ЦАРЬ В ЛОВУШКЕ

В ходе подготовительных маневров, происходивших перед сражением при Иссе, и под градом критических замечаний греческих военачальников, Дарий с явным пылом возражает: "Если бы он продолжал отступать, он без сомнения отдал свое царство врагу; исход войны зависит от славы лидера, и тот, кто отступает, создает основу для бегства" [81]. Эта выразительная мужская уверенность напоминает слова, которые Юстиниан вкладывает в уста Дария, на этот раз перед приходом Александра. Царь хвалится, что он намеренно позволяет Александру проникнуть в глубь своих земель, прежде чем приказать своим сатрапам остановить его на равнине Адраста (сражение при Гранике):

"Между тем царь Дарий, уверенный в своих силах, пренебрег хитростью и утверждал перед своими приближенными, что скрывать свои намерения означает просто украсть победу. Вместо того чтобы отразить врага от своих границ, он позволил ему проникнуть в центр своего царства; он был уверен, что больше славы в том, чтобы изгнать врага, чем в том, чтобы не дать ему войти" (XI.6.8-9).

Заявления несколько парадоксальные, если вспомнить слова Диодора: "вынужденный необходимостью", Дарий после сильных колебаний возглавил армию, чтобы повести ее навстречу Александру [82].

Согласно Квинту Курцию, Дарий оправдывал, также свое решение долгом, который велел ему оставаться верным персидскому обычаю: "Разделять войска было никоим образом невозможно, ввиду соблюдения обычая предков, которые всегда единым фронтом безбоязненно вставали перед армиями врага" [83]. Можно долго теряться в догадках о смысле этой формулировки и о природе обычая, упомянутого Дарием, который внезапно становится сильно озабоченным и стремящимся немедленно устремиться в бой. И снова решение приносит Геродот. Когда Ксеркс собирает высшую персидскую знать, чтобы представлять им свои планы и выслушать их мнения, он предваряет свою речь словами:

"Персы, не я ввел этот обычай (nomos), который был передан мне моими отцами и с которым я сейчас сообразуюсь: как завещали нам наши древние предки после того, как они отняли власть у мидийцев, а Кир победил Астиага. Мы никогда не оставались в бездеятельности; бог ведет по этому пути; и мы сами, в ряде случаев, старались ему следовать к нашему благу" (VII.8).

Здесь ясно обнаруживается сближение с mimesis. Квинт Курций тщательно прочитал Геродота, и ему - как, впрочем, и многим другим древним авторам, - нравится оправдывать такую интерпретацию персидских нравов ссылкой на обычаи незапамятного времени (о реальности которых можно обоснованно задать вопрос). В этом случае, как и во многих прочих, царь находит в них аргумент, чтобы объяснить и оправдать свое решение.

Но, расценивая уверенность царя как "хвастовство", Квинт Курций не добавляет в это определение никакого комплимента. Вначале он осуждает бессмысленное презрение, которое Дарий выказывает по отношению к Александру, обвиняя того, что тот симулировал болезнь в Тарсе, затем в том, что тот "съежился в узкую колонну, как неблагородные звери, которые от шума, производимого проходящими мимо них, скрываются в лесных чащобах!" [84] "Его со всех сторон подзуживали, говоря, что их кавалерия легко раздавит своими копытами македонскую кавалерию", согласно утверждению Арриана [85]. В то же время Квинт Курций осуждает глупость царя, чей тактический выбор (узкое место) привел его к поражению [86], которое Арриан считал неизбежным [87]. Упоминая, что в тот момент, когда царь вывел свою армию на равнину, Аминтас "побудил его оставаться на месте" [88], Арриан констатирует также непостоянство Великого царя. Дарий, как уточняет Квинт Курций, мог бы добавить аргумент, относящийся к организации тыла и снабжению: в любом случае, он не мог больше вернуться назад, так как его огромная армия "не нашла бы достаточно продовольствия в опустошенной местности, попеременно опустошавшейся как его солдатами, так и врагами" [89]. Это объяснение, годное для любого случая, Квинт

Курций позаимствовал, очевидно, у Ксенофонта: таково мнение, которое Арией высказал грекам после Кунакса, чтобы убедить их в том, что они не смогут возвратиться к нижним странам тем же путем, которым они добрались в Вавилонию [90]. Таким образом, видно, что ни одно из этих (предполагаемых) царских заявлений, ни что-либо из древних комментариев по-настоящему не возвеличивает царя, который, превозносимый льстецами-придворными, кажется все более и более самодовольным вследствие своего иллюзорного превосходства.

Можно также удивиться этому литературному подходу, состоящему в осуждении Великого царя за то, что он не стремился действовать против Александра, но при этом и в том, чтобы отвести эффектную роль советникам, которые точно так же советуют политику выжидания, осторожности, и к которым, по этой причине, Дарий плохо отнесся. Противоречие лежит только в области слов и вещей, так как и тот и другой аргумент отягощают образ Дария. Действительно, с точки зрения наших авторов, Дарий виновен в том, что не принял с энтузиазмом вызова, порывисто брошенного ему Александром: по примеру Великого царя, описанного Плутархом [91], он не сам избрал возможность бороться и защищать себя и свою империю; он был скорее "вырван из своей праздности" обстоятельствами.

Дария также осуждают за то, что он решил в конечном счете принять генеральное сражение. Резоны ясно выражены глашатаями наших авторов: совсем как Ксеркс в 480 году, Дарий в 333 году ощущает неуместный комплекс превосходства. Именно в этом смысл речи, написанной по образцу той, которую Геродот приписывал Демарату. Квинт Курций вкладывает ее в уста Харидемоса после того, как он увидел царскую армию: если этой армии может быть достаточно для того, чтобы удерживать в повиновении народы своей империи, она ничего не сможет против хорошо обученной и опытной армии, солдаты которой приучены жить в суровых условиях и презирают золото и серебро [92]. Кроме того, Великий царь выбрал абсурдную тактику, которая обеспечивает ему неотвратимое поражение. При этих условиях, действительно, лучше бы он послушал своих советников и переждал, или даже отступил! Память о Великом царе, таким образом, стала пленницей хитросплетений софизмов, закрученных умелыми риторами.

Эти хитросплетения доходят до совершенства, если переместиться в лагерь Александра. Там роль разумного советника приписывается Пармениону. Старый товарищ Филиппа II, поседевший в походах, Парменион был в пяти эпизодах введен в этом качестве Аррианом [93]. Этот прием позволяет автору проиллюстрировать качества Александра в разгар событий, согласно рецепту, проверенному древними биографиями: ввести замечания о царях в связи с событиями, в которых они принимают Участие [94]. В четырех из этих притч обсуждение явно вращается вокруг личных качеств царя, который постоянно стоит перед выбором между его любовью к опасности и необходимым пониманием ситуации.

Какое бы мнение ни высказывал Парменион, оно ставится под сомнение Александром и Аррианом. Если он советует осторожность (как перед сражением при Гранике или узнав о предложениях Дария после Исса), Александр предпочитает действие: "бежать от опасности было бы недостойно моей сообразительности"; таким образом, он противится своему военачальнику, признанному счастливым потому, что он "больше не должен в будущем встречать опасности". Когда Парменион, напротив, предлагает вступить в морское сражение около Милета, Арриан считает, что в данном случае недостаточно объявить о своей "готовности разделить опасность"; здесь намного важнее подтвердить свое суждение, то есть принять в расчет специфические условия. Когда накануне Гавгамел Парменион предлагает предпринять ночную атаку, Арриан берет слово и одобряет отказ Александра: "он достаточно находчив, чтобы бежать от опасности... необходимо выиграть победу без хитростей"; военачальник должен одновременно проявить "свою устойчивость перед лицом опасности" и "рассуждать со справедливостью и точностью". В единственном случае, по мнению Арриана, Александру следовало бы последовать совету Пармениона, а именно - не губить Персеполь. Упрек выражен достаточно твердо, но он смягчен в то же самое время решением Александра весной 330 года: снова посещая Персеполь на обратном пути из Индии, "Александр сам не мог гордиться тем, что сделал" [95].

Видно, как введение выдуманных диалогов между Александром и Парменионом позволяет Арриану восхвалять достоинства Александра, которые делают из него исключительного лидера: принятие на себя риска, а также разумное и уравновешенное рассуждение, соблюдение правил честной войны и способность сожалеть о вероятной ошибке, - короче, полная противоположность Дарию, "мягкому и недостаточно рассудительному", если пользоваться определениями, использованными тем же Аррианом [96]. Таким образом, логически получается, что какое бы решение он ни поддержал или ни принял, действия Великого царя в любом случае остаются обесценены сопоставлениями, хитро организованными нашими авторами. Вследствие козней риторики и ловушек софистики состязание двух образов ведется нечестно: Дарий не имеет никаких шансов выиграть.