложенный на нас груз ответственности». В этот день Вильгельм вручал орден Черного орла графу Цеппелину, отметив, что появление первого дирижабля представляет собой «одно из величайших достижений в развитии человеческой культуры». Все заметили, что кайзер был рассеян, часто терял нить речи. Многим показалось, что он был недоволен тем, что не его, а награжденного газеты назвали «самым великим немцем двадцатого столетия».

О речи Бюлова в рейхстаге Вильгельм узнал на следующий день, будучи в Донауэшингене. Он расплакался и сквозь слезы назвал случившееся заочным смертным приговором в отношении абсолютно невинной жертвы. Он никогда не простил Бюлову его роли в истории с интервью «Дейли телеграф». Известно высказывание Шейдемана (социал-демократа и члена правительства Макса Баденского): Вильгельм «ненавидит Бюлова, как дьявол святую воду». Сам кайзер говорил графу Фридриху Фитцхуну, что канцлер «предал его в период ноябрьского кризиса. Мы до этого все делали вместе, и он никак не должен был говорить в рейхстаге, что считает мое поведение противоречащим конституции». Вильгельм считал: все было подстроено для того, чтобы разрушить его уверенность в себе и сделать Бюлова фактическим властелином страны или, как он выразился, «мажордомом» при беспомощном монархе. В этом он, пожалуй, заблуждался. Бюлов не проявил макиавеллизма — он просто пытался скрыть свое разгильдяйство.

Вильгельм вовсе не собирался из-за всяких политических неприятностей портить себе охотничий сезон. Он отправился в Экардзау, где вместе с Францем Иосифом пострелял оленей, некоторое время в качестве гостя императора провел в Шенбрунне, затем вернулся в имение Макса Фюрстенберга. Вел он себя несколько странно, о чем довольно пишет в своих мемуарах бывшая там австрийская принцесса Нора Фуггер. Ее брату кайзер вдруг ни с того ни с сего заявил, что ему нужно принять ванну. Сама принцесса отметила некую, мягко говоря, оригинальность одеяния, в котором он щеголял в Донауэшингене: «Охотничий костюм кайзера, который он сам себе придумал, являл собой необычное зрелище — кавалерийская шинель с тяжелыми золотыми аксельбантами на груди, как у генерал-адъютанта, на шее — крест, комбинация орденов Святого Иоанна и Рыцарей Тевтонского ордена, — тоже его собственное изобретение. Орден был изготовлен в единственном экземпляре — только для кайзера. На ногах у него были сапоги выше колен, из ярко-желтой кожи, с золотыми шпорами».

В Донауэшинген, как мы помним, Вильгельм приезжал охотиться на лис. Неизвестно, каким образом Фюрстенбергу удавалось собрать в своих угодьях такое их количество, чтобы удовлетворить охотничью страсть высокого гостя, — возможно, разводил или закупал. Во всяком случае, дело это было нелегкое, учитывая, с каким размахом действовал кайзер в истреблении несчастных животных: в тот год он застрелил 84 лисы из 134, «заготовленных» хозяином.

Вечерний наряд кайзера был не менее оригинален, чем охотничий: «Зеленый сюртук — под традиционный цвет Фюрстенбергов, черные бриджи до колен, длинные чулки, туфли с низким вырезом; под коленом — британский орден Подвязки, через плечо — лента ордена Черного орла, на шее — испанский орден Золотого руна; пуговицы на рубашке — в бриллиантах, так же, как и запонки; на пальцах — множество красивых перстней».

На Нору Фуггер, которой принадлежит это описание, большое впечатление произвело красноречие кайзера: «Он по любому предмету был готов прочесть целую лекцию». Его дискурс на тему о беспроволочном телеграфе, по ее мнению, мог сделать честь университетскому профессору. Принцессу поразило, как он, беседуя, ловко орудовал своим столовым прибором — комбинацией ножа и вилки. После завтрака, вспоминает она, он закурил свою обычную сигару и заговорил о поляках: «Насколько помнится, он был о них не очень высокого мнения». Дама несколько ревниво отнеслась к тому, что Вильгельм проявил особое внимание к графине Зальм, которая даже удостоилась аудиенции с ним тет-а-тет, но успокоилась, когда узнала, что кайзер лишь прочел той лекцию о протестанстве.

14 ноября произошел неприятный инцидент, окончательно расстроивший нервную систему Вильгельма. Граф Хюльзен-Хезелер решил отвлечь кайзера от горьких дум способом, который неоднократно и с неизменным успехом применял раньше, — он появился на импровизированной сцене переодетый женщиной (в светлом бальном платье принцессы), в шляпе с перьями и веером в руках. Исполнив шуточный танец, граф послал публике несколько воздушных поцелуев и исчез за кулисами под гром аплодисментов. Вдруг раздался грохот — артист-любитель упал замертво. Присутствовавший доктор зафиксировал смерть от разрыва сердца. Ужасное впечатление еще более усилилось тем, что музыканты продолжали играть как ни в чем не бывало. У Вильгельма случилась истерика, сменившаяся глубокой депрессией, которая длилась несколько недель.

В Потсдам он вернулся 16 ноября. На следующий день он встретился с Бюловом и после колебаний согласился с предложенными канцлером условиями и подписал соответствующее обязательство — не создавать проблем стране своими высказываниями. Он чувствовал себя глубоко униженным. 21 ноября состоялись похороны Хюльзена. Вильгельм производил впечатление человека, у которого в жизни рухнуло все. Берлинские улицы встретили его мрачным молчанием. В речи, произнесенной в здании ратуши, он говорил о «тучах, которые наверняка рассеются и никогда не бросят тень на отношения между мною и моим народом». Текст был написан Бюловом, который подавал кайзеру листок за листком — чтобы тот, не дай Бог, не запутался и не наговорил лишнего.

22-го состояние нервов у кайзера настолько ухудшилось, что исполнение его функций временно взял на себя принц Вильгельм. Какое-то время кайзер думал об отречении, но принцы как будто забыли о том, что недавно протестовали против отцовских эскапад, и Вильгельм решил, что все в порядке. Часто можно слышать утверждение, что эпизод с интервью «Дейли телеграф» обозначил конец фазы личной власти Вильгельма, когда он был преисполнен решимости сам играть роль своего Бисмарка. Не совсем так — до 1914 года было немало случаев, когда он предпринимал ту или иную акцию исключительно по собственной инициативе и под свою собственную ответственность. Однако несомненно, что после 1908 года влияние его советников и военного окружения в вопросах политики усилилось, тогда как «голос кайзера становился все тише и тише».

Кронпринц почувствовал сладкий аромат власти. По утверждению Бюлова, Вилли Маленький задал ему вопрос: способен ли его отец править страной или ему лучше уйти, по крайней мере на время? Ситуация, довольно часто повторяющаяся в истории династии Гогенцоллернов. Бюлову она напомнила сцену из «шекспировского „Генриха V“, где сын примеряет корону отца». Согласно воспоминаниям Бюлова, он заверил кронпринца, что ему не стоит волноваться, и Вилли удалился с «несколько разочарованным выражением лица». Канцлер тотчас распорядился не приносить принцу для ознакомления особо секретные документы. Возможно, Бюлов выдумал всю эту историю, чтобы скомпрометировать кронпринца, который, как он считал, приложил руку к решению об отставке канцлера. Во всяком случае, название пьесы Шекспира он переврал: упомянутая сцена — из «Генриха IV». Впрочем, другие источники также упоминают о фронде Вильгельма Маленького. Если он и действительно способствовал опале канцлера, то вскоре пожалел: от Бетман-Гольвега кронпринцу досталось еще больше.