I

I

Отношения с родителями становились все хуже. Викки, опасаясь примирения отца с сыном, делала все, чтобы они встречались как можно реже. У Фрица были свои причины быть недовольным первенцем. Он не одобрял ни поведение Вильгельма, ни его политические взгляды. Кроме того, Фрица сильно задевало то, что у простых немцев Вильгельм пользовался большей популярностью, чем он сам. Весной 1885 года Гольштейн отмечал: «Мне доносят, что в народе последнее время можно услышать такие высказывания: „Из кронпринца хорошего правителя не выйдет, мы хотим принца Вильгельма, он будет вторым Фридрихом Великим“».

Вильгельм не упускал случая продемонстрировать любимому деду строевую выучку своего батальона. В сентябре 1885 года на осенних маневрах он получил такую возможность и вскоре ему присвоили звание полковника гвардейского гусарского полка. Репутация строгого ревнителя нравственных устоев обязывала, и наш герой принялся за упорядочение свободного времени унтер-офицеров: чтобы отвратить их от посещения пивных, он распорядился доставить в казармы книги высокоморального содержания и шахматы.

Потом наступил черед офицеров. По примеру своего пращура, «короля-солдата» Фридриха Вильгельма I, и с одобрения бывшего своего учителя-кальвиниста Хинцпетера принц начал кампанию против азартных игр — занятия, весьма распространенного в офицерской среде. Он решил искоренить это зло раз и навсегда, невзирая на явную непопулярность соответствующих мер. «Главным источником зла», по его мнению, был аристократический «Юнион-клуб»: именно там «множество многообещающих офицеров проигрывали все — вплоть до мундиров, теряли семьи и даже свои молодые жизни». Офицерам своего батальона Вильгельм категорически запретил посещать этот «вертеп».

Вальдерзее в своем дневнике одобрил решительный образ действий молодого принца. Публично генерал не проронил ни слова. Причина ясна: в руководстве клуба состояли настолько влиятельные персоны, что генерал-квартирмейстеру, второму лицу в Генштабе, не стоило с ними связываться. Главный патрон клуба, силезский магнат герцог фон Ратибор, попытался лично уговорить Вильгельма отменить свой приказ. Тщетно. Тогда Ратибор обратился к самому императору — это был ловкий ход: кайзер был своего рода ангелом-хранителем заведения, а теперь и формально принял на себя роль его патрона. Последовали ряд суровых внушений внуку и просьба снять запрет. Как вспоминает сам Вильгельм, «на какое-то время усилия (герцога) оказались небезуспешными — и это стало одним из самых болезненных эпизодов моей жизни». Реванш был взят позднее: став кайзером, Вильгельм распространил запрет посещать клуб на весь офицерский корпус прусской армии.

По мере того как Вильгельм расширял круг своих знакомых в высших эшелонах армейского командования, он оказывался под все более сильным влиянием крайне правых идей. Лидером правых был все тот же Вальдерзее. Он почти не скрывал своих истинных чувств по поводу родителей Вильгельма, с особой яростью обрушиваясь на Викки и на ее манеру вертеть своим супругом как марионеткой: «Она превратила простого, храброго и прямодушного прусского солдата в слабака, который не доверяет сам себе, потерял честь и совесть, а заодно и способность мыслить, как приличествует пруссаку».

Вальдерзее выражал сочувствие моральным мукам Вильгельма:

«Беда в том, что он вполне осознает тот факт, что его мать так и не стала прусской принцессой, а осталась англичанкой. Он знает, что она сознательно преследует интересы Британии, а не Пруссии. Это возмущает до глубины души его прусское естество, и ему зачастую крайне трудно сдерживать свой пламенный темперамент».

Действительно, Вильгельм все более открыто стал выражать свой антибританский настрой. В конце 1884 года разразился суданский кризис, экспедиция генерала Гордона по деблокированию хартумского гарнизона провалилась, и принц не мог скрыть злорадного удовлетворения по поводу удара, нанесенного по престижу английской короны. Вальдерзее считал такую реакцию Вильгельма естественной, хотя и заслуживающей сожаления: «Принц стал настоящим англофобом, что представляет собой вполне естественную реакцию на попытки его матери превратить детей в маньяков-англофилов».

Несомненно, взгляды Фрица и Викки угрожали самим основам новой империи, их либерализм противоречил прусской авторитарной традиции, их преклонение перед всем английским ставило под вопрос фундаментальные установки прусской внешней политики. Викки была абсолютно неспособна играть какую-либо иную роль, кроме роли английской принцессы. Она позволяла себе слишком много — тайно отправляла на родину картины английских художников из немецких музеев, передавала английской стороне материалы, компрометирующие Бисмарка. Некоторые ее действия подпадали под понятие государственной измены. Так, 30 декабря 1884 года она писала матери, что ввиду растущих колониальных амбиций Германии имело бы смысл увеличить численность кораблей военно-морского флота Великобритании. «Урок для нашей драгоценной страны — не надо закрывать глаза на очевидное. Нам бы следовало захватить Новую Гвинею еще три года тому назад».

У Вильгельма между тем снова возникли проблемы интимного свойства. 16 января 1885 года он обратился за помощью к Вальдерзее. На этот раз речь шла о романе с некоей Элизабет Берар. Приверженца строгой христианской этики признания молодого повесы не обескуражили. «Противно это все, конечно, но молодой господин демонстрирует твердость характера, а это главное» — такова была реакция генерала. Пять дней спустя — принц и генерал обсуждали проблему — речь шла о попытке Берар продать патент на некое «самозарядное» оружие, изобретенное эрцгерцогом Карлом Сальватором, и, вероятно, о технических данных новинки. Вальдерзее, видимо, воспользовался случаем и уговорил Вильгельма принять участие в кампании «христианского социалиста» Штеккера, и 5 февраля принц открыл устроенный «городской миссией» Штеккера благотворительный базар.

Элизабет Берар, новая пассия Вильгельма, была лет на десять старше принца. Раньше она была женой графа Германа фон Веделя, будущего штатгальтера Эльзас-Лотарингии, но бросила его, пустилась во все тяжкие и к моменту встречи с Вильгельмом имела уже устоявшуюся репутацию куртизанки. Принц поселил даму в Потсдаме — в Палас-отеле, прямо напротив Городского замка. Вильгельм обычно мелочно торговался со жрицами любви по поводу размера причитающихся им гонораров, однако Берар он подарил колье с бриллиантами и поручил Вальдерзее найти для нее тысячу марок. Позже Вильгельм снял для любовницы квартиру в Шарлоттенбурге. Их роман закончился к концу года, но графиня фон Ведель еще долго и успешно шантажировала Вильгельма, угрожая опубликовать разоблачительные подробности их отношений. В конце концов, она оказалась в сумасшедшем доме, и до конца своих дней предприимчивой дамочке оставалось доить уже только немецкого налогоплательщика. Умерла она где-то после 1905 года.

Конфликт с родителями все более обострялся. 2 февраля на обеде с офицерами Первого гвардейского полка Фриц подверг сына унизительному разносу. Он во всеуслышание назвал его «незрелым юнцом, неспособным на взвешенные суждения». По мнению Вальдерзее, Фриц и Викки сознательно провоцировали публичный скандал. Генерал, как обычно, возложил всю вину на супругу кронпринца, но посчитал, что для Вильгельма лучшим выходом было бы на время удалиться в какой-нибудь отдаленный гарнизон. «Несомненно, главная вина — на родителях, но и Вильгельм ведет себя не очень разумно, допускает всякие высказывания по адресу своей матери», — отмечал он в своем дневнике. О событиях в семье своего прежнего питомца прослышал Хинцпетер. Не вполне правильно оценивая ситуацию, он сравнил Викки с наседкой, которая клохчет над своими цыплятами и боится выпустить их на волю. Это, по его мнению, естественно, но не повод для обвинений молодого человека в непослушании и прочих грехах. Продолжая свои сравнения из мира птиц, он выдал такую сентенцию: «Орел и орлица не вправе осуждать орленка за то, что тот сам решает, куда ему лететь».

История с «Юнион-клубом» принесла некоторую разрядку в отношениях между Вильгельмом и родителями. Викки и Фриц испытали явное удовлетворение из-за испортившихся отношений между их сыном и кайзером. Вальдерзее со своей стороны выразил сочувствие жертве «игорного лобби»: «Настоящий клубок зависти, ненависти и грязи… К сожалению, приходится констатировать, что в определенных кругах зреет заговор против Вильгельма; пытаются подогреть старые слухи и раскопать что-нибудь новенькое. В общем, все вертится вокруг его внебрачных похождений».

Вильгельм начинает более осторожно подходить к выбору приятелей. Он сближается с Бисмарком и его окружением. Осенью 1885 года Вильгельм и Дона — гости семьи венгерского наследника престола Рудольфа. В Будапеште они остановились в отеле «Хофбург» в Буде, осмотрели национальную выставку. Познакомились с министром Андраши: «чистокровный венгр, с черными как смоль кудрями до плеч». В Венгрии в это же время находился и «дядя Берти», который с явным неудовольствием воспринял восторженный прием, оказанный его племяннику. Граф Андраши не замедлил обратить внимание Вильгельма на эту реакцию английского наследника престола: «Он (Эдуард) много бы дал, чтобы такого не услышать! И Тройственный союз ему не по душе. Европа переживет немало неприятных моментов, когда он окажется у руля».

В феврале 1886 года Вильгельм вторично посещает Россию, на этот раз он получил приглашение поохотиться на медведей во владениях Антона Радзивилла — в окрестностях Несвижа близ Минска. Проезжая на санях утопавшие в снегу деревни, он видел мужиков, которые снимали шапки при приближении его кортежа, баб, которые протягивали ему для поцелуя полуголых младенцев, — и все это при температуре минус пять градусов, что для немецкого принца представлялось страшным морозом. Хозяин прокомментировал картину философским замечанием: «Тут у нас слабый не выдерживает, умирает. Кто выживает, тот так закален, что может вынести уже любое испытание».

На своего первого медведя Вильгельм вышел с одним револьвером и, как он утверждал в письме домой, написанном вечером того знаменательного дня, свалил его первым же выстрелом. Его жертвой стали еще один медведь и медведица. Ему сказали, что по древнему русскому обычаю тот, кто убил медведицу, должен взять на себя заботу о медвежатах. Двоих он действительно привез в Потсдам, и, по его словам, «они на протяжении многих лет развлекали моих детей и развлекались сами, отрывая пуговицы у тех, кто неосторожно к ним приближался».

Вальдерзее продолжали донимать личные проблемы принца. «Я никак не могу разобраться в нем», — признает он в дневниковой записи за 11 февраля 1886 года. Лояльность генерала подверглась суровому испытанию: неподобающие пристрастия Вильгельма стали притчей во языцех. Возможно, сплетни распускал Альбедилл, глава кайзеровского военного кабинета, и в таком случае престарелый кайзер был в курсе эскапад своего внука. Правда, по женской части у императора тоже грешки водились, поэтому он упрекал внука лишь в том, что он слишком много времени проводит на охоте и слишком мало — в своем полку и выглядит лицемером, запрещая своим офицерам заниматься таким благородным делом, как игра в карты.

В апреле отметили день рождения Вальдерзее — Вильгельм подарил ему свой бюст, но сердце генерала это не смягчило. Вальдерзее обеспокоила очередная, «абсурдная», по его мнению, идея принца — отправить в отставку нескольких престарелых генералов. Не меньшую озабоченность вызвало растущее влияние, которое приобрел на Вильгельма Герберт Бисмарк известный жизнелюб и поклонник зеленого змия. Поездки принца в Берлин к Герберту стали регулярными: в октябре они встречались не реже двух раз в неделю.

Неудивительно, что у Вильгельма снова начались проблемы со здоровьем. Головокружение, рвота, боли в ушах — все это на два месяца уложило его в постель. Им занялся ведущий отоларинголог, уроженец Риги, Эрнст фон Бергман. Он был против операции. Вальдерзее считал, что болезнь — результат неправильного питания, и очень беспокоился, не сможет ли ушная инфекция подействовать на мозг. «Какие большие надежды будут разрушены, если это случится!» — сокрушался генерал. Болезнь на короткое время сблизила мать с сыном. Она нашла, что он стал «более мягким, дружелюбным, даже более сердечным». Лечение пришлось продолжить на курорте в Бад-Рейхенхалле, куда принц отправился вместе с Филиппом Эйленбургом.