Закон и казус

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Закон и казус

Законодательство не только содержит важнейшие сведения по социально-экономической и политической истории, но и воссоздает содержание государственной идеологии, особенности самосознания и саморепрезентации власти, а также образ подданных в восприятии престола. Именно в законодательстве отчетливо выражена позиция правительства и идеальное представление монархии о развитии общества.

Одновременно основной массив исходящих от престола документов, в том числе и указов, касающихся провинциального дворянства, был рассчитан не просто на провозглашение, но и на непосредственную реализацию и потому включал те или иные механизмы воздействия на подданных, без лояльности которых невозможно результативное осуществление высочайших предписаний. В текстах указов косвенно отразились важнейшие механизмы влияния на мотивационную сферу личности современников, что было особенно важно в условиях слабости и малочисленности административного аппарата. Несмотря на веру в могущество высочайшей воли, воплощенной в указах, власть прекрасно понимала, что нельзя надеяться на автоматическое выполнение всех обнародованных законов. «Законодательные основания долженствуют управлять людьми», — сказано было в Наказе генерал-прокурору при Комиссии о составлении проекта нового Уложения{1284}.

Будничная жизнь подданных, в том числе и провинциального дворянства, регулировалась указами, учреждениями, уставами, инструкциями, наставлениями, установлениями, регламентами{1285}. Лавина обрушивающихся на население империи нормативных документов тем не менее не останавливала, а, напротив, иногда провоцировала встречный поток челобитных, прошений и апелляций. Разумеется, стоическая вера в справедливость высшей инстанции в лице монарха усиливала мощное стремление «достучаться» до престола. Екатерина была недалека от истины, когда писала, что «весь город Москва иным не упражнялся, как писанием ко мне писем о таких делах, из коих многие уже давно решены были, либо течением времени сами собою исчезли»{1286}. Этот порыв обратиться напрямую к государыне был свойственен не только жителям древней столицы, но и населению всей империи. Императрица вспоминала:

По восшествии моем на престол […] было у меня три секретаря; у каждого из них было по 300 прошений, и того 900. Я старалась, колико возможно, удовольствовать просителей, сама принимала прошения. Но сие вскоре пресеклось, понеже в один праздник, во время шествия […] к обедне, просители пресекли мне путь, став полукружием на колени с письмами. Тут приступили ко мне старшие сенаторы, говоря, что законы запрещают государю самому подавать прошения. Я согласилась на то, чтоб возобновили закон о неподаче самому государю писем{1287}.

Закон О неподавании прошений Ее Императорскому Величеству, минуя надлежащие присутственные места, и о наказаниях, определенных за преступление указа будет «возобновляться» на протяжении всего правления Екатерины{1288}. При этом наказания будут варьироваться в зависимости от чина и статуса «предерзких» челобитчиков: имеющие чин заплатят в качестве штрафа одну треть годового оклада, а крестьяне, отважившиеся обратиться к государыне, отправятся в пожизненную ссылку в Нерчинск{1289}.

Писать же в «судебные и присутственные места», особенно дворянству, никто не запрещал, и потому канцелярии и департаменты Сената были завалены бумагами с мест и «столь отягчены множественным числом оных, что превосходил[о] силы человеческие все дела решать в надлежащее время»{1290}. Разбирательства тянулись годами, а иногда и десятилетиями. Екатерина писала:

Сенат слушал апелляционные дела не экстрактами, но самое дело со всеми обстоятельствами, и чтение дела о выгоне города Мосальска занимало […] шесть недель заседания сената. Сенат, хотя посылал указы […] в губернии, но тамо так худо исполняли […], что в пословицу почти вошло говорить: «ждут третьего указа», понеже по первому и по второму не исполняли{1291}.

Императрица отчасти попыталась реорганизовать громоздкую бюрократию, «доставить каждому [делу] скорейшее решение и челобитчиков избавить от разорительной волокиты». Под «челобитчиками» или «бедными просителями» в данном случае подразумевались прежде всего провинциальные дворяне, которые «в рассуждении дальности мест и расстояния» вынуждены были месяцами оставаться в столице в изнурительном ожидании{1292}.

По распоряжению Екатерины Сенат был разделен на шесть департаментов, все детали рассматриваемого дела слушать запрещалось, а секретарям вменялось в обязанность «сочинять» к каждому заседанию краткие экстракты{1293}. Указы, регламентирующие рассмотрение поступающих с мест бумаг, дают возможность воссоздать процесс появления в ПСЗ многочисленных историй из жизни провинциального дворянства. Прошения, доклады, рапорты, материалы следствий и тому подобное принимались секретарем экспедиции, который и должен был емко изложить обстоятельства происшествия. Задача эта была не из легких, предполагала способность к обобщению, словесное мастерство[205] и кропотливую работу. Требовалось в случае необходимости запросить нужные документы в губернии, подготовить и представить дело в Сенате, а также написать краткие «мемории» лично императрице, которые каждый день должны были ложиться на ее стол{1294}. При этом нельзя было допустить появления на заседаниях «как доныне было» всех участников конфликта. Можно лишь вообразить, какого количества ссор и скандалов избежал Сенат, разрешая теперь присутствовать на чтениях только одному лицу{1295}. Принимать решение следовало «по правам и точному разуму законов». «Если же по какому делу точного закона не будет», а случалось это нередко, то генерал-прокурору надлежало все бумаги с сенаторскими мнениями представить императрице{1296}. Тогда-то и начиналось «законотворчество» в самодержавном Российском государстве.

Приблизительно таким путем жизненная ситуация какой-нибудь «Натальи Алексеевой дочери, лейб-гвардии капитана поручика Вагнера жены» и «камергерши Дарьи Матвеевой дочери Лялиной», из Новгородского уезда, превращалась в апелляцию, затем экстракт, потом меморию{1297} и, наконец, становилась законом, которому должно было следовать все население империи.

В названии и преамбуле таких казусных актов обычно содержится информация о причинах и обстоятельствах возникновения того или иного постановления. Нередко указы начинаются с изложения донесений, петиций, планов, рапортов и даже челобитных{1298}. По текстам этих документов можно уловить определенную закономерность появления в них сюжетных историй и жанровых зарисовок. Во-первых, законодательство второй половины XVIII века содержало описание из ряда вон выходящих, не предусмотренных никакими инструкциями случаев, требующих детального анализа и правовой регламентации. Во-вторых, подробно воспроизводились часто обыденные, но запутанные ситуации, решение по которым принимал Сенат. Данные указы должны были сопровождаться высочайшей резолюцией «быть по сему», и, следовательно, изложенные в них обстоятельства становились своеобразной аргументацией представленной на подпись мемории. Наконец, часть подробно пересказанных дел касалась проступков, за которые неотвратимо следовало наказание, нередко облегчаемое по распоряжению императрицы. Данные истории носили назидательный характер и были призваны продемонстрировать как незавидную судьбу нарушающих закон, так и «монаршее милосердие».

Запечатленная в указах пульсирующая повседневность обнажает проблемы, которые особенно волновали подданных, населяющих громадную империю, в том числе и представителей верхушки общества. Русский дворянин второй половины XVIII столетия, и прежде всего провинциальный дворянин, принадлежал одновременно к служилому сословию, которым дворянство оставалось и после Манифеста о вольности{1299}, и к сословию помещиков. Соответственно вопросы службы, ее тягот и привилегий, а также земле- и душевладения занимали его больше всего. Жанровые зарисовки, попавшие на страницы ПСЗ, вписываются в контекст жизни всего высшего сословия, которая была строго регламентирована законами, одинаковыми и для столицы, и для периферии. Однако симптоматично, что казусные ситуации, собственно и давшие импульс появлению новых указов и инструкций, касались прежде всего провинции, тех губерний, «кои по обширному пространству Империи нашей рассеяны и, следовательно, от главных правительств наших удалены будучи, не могут так скоро ни докладываться, ни получать резолюции»{1300}.