Геодезист В. Васильев. В эти дни

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Геодезист В. Васильев. В эти дни

Нас жало и будет жать, — так сказали мы, когда пришлось переселяться из барака в палатки. Еще несколько часов назад все было тихо и спокойно. Палаточный лагерь и барак спали крепким сном. Никто и не думал, что так быстро придется покинуть обжитое помещение и разместиться в низеньких палатках.

«Нищему собраться — только подпоясаться», — говорит русская пословица. «Переселяться, так переселяться», — шутили мы. Забрали спальные мешки, матрацы и побрели на новые квартиры.

Седьмой и последний

Четырехполосная, датского типа, палатка больше чем на полметра вросла в лед. Стены и крыша ее обсыпаны снегом, а вокруг железной трубы резко выделяется черное пятно от обтаявшего снега и обгорелого полотна. Со стороны входа — окно. Да, окно, [294] и самое настоящее. Не верите? Как хотите! Чем полдюжины фотопластинок, вставленных в фанерную раму, не окно? Низкий, узенький вход. Чтобы войти в палатку, надо согнуться «в три погибели» и вкатиться валиком. Так приходится поступать каждому, кто входит в палатку: толстому и тонкому, высокому и низкому.

То же пришлось сделать и мне, когда я входил в будущую свою «обитель».

— Ты тоже в нашу палатку? — раздалось несколько голосов.

— Да, — отвечал я.

— А разве в других палатках нет больше мест? — Нет.

В самом деле, все палатки были укомплектованы доотказа, а некоторым товарищам пришлось даже ставить новые.

В палатку я вселился седьмым и последним. Семь человек, семь спальных мешков, семь малиц, семь кружек, семь ложек — все по семи. Все вместе — одно целое, семья с главой семьи — старостой. Так начали мы жизнь в низенькой и с виду неуютной палатке.

Да, не красна была наша палатка.

А между тем какой отдых и развлечение каждый из нас находил здесь после трудового дня! Не гостиница, а все же посредине палатки разостлан коврик. Самый настоящий коврик. Случайно оказался выброшенным на лед, и вот сейчас он в нашей палатке.

Есть у нас и стол. Совершенно новенький, всего несколько дней был в употреблении. Из лучшего соснового чурбака, только что отпиленного от бревна. Да, такого стола ни в одном мебельном магазине не найдешь, тем более на льдине, в Полярном море.

А ложки? Настоящие столовые ложки. Каких-каких у нас только не было! Их-семь, и ни одна из них не похожа на свою подругу. Одна — гофрированная металлическая, специально сделанная из консервной банки. Другая выделана из лучшего ясеневого дерева, — такое дерево часто за границей на весла идет. Третья — алюминиевая, с одного из ленинградских металлозаводов. А ложка, сделанная из соснового полена, разве не красавица среди остальных? Все эти вещи можно оценить только здесь, на льду. Это не то, что на материке, где можно любую вещь купить за деньги.

А обеденная и чайная посуда, разве не украшала она быт в нашей палатке? Взять хотя бы оцинкованное ведро, в котором получался суп с камбуза. А детский эмальированный горшок под [295] чай, а алюминиевая маленькая миска или миска из-под рыбных консервов? А чайник из керосинового бидона?

По стенкам прибито несколько полочек. Верх палатки и вход, сбоку от которого стоит камелек, задрапированы четырьмя одеялами. Пол в один ряд устлан фанерой и покрыт четырьмя матрацами. Так выглядела палатка к моему приходу.

День в лагере

Начинался новый этап нашей коллективной жизни.

День прошел в заготовке дров и угля для камелька. Были намечены дневальные по палатке на каждый день. Дневальство началось с меня.

Наступил вечер. «Летучая мышь» слабо освещала палатку, но нам сегодня и не нужно яркое освещение — из-за хлопот с переездом и благоустройством мы вес достаточно устали и рано улеглись спать. [296]

Шесть часов утра. Одеяла покрыты густым инеем. Температура упала ниже 20°. Все в палатке сковано леденящим холодом. Вода, заготовленная на утро, замерзла — в ведре сплошной кусок льда. Утренний рассвет слабо пробивается сквозь окно. Надо вставать, разжигать камелек, готовить утренний чай и завтрак. По вставать не хочется: не очень большое удовольствие выходить из согретого спального мешка и окунуться в леденящий холод. Хотелось, чтобы в палатке было так же тепло, как в спальном мешке. Но этого нет и не будет до тех пор, пока кто-нибудь из нас не разожжет камелек. А кто должен встать первым? Конечно дневальный. С этим приходилось мириться, ничего не поделаешь.

— Пора вставать, семь часов, — объявляет по палаткам дежурный по лагерю.

Семь часов — время подъема всего лагеря. Задвигались, зашуршали мешки. Вот они повернулись, вытянулись во всю длину, и из отверстий показались заспанные лица. Тянутся руки к пиджакам, достают папиросы, спички и закуривают.

— Ну, как погода, летная? Наверно опять пурга? — спрашивает дядя Саша.

Так, несколько фамильярно, называем мы моториста Иванова.

— Нет, Саша, — отвечаю я. — Погода прекрасная. Но в Уэллене сильная поземка и слабая видимость.

— Вот, чорт, этот Уэллен _ настоящий гнилой угол… никогда не бывает там как следует. Вот и сиди тут на льду из-за какой-то дрянной погоды.

— Ничего, ничего, — успокаивает Илья Леонидович Баевский. — Не сегодня — завтра, какая разница? Один хороший день — и ты на берегу.

— Знаем мы эти хорошие дни, — окрысился Саша. — Сколько дней сидим на льду, а все погода не летная.

— Ну, не все же будет не летная. Теперь летных дней будет больше, время идет к этому. Наверняка дней через пять-десять ты будешь на берегу.

— Эх, Илья Леонидович! Вашими бы устами да мед пить, — заканчивает Саша разговор и вылезает из мешка.

Поднимаются, и другие.

Холодная вода обжигает лицо и руки, мыльная пена намерзает тонкой коркой на волосах. Легким пушком инея покрывается одежда. День вступает в свои права. Он захватывает весь лагерь в колесо работы.

А работы в лагере много. Она начинается с раннего утра и [297] заканчивается только к вечеру. Чуть ли не за 200 метров надо поднести бревна для камбуза, палаток, надо свезти топливо на аэродром, расчистить и подготовить его к приему самолетов. Каждый делает по своим силам. От работы освобождены только больные и еще небольшая группа товарищей, которым по тем или иным причинам не следует заниматься тяжелой физической работой. Из нашей палатки большая половина ушла на аэродром, остальные остались в лагере на хозяйственных работах.

Дневальный по палатке от всех работ по лагерю освобождается и только в исключительных случаях привлекается к работам вне палатки. По правде говоря, любителей дневалить ежедневно добровольно не нашлось бы ни одного. Как говорится — «и дела не делаешь и от дела не бегаешь». Дневальный крутится целый день, как белка в колесе. Утром надо разжечь камелек, вскипятить чай, приготовить завтрак и воду для умывания, перемыть и перетереть посуду и произвести генеральную уборку. А там наступает время обеда, затем ужина. Надо принести суп, разлить в миски и кружки, а после все прибрать и перемыть. Много еще других дел у дневального: следить за камельком, все время поддерживая в нем огонь; принести лед и расплавить его; вечерний чай, заправка «летучей мыши». От дневальства у нас не был освобожден никто. Все в порядке очереди несли эту нагрузку.

— После ужина — информация Отто Юльевича и диамат, — раздается голос за дверью палатки.

И опять, как в прежние дни, собирается коллектив в бараке. Только уже теперь не в том, в котором свободно размещалось полсотни человек, а в другом — всего лишь в половине прежнего. Тесно прижавшись друг к другу, все, затаив дыхание, ожидают вестей с материка.

День окончен. Лежа в спальных мешках, мы обсуждаем поднятый Ильей Леонидовичем Баевским вопрос о перестройке нашей палатки.

— Вы сами понимаете, друзья мои, — говорит Леонидович, — мы не можем дольше жить в палатке так, как живем сейчас. Правда, в ней тепло и уютно, но ведь страшно тесно: чтобы влезть в нее, надо согнуться в дугу, стоять совсем нельзя, а писать газету или дневник — надо итти в другую палатку.

Вопрос был ясен. Большинство высказалось за перестройку и организацию культурной жизни в палатке. Постановление гласило: «Илье Леонидовичу пригласить в помощь плотника и начать строиться в выходной день».

До выходного дня оставались сутки. С вечера Илья Леонидович [298] договорился с плотником. Рано утром после завтрака начали подтаскивать лесоматериал от разрушенной половины барака. Через полчаса на месте палатки осталась всего лишь четырехугольная яма во льду да несколько клочьев войлока, которым был застлан пол.

Плотники вымеряли доски. 30-градусный мороз пощипывал щеки, холодил руки, но строительство было в полном ходу. Палатка строилась прочной, но в то же время такой, которую в случае сжатия или разводий можно было бы легко, палаточным коллективом, перенести в любое место.

К обеду строительство было закончено. На прежнем месте выросла новая палатка. Она не имела ничего общего с нашей старой, придавленной и провисшей палаткой, в которую мы с трудом входили. Она была выше человеческого роста, входить можно было не сгибаясь, она раздалась немного в ширину. При прежнем окне в палатке стало как-то светлее.

Оставалось решить еще одну задачу. Дело в том, что дневальному, который встает на час раньше остальных, не было места, где бы он мог, не мешая другим, заняться приготовлением завтрака. Был выдвинут проект постройки полатей у задней стенки. Несколько досок и два поперечных бруска решили и эту задачу.

Жизнь потекла в новой палатке так же, как и раньше, но удобней и культурней.

В ожидании самолетов

Шли дни… Самолет из Уэллена несколько раз собирался в лагерь. Вылетал и за неисправностью мотора, плохой видимости, сильного тумана возвращался обратно. Аэродромы подчищались, отыскивались новые. Разламывались, снова подчищались и готовились к приему на все случаи. Но самолеты не летели…

Однажды в бараке, слабо освещенном двумя лампами «летучей мыши» да самодельными коптилками, собрался лагерь. У лампы — склоненное над журналом спокойное лицо Отто Юльевича.

— Разрешите начать? — задает он вопрос собравшимся.

— Можно, — гудят ответные голоса.

— Товарищи! Сегодня и вчера получены сообщения с Ванкарема, Уэллена и «большой земли». Разрешите мне в порядке очереди зачитать их все. [299]

С Ванкарема: «Самолет Ляпидевского сделал вынужденную посадку в районе Колючинской губы из-за перебоев в работе левого мотора. Люди живы, здоровы. Самолет после небольшого ремонта вступит в строй».

Барак облегченно вздохнул. Точно гора с плеч свалилась. Информация продолжалась:

«Летчики Водопьянов, Галышев и Доронин вылетают из Хабаровска. Группа Каманина — на «Смоленске».

Из Ленинграда на помощь челюскинцам правительство посылает ледокол «Красин».

«Красин»! Наше советское правительство бросило, вырвав у страны в период небывалой стройки, такие богатые силы и средства! Сообщение гласило, что вместо четырехмесячного обычного ремонта балтийцы обязались отремонтировать ледокол всего лишь за 25 суток. Страна принимала все меры, бросала все средства, для того чтобы оказать скорую помощь челюскинцам.

Да, мы не одни — с нами весь коллектив трудящихся великого Советского союза. Мы верили, что если за дело спасения взялся весь Союз, наша партия, то спасение будет обеспечено. Хотелось прыгать, кувыркаться и веселиться. Все было ясно.

Нужно лишь время, чтобы спасители могли ближе подтянуться к нам. Стягивалось кольцо стальных птиц. Все меньшие и меньшие расстояния отделяли их от лагеря. Не сегодня — завтра все они нагрянут сюда, к нам. В лагере челюскинцы шутили: «Я полечу на «Юнкерсе», — говорил один; другой хотел лететь на «Р-5», третий — на «американке», четвертый — только на дирижабле, а некоторые так-таки прямо хотели «оставаться» на льдине до прибытия «Красина».

В дни пурги

Шли дни. Они чередовались с ночью. Только ночи стали значительно короче, чем раньше. Летные дни были редки, а в последнее время их совсем не было. Солнце проглядывало сквозь густую пелену тумана и облаков очень редко. Норд-остовые ветры не сулили ничего хорошего. Низкая облачность, частые осадки, перемежавшиеся с поземкой. [301]

Реже удавалось и ходить на аэродром. Но каждый день, когда это только было возможно, 40–50 человек в две-три смены отправлялись с кирками, ломами, табогенами (санями), лопатами и деревянными кувалдами в ледяные поля. Там они, разбивая ропаки, подготовляли новые и выравнивали старые аэродромы.

В дни суровой непогоды палатки были битком набиты. Некуда было итти. Информация и диамат всегда проводились вечером. А днем палатки «варились в собственном соку».

— Николай Карлович! Расскажите нам, как вы жили в Англии, как живут англичане, как они работают, чем интересуются и вообще все, что знаете про них, — просит молодой кочегар из нашей палатки Герман Ермилов. — Ведь вы же обещали нам это сделать, когда будет свободное время. Сейчас оно и у вас есть и у нас. Сами видите, что в такую пургу никуда не пойдем, да и вы уже вероятно закончили с учетом топлива… Так начнем, что ли?

— Ну, что ж, начнем, — соглашается наш палаточный сожитель Матусевич.

Карлыч несколько лет пробыл в Англии, работал там на заводах. На пароходе «Челюскин» он был старшим механиком. Он рассказывает про жизнь английских рабочих, их заработную плату, про штрафы, жилищные условия, про быт, борьбу рабочих и вообще про все, что могло бы интересовать слушателей. Рассказ затягивается далеко за полночь… Уже лежа в спальных мешках, то тот, то другой задают вопросы. Карлыч на все дает исчерпывающий ответ.

— Ну, на сегодня хватит. Неизвестно еще, сколько дней будет продолжаться эта пурга, а то расскажешь все сразу…

— Ну, об этом не беспокойтесь, Карлыч, у нас есть резерв. Илья Леонидович еще не кончил нам доклада о Монголии. И о развитии жизни на земле он не досказал. Да и вы вместе с Ильей Леонидовичем еще хотели рассказать о русской истории. Нет, тем у нас хватит, — успокаивает Карлыча Герман.

И верно, тем еще хватило.

На следующий день, как только проснулась палатка, Илья Леонидович, еще лежа в мешке, начал рассказ о Монголии. Леонидыч в Монголии пробыл два года и изучил ее достаточно хорошо. По каждому вопросу, — касалось ли это быта, экономики, религии, борьбы народно-революционной партии, комсомола или взаимоотношений СССР с Монголией, — он мог рассказывать целыми часами. Было что рассказать… Шесть докладных часов в бараке не исчерпали всего, что следовало сказать о новой, возрождающейся стране, поэтому [302] естественен был интерес у всех нас к продолжению этого рассказа уже не в бараке, а в палатке.

За рассказом о Монголии следовал рассказ о жизни и работе в армии на южном и западном фронтах. Долго и много рассказывали каждый о себе, о своей работе… Так мы коротали дни, в которые, как говорит пословица, «хороший хозяин собаку на улицу не выгонит».

Погода и Погодов

Полдень. Сегодня дневальный — Карлыч. Саша-моторист попрежнему недоволен погодой. Слышен металлический звон пилы у камбуза. Готов обед. Карлыч уходит за супом.

— Чорт знает, что такое, уже обед, а Леонидыча все нет и нет! Опять где-нибудь в палатке Пушкина читает; придет, когда все усядутся за стол, а то и того хуже — когда кончится обед.

Пушкин — почти единственная книга в лагере, и на нее был спрос в каждой палатке и обязательно с чтецом. Юрка Морозов поддразнивает Сашу:

— Ты же староста. Придет — говори ему, а то болтаешь без него здесь один, а ему стесняешься сказать…

— Я стесняюсь? Никогда. Правду скажу всегда прямо в глаза. Что, мы здесь живем разве не на одинаковых правах? Я его проучу. Не оставлять ему сегодня обеда!

— Кому не оставлять обеда? — входя в палатку, задает вопрос Леонидыч.

— Кому, как не вам? — смущенно говорит Саша.

— Мне? А почему? Разве вы уже обедали?

— Нет еще, собираемся.

— Так в чем же дело? Значит я не опоздал.

— Да немного нехватило, чтобы опоздали. В палатку входят.

— Можно?

— А-а, Николай Николаевич Погодов! Можно, можно, заходите, — раздается сразу несколько голосов.

Николай Николаевич Комов — старший метеоролог. Погодовым его прозвали за то, что он наблюдает погоду.

— Ну, как погода, Николай Николаевич?

— Погода неважная. Низкая облачность, видимость до километра, 302 температура минус 28°, ветер До шести, а порывами и до семи баллов доходит.

— Ветер все норд-ост?

— Да, но он сейчас поворачивает на норд-вест.

— А долго будет, Николай Николаевич, длиться такая дрянная погода?

— Кто ее знает? Трудно сказать, располагая такими скудными данными, как у нас. Если бы была гуще метеорологическая сеть на окраинах, то можно было бы сделать кое-какой прогноз на будущее, а то ведь мы не знаем, что делается в других районах. Сейчас прошел один циклон, и, видимо, надвигается другой.

— А что, разве много может итти циклонов и долго они будут нас морить?

— Да иногда их может быть и до шести. Я помню, когда был на Чукотке, в Уэллене, мне пришлось просидеть 18 дней. Невозможно было выехать на собаках в бухту Лаврентия.

Да, сведения не особенно утешительные… Больше всех недоволен был Саша: его первая очередь на вылет из лагеря таким образом отодвигалась еще на несколько дней.

— Саша! А все-таки давай поспорим на что-нибудь, — предлагает Баевский. — Я буду спорить с тобой, что в ближайшие пять дней какая-нибудь из машин прилетит в лагерь и заберет тебя. Спорим? Ну, на что? По приезде в Москву проигравший покупает хороший торт. По рукам? Есть?

— Есть, — соглашается Саша.

Погода продолжала быть дрянной, но изредка на короткое время проглядывало солнце. Рассказы подходили к концу. Надо было изобретать что-нибудь новое, что могло бы хоть немного поразвлечь в длинные вечера. Эврика! Леонидыч — застрельщик новых игр. Он и сейчас нашел чем поразвлечься.

— Загадайте какое-нибудь знаменитое или более или менее известное лицо, и я вам его отгадаю, — обращается он к нам. — Для этого я задам не больше пятнадцати — двадцати вопросов, причем на каждый заданный вопрос отвечают только «да» или «нет». Николай Карлович, хотите, я отгадаю у вас?

— Нет, нет, у меня отгадайте, Илья Леонидович, — перебивает Костя Кожин, комсомолец, один из лучших кочегаров «Челюскина».

— Все равно, — соглашается Баевский, — только скажи на ухо Николаю Карловичу, кого загадаешь, и отвечай точно. А вы, Карлыч, контролируйте его. Начали: [304]

— Жив?

— Да.

— Живет в СССР?

— Да.

— Политический деятель?

— Да.

— Член ЦК?

— Да.

— К спасению челюскинцев имеет прямое отношение?

— Да.

— Куйбышев?

— Верно, — вздыхает Костя, огорченный, что Баевский все сразу отгадал. — Ну, давайте еще, Илья Леонидович; сейчас вы наверняка так быстро не отгадаете, буду спорить, — разгорячился Костя.

Еще и еще загадываются известные люди древних, средних и новых времен, всех специальностей, и все-таки Леонидыч умелым расположением вопросов добирается до истины и отгадывает почти без промаха. Под известных людей подтасовывали Леонидычу ради шутки и никому не известных. У Леонидыча иссякали вопросы, а до прямого ответа докопаться было невозможно. Тогда он отказывался и просил назвать то лицо, которое было загадано.

— Михайлов! — смеются ребята.

— А кто он такой?

— Кочегар с «Красина».

— Фу, чорт! — сердился Леонидыч. — Ну, вот, и отгадай какого-то кочегара с «Красина», а потом может быть будете загадывать милиционера, который стоит на углу Невского и Садовой… Нет, довольно, я больше не хочу играть.

— Ну, Илья Леонидович, не обижайтесь, ведь скучно же так, когда вы все отгадываете, надо же немного и посмеяться, — упрашивали ребята.

Игрой увлеклась вся палатка, а через несколько дней ею занимался весь лагерь. Иногда даже снились вопросы: жив? умер? поэт? писатель? и так далее.

Игру в отгадки сменила игра в бега. На четырехугольном листе фанеры нарисован овал, спирально закручивающийся внутрь. Он разбит на 100 равных частей, из них на определенных участках поставлены препятствия. Игра состояла в том, что все лошади, участвующие в бегах, выставлялись на старт. Затем первый берет два кубика, бросает их и смотрит, сколько очков он получил. На это [305] число очков переставляется первая лошадь. То же делает за свою лошадь второй, третий и т. д. Каждому дается по четыре хлыста, и там, где ему выгодно, он может подхлестнуть свою лошадь и перескочить препятствие. Попавшим на препятствия часто приходится возвращаться обратно к старту. В игре могут участвовать от 5 до 10 человек. Как и все игры, и эта скоро приобрела в лагере права гражданства. Но ею в других палатках увлекались меньше, чем у нас: своих «ипподромов» там не делали, а приходили играть к нам.

Самолеты все ближе… Прилетели!

Каждый день с материка мы получали все новые и новые известия. Все уже и уже смыкали свою цепь отряды самолетов. Группа Водопьянова — в Анадыре, Каманина — в бухте Провидения, Слепнев и Леваневский — в Номе. Не сегодня — завтра стальные птицы будут реять уже над лагерем.

В эти дни усиленно шла работа на аэродромах. Вместо одного готовили три, чтобы избежать всяких случайностей от изменений ледовых условий: если поломает один или из-за бокового ветра нельзя сделать посадку на второй, то можно будет садиться на третий. Работали за недостатком инструмента в три смены, человек по 20 в каждой, с утра до позднего вечера.

Теперь уже прибытия самолетов можно было ожидать каждый день. Все они находились на расстоянии одного-двух перелетов. «Кто прилетит первым?» — часто задавали себе вопрос ребята. Больше склонялись на сторону Водопьянова, хотя ему и предстоял перелет длинный и трудный. От Анадыря до Ванкарема всего 2 1/2 — 3 летных часа, но полет через Анадырский хребет связан с большим риском.

Первым прорвался с Аляски Леваневский. Пролетел Уэллен, Сердце-Камень, остров Колючин и уже близок был к Ванкарему. Но ему пришлось попасть в густую полосу тумана, и самолет, обледенев, с высоты 2 500 метров «загнулся» у мыса Онман. Люди остались живы, самолет вышел из строя. После того потянулись в Уэллен Слепнев, Каманин, Молоков.

Вечером Отто Юльевич информировал лагерь:

— Как только погода будет более или менее летной, все три самолета прилетают сначала в Ванкарем, а затем в лагерь.

Утро 7 апреля. Сегодня проснулись все необычно рано: «как погода, летная?» Летной назвать погоду было нельзя: слабовата [307] видимость; но и нелетной ее тоже назвать нельзя было. С известным риском лететь можно…

— Нет, Николай Карлович, вам, видимо, все-таки завтра придется отдневалить. Вы до тех пор не улетите, пока не отбудете своей очереди дневальства, — шутил Илья Леонидович.

К 10 часам утра стало известно, что все три самолета вылетают в Ванкарем, а потом и в лагерь. Первая очередь была готова к отлету и с сопровождающими отправилась на аэродром. Все, кто не отлетал, занялись на аэродроме подчисткой заструг и сшибанием отдельных льдин. Взоры отлетающих были направлены к лагерю. «Задымит или не задымит лагерь? — гадали они. — Задымит — Значит самолеты перелетели в Ванкарем и вылетают в лагерь; не задымит — значит полет отменен».

Вскоре над лагерем показался густой столб дыма.

«Вылетели!» — вырвалось как-то сразу у всех из груди.

Шли минуты… Теперь все тоже вглядывались в сторону лагеря, [308] но уже поднимали головы вверх, ища в небе прилетающих самолетов.

Вдали за лагерем показалась чуть заметная точка.

«Нашел и летит прямо на лагерь!» — раздались голоса.

Точка с каждой минутой делалась все больше и больше. Через несколько минут над аэродромом с шумом пролетела новенькая американская машина. Спустилась ниже, сделала один круг, затем второй, но, видимо, на посадку итти не решалась — боковой ветер сносил машину в сторону. В третий раз повел ее летчик, ушел далеко в глубь аэродрома и, видимо, решил во что бы то ни стало приземлиться. Все меньшее и меньшее расстояние отделяло ее от площадки, ветер попрежнему сносил в сторону. Мотор выключен, лыжи коснулись площадки, машина чуть подпрыгнула и опять пустилась с большой скоростью, устремляясь вперед и оставляя за собой клубы снежной пыли. Площадка оказалась недостаточной для такой быстрой машины. Имея еще значительную скорость, она дошла до конца площадки, затем начала «считать» ропаки. Наконец силы ей изменили, вперед не пускала гряда торосов, и самолет, как подбитая птица, остановился, подпирая себя левым крылом.

Всех сковало какое-то оцепенение. Взоры потуплены, и мертвенно-бледные губы не проронили ни слова. Затем по-одному, как виноватые, мы тронулись к самолету. Не веселил прилет долгожданной стальной птицы. Каждый думал: «Ну, а если побились люди, если машина вышла из строя?»

Из кабины вышел Ушаков, а затем и пилот Слепнев. Из самолета одна за другой вылезали собаки. Прибывшие пожимали руки Отто Юльевичу и всем присутствующим. После небольшого осмотра оказалось, что серьезных повреждений нет и что через день-два своими силами можно будет их исправить.

Через час-полтора среди торосов была прорублена дорога, и общими силами машину удалось вывезти на аэродром. Лагерь задымил снова. Вылетели с Ванкарема Молоков и Каманин. Настроение поднималось.

Не прошло и часа, как одна за другой очутились они над нами. Самолеты со второго круга, через небольшой интервал, пошли на посадку. Совершенно неслышно лыжи коснулись площадки, приземлились плотнее и через несколько секунд стали неподвижно в конце аэродрома. Лагерь торжествовал. Победа была на нашей стороне, победа осталась за нашими советскими стальными птицами с их бесстрашными водителями. Два «Р-5» забрали первую партию [309] в пять человек и вылетели в Ванкарем. Ушаков и летчик Слепнев с машиной остались ночевать в лагере.

Вечером в полубараке т. Ушаков сделал нам доклад о XVII партсъезде и поделился впечатлениями о поездке за границу. Много нового мы узнали от т. Ушакова о строительстве на Большой земле.

Новый аэродром

Утро, а затем день не предвещали ничего хорошего. Погода была не летная. Сильный норд-ост гнал поземку. Уже с вечера чувствовалось, что предстоящая ночь будет неспокойной. Лед начинал пошатываться, и, видимо, где-то в стороне шло торошение. Но оставлять на ночь дежурного по палатке не хотелось. Все предполагали, что немного поторосит в стороне и пройдет. С этой мыслью мы улеглись в спальные мешки.

Но спать долго не пришлось. Около двух часов ночи сильным толчком всю палатку подняло на ноги. Волна торошений дошла и до нашего лагеря. Она захватила майну со слабым льдом, отделявшую палаточный лагерь от полубарака, и двигалась дальше. Льды со стороны барака надвигались на нас. В темноте плохо было видно, что творится кругом, но треск и скрип двигавшегося и обламывавшегося льда не предвещали ничего приятного.

Капитан Воронин и старший штурман уже отдавали распоряжения о спасении имущества лагеря. По двигающимся и скрипящим торосам в темноте люди перебирались на другую сторону, где находились барак и все горючее. Люди были все на льду и во-время успели вынести из барака все имущество. Оставалось спасти горючее и два больших вельбота. Бочки перекатывались на более прочные льдины, подальше от торосящегося льда. Удалось оттащить один вельбот, другой подтащило к бараку и зажало льдом.

Торошение не прекращалось. Льдины все больше и больше подминало и поднимало наверх. На глазах росла гора торосов. Через несколько минут над бараком возвышалась груда льда, которая похоронила под, собой следы жилого помещения и один вельбот. От сжимавшегося льда тонкие трещины уходили далеко в глубь лагеря. Они избороздили его вдоль и поперек. Они были под каждой палаткой. Наша палатка оказалась как бы на острове. Три трещины треугольником выделили ее в маленький палаточный островок. [310]

Часам к пяти утра аврал был окончен и сжатие как будто бы затихло. Все в палатке легли отдыхать. Но отдыхать долго не пришлось. В семь часов прораб т. Колесниченко объявляет аврал по переброске самолета Слепнева на новый аэродром, так как старый сегодняшним сжатием весь поломало и ни принимать, ни отправлять с него самолеты нельзя. Первая партия ушла подготовлять полуторакилометровую дорогу, по которой можно было бы вести самолет. Вторая партия пошла на аэродромы подчищать трещины, образовавшиеся за минувшую ночь. Небо было чистое, но сильный ветер гнал поземку и делал погоду нелетной.

В Ванкарем была послана телеграмма: «Не вылетайте, лагерь принять самолеты не может».

Самолет Слепнева перетащить на другой аэродром было делом не легким. Дорогу, которую подготовили, в нескольких местах растащило передвижками льда, а местами совсем разорвало. У одной из таких трещин 40 человекам пришлось поработать больше часа. Обходить по ропакам и сугробам надо было не меньше десятка километров, а так ее не перепрыгнешь… Четыре метра отделяли одну стенку льда от другой. Заработали кирки, ломы, лопаты. Откалывались льдины и подтаскивались к майне. Одна за другой они заполняли трещину и делали ее проходимой. Мы торопились. Мысль о том, что ее может опять перековеркать, заставляла нас работать с удесятеренной энергией. Понтон из льда был готов, люди свободно переходили с одной стороны на другую.

Но как перетащить двухтонную машину?

Все сошлись на одном: надо пригласить еще человек десять — пятнадцать, и тогда быстрым рывком, без задержки, перетащим ее на другую сторону. Через 40–50 минут командированные привели на подмогу 15 человек.

Еще несколько минут, и машина на другой стороне, а через час мы благополучно доставили ее на новый аэродром.

В лагерь вернулись к вечеру. Оттого, что за ночь и день очень устали, не хотелось ни о чем думать. Все легли отдохнуть. На аэродром не ходили из нашей палатки трое: Илья Леонидович, Николай Карлович и Саша, — они были на работах в лагере. Мы были предупреждены, что сегодня получена свинина, которую будут сейчас жарить.

— Вы, Карлыч с Леонидычем, жарьте, а мы пока немного отдохнем. Когда будет готово, разбудите нас, — попросили мы.

Легкий толчок в бок. Это Карлыч угощал каждого спящего… [311]

«Вылетели»

Еще с вечера предупредили всех отлетающих, что если завтра будет хорошая погода, то самолеты Каманина и Молокова прилетят в лагерь рано и в день сделают по три-четыре рейса.

Погода обещала быть хорошей. К вечеру ветер стих и небо вызвездило. В пять часов утра весь лагерь был поднят на ноги. Собирались очередные отлетающие. К костру подкатывались бочки с нефтью для встречи стальных птиц. Заработала связь лагеря с Ванкаремом.

«Вылетели!» — передавали из радиостанции.

— Поддай погуще, чтоб небу было жарко! — раздавались голоса.

На вышке выставлен с биноклем наблюдатель. «Летит, но забрал далеко влево, наверно не видит». «Есть, хорошо, идет сюда», — передает тот же голос с вышки. Самолет пролетает над лагерем к аэродрому. По цепи передается: «Сел хорошо». Через 8-10 минут мы видим, что он уже снялся и забрал несколько человек.

Один за другим чередовались рейсы. С каждым отлетом в лагере все меньше и меньше оставалось людей. Коллектив таял… Вот и Слепнев вылетел на своей «американке», забрав шестерых. За день из лагеря на берег доставлено больше 20 человек. 11 апреля улетело 35 человек. Из списка очередности вычеркивались улетевшие номера. Почти из каждой палатки улетали люди. Из нашей улетело четверо: Илья Леонидович, Николай Карлович, Саша и Герман.

Осталось на ночь нас трое. [312]