ВЕЛИКИЙ ЦАРЬ И ЕГО СОВЕТ

Чтобы оценить степень правдоподобности подобных ситуаций и речей, необходимо поместить данный военный совет в длинный ряд других. Греческие авторы всегда любили уводить читателя за кулисы власти. Так что не без причины италийским художник - тот, которого мы называем "художником Дария", - изобразил подобную сцену самое большее десятилетие спустя после поражения Дария III от руки Александра (рис. 42). Под фризом с изображением богов, где очень четко видно противостояние между Грецией и Азией, мы видим Великого царя на троне, подписанном именем Дария, и окруженного солдатами и высокопоставленными придворными; передним стоит человек на маленькой круглой эстраде, помеченной именем Persai, который обращается к царю и другим советникам. Внизу показана сцена выплаты дани, в частности, греками. В целом можно допустить, что в центре показан военный совет перед походом против греков. Согласно одной из гипотез, принимаемых большинством ученых, художник изобразил здесь греческое представление о военном совете Дария I, который был собран для того, чтобы оценить положение в начале мятежа в Ионии; другие полагают, что речь идет о совете перед первой мидийской войной. Когда вазу, на которой был изображен данный рисунок, датировали 330-320 годами, некоторые толкователи подумали, что речь идет скорее о военном совете, созванном Дарием III после известия о смерти Мемнона. В результате этого совета Харидемос, царский советник, был убит за то, что он высказал мнение, не понравившееся царю.

То, что греческий художник начала эллинской эпохи в Великой Греции черпал вдохновение в общепринятых у греков представлениях о персидском дворе, является, конечно, достаточно выдающимся явлением, но это не слишком удивительно по причине громкого эха македонских завоеваний, о чем свидетельствуют другие картины на других вазах, исходивших из рук того же художника или, в любом случае, из той же мастерской. То, что он выбрал сцену совета Великого царя, показывает популярность этой темы, связанной также, с размышлениями о власти и механизме принятия политических решений, абсолютно отличных от принятых при политическом строе греческих полисов. Но насколько важна при этом точная датировка? Да совсем не важна. Действительно, греческие представления о "дворе по-персидски" нельзя считать "фотографиями" событий, имеющих точное расположение во времени и в пространстве. Они начинены условностями, которые пронизывают как конструкцию сцены, так и художественный язык.

То же самое и с текстами, которые должны по идее ввести читателя внутрь близкого круга советников Великого царя. Квинт Курций сочинил окружение Дария и описал другие военные советы, после сражения при Арбелах и во время пребывания двора в Экбатанах между октябрем 331 и весной 330 года. Он не боится "цитировать" in extenso нескончаемые переговоры и ораторские поединки, которые объединяют и противопоставляют приближенных Дария [21]. Ему нравится также "восстанавливать" разговоры, которые Великий царь вел со своими близкими в частной жизни [22]. Абсолютно ясно, что Диодор и Квинт Курций, или их общий источник (или источники) активно пользовались стандартным набором персонажей, сцен и подходящих реплик.

В более общем плане сцена совета, созванного Великим царем, является совершенно классической в греческой литературе. Известны замечательные "конституционные дебаты" заговорщиков, которые, сгруппировавшись возле Дария, только что устранили "царственного мага", и которые, согласно Геродоту, задают вопросы относительно политического строя, который необходимо установить [23]. Также известен совет, созванный Дарием, чтобы определить, кто будет его преемником: при этом противопоставляются друг другу двое его сыновей, Артобазан и Ксеркс. Последнего яростно поддерживает его мать, Атосса, и ссыльный спартанец Демарат [24]. Другие советы должны были решать вопросы о своевременности военных походов. В частности, хорошо известен очень длинный пассаж Геродота [25], где Ксеркс, "в тот момент, когда собирался отправиться в поход против Афин, созвал на совет главных вельмож Персии", правда, совсем не для того, чтобы посоветоваться, а скорее для того, чтобы познакомить их со своим решением... и посостязаться в греческой риторике!

Эти советы изображаются в стереотипной и повторяющейся форме, и роли на них распределены согласно неизменному плану. Если взять совет, созванный Ксерксом перед походом в Грецию, то на нем противостоят два близких родственника царя: Мардоний, который толкает к войне, и Артабан, который умоляет царя не рисковать с греками, чьи достоинства он описывает. В той же роли Мардоний выступает и в 479 году, когда он спорит со своим коллегой Артабазом: Мардоний, с его жестоким и опрометчивым характером, хочет вести войска в сражение против греческих войск, упоминая при этом "персидскую привычку к сражениям"; Артабаз же, напротив, "имел более точный взгляд на будущее и считал более правильным не бросаться сразу в риск сражения"; ему казалось более правильным дать денег греческим вождям, которые не упустили бы возможности "отступиться от своей свободы" [26].

Аргументы, которыми обмениваются персонажи, и приведенные человеческие типы неудержимо вызывают в памяти военный совет, на который в 334 году собрались персидские сатрапы Малой Азии с идентичной повесткой дня: вступать или нет в сражение против Александра [27]. Роль, которую при дворе Ксеркса играл Артабан, а затем, в Греции, Артабаз, теперь исполняет родосец Мемнон, который предлагает не рисковать; лучше, по его мнению, применить перед лицом Александра тактику выжженной земли, и в то же время начать войну в Европе, чтобы вынудить Александра повернуть назад. Кроме того, очевидно, что - совсем как Артабаз в 479 году, - Мемнон считал, что персидское золото позволило бы убедить многих вождей покинуть македонский лагерь [28]. И также, как Артабаз представлен Геродотом как человек, "у которого был более справедливый взгляд на будущее", Диодор говорит похожие слова о Мемноне: "Как показали дальнейшие события, этот человек дал превосходный совет". Квинт Курций также принимает подобный анализ событий. Он отмечает, что в Киликии Арсам "вспомнил советы Мемнона, данные им в начале войны, и решил, хоть и слишком поздно, выполнить план, который раньше был спасительным: железом и огнем он опустошил Киликию для того, чтобы создать перед врагом пустые земли" [29].

Выступая против Мемнона, персы, которые стояли на стороне Арсита, представляют доводы, близкие к доводам Мардония в Греции: защищая идею встретить Александра в сражении лицом к лицу, они обращаются к понятной им традиции "гордой восторженности" [30]. Использованное выражение напоминает "персидскую привычку к сражениям", о которой говорил Мардоний, выступая против того, что он считал малодушием Артабаза. Именно это старался выразить Юстиниан, приписывая Дарию следующие стратегические мысли, явно объединенные этикой свободной, смелой и радостной войны: "Уверенный в своих силах, он пренебрег обращением к хитрости и заявил своим приближенным, что скрывать свои намерения значило бы украсть победу". Это заявление странным образом напоминает реплику, приписываемую Аррианом Александру, брошенную им перед Гавгамелами в ответ на предложение Пармения прибегнуть к ночной тайной вылазке: "Было бы позорно украсть победу, и Александр считал для себя необходимым победить при свете дня и без хитроумных приемов" [31].

Во всех этих случаях решение принимается по совету тех, кто восхвалял наступление; во всех этих случаях греческий автор выступает в защиту "мудрого" решения и разоблачает авантюризм тех, кто толкает царя к войне. Причина этого в том, что дальнейшие события ясно показали, что действия, приводящие к отсрочке генерального сражения, позволяли избежать поражения! Но фактически обвинение падает на царя, решившегося на риск, который автор считает опрометчивым. В сущности, у Артабана, Артабаза, Мемнона и Харидемоса есть другой общий момент - то, что они предостерегали от недооценки греческих и македонских войск, или, точнее, от слишком сильного презрения, проявленного Мардонием, персидскими сатрапами в 334 году или Дарием III. Квинт Курций очень строго осуждает снисходительное высокомерие, проявленное Дарием по отношению к своему противнику: "Это хвастовство не имело под собой реальной основы" [32].

После смотра своих огромных армий чувства персидского царя представлены Квинтом Курцием следующим образом:

"Таким образом, Дарий ни в чем не испытывал меньшую нужду, чем в количестве солдат; и вот, радостно созерцая огромные толпы, собранные им для этого случая, полный надежд, которые с привычной легкостью внушали ему придворные [33], он повернулся к Харидемосу" (III.2.10).

Весь пассаж построен на принципе mimesis. Квинт Курций копирует действительно замечательную геродотовскую модель, и делает это вполне явственно, подравнивая количество войск, стоящих перед Дарием, к тому, что собрал Ксеркс в 480 году в Абидосе, а затем в Дорискосе [34]. Великий царь был воодушевлен зрелищем в Абидосе: "Видя, как весь Геллеспонт покрыт его кораблями, как повсюду на равнинах Абидоса видны его солдаты, он поздравил себя со своим счастьем". Этому выражению, использованному Геродотом, соответствуют, по всей видимости, слова Квинта Курция, намного более пошлые, которыми он описывает надменное удовлетворение Дария, "очень радостного при созерцании толпы, собравшейся по этому случаю" [35].

Параллель видна не просто в описании и в способе подсчета войск; она также заметна в манере действий персонажей и в их репликах. Согласно Геродоту, после парада Ксеркс приказывает привести к себе греческого беглеца, Демарата-спартанца, и спрашивает у него его мнение. Грек не упускает возможности предостеречь его от неоправданного чувства превосходства, которое тот, по-видимому, питает по отношению к малочисленным греческим войскам, - совсем, как это делает Харидемос перед Дарием III. Очевидно, для того, чтобы быть полностью уверенным в соответствии своей известной модели, Квинт Курций, в отличие от Диодора, помещает описание этого разговора после (а не до) сбора войск. Наиболее заметна разница в концовке истории: "Ксеркс отнесся к словам со смехом; нисколько не разгневавшись, он мягко удалил Демарата". Насколько это отличается от бессмысленного гнева Дария, который приказал казнить Харидемоса!

Греческий советник Великого царя - хорошо узнаваемый литературный типаж. Можно вспомнить Истия, которому Дарий I, желая удалить его из Милета, обещал в случае прихода к нему в Сузы сделать комменсалом и советником [36]. Также обстояли дела с Демаратом при Ксерксе - персонажем, выведенном на известном совете, собранном Дарием I, чтобы решить, кому из сыновей он должен передать власть: согласно Геродоту, именно Демарат сумел представить решающий довод в пользу Ксеркса. Аргумент багря породности казался настолько бесспорным, что, согласно Плутарху, Парисатида пыталась его повторно использовать в пользу своего любимого сына Кира - на этот раз безуспешно [37]! Со своей стороны, 'после того, как "Харидемос сражался на стороне царя [Филиппа?], он стал советником Дария" [38].

Присутствие этих греческих изгнанников, любимых принцами, вводит другой литературный мотив: зависть, которую они порождают у персидских дворян: царь спрашивает греческого советника, и мнение грека систематически перевешивает мнение персидских дворян, которые также принимают участие в совете. Мемнона в 334 году и Харидемоса в 333 году подозревают в одном и том же намерении и в одном и том же преступлении: "Персы придерживались мнения Арсита, потому что они в большей или меньшей степени подозревали Мемнона в том, что он заставляет затягивать войну из-за почестей, которые он получал от царя [39]... Друзья Дария резко противоречили Харидемосу и возбудили в нем подозрение, что он хочет получить командование, чтобы передать Персидскую империю македонцам" [40]. Мнения и советы руководителей греческих наемников перед сражением при Иссе также резко отличаются от того, что говорили царские придворные, которые подозревают их в том, что они готовы продаться тому, кто больше заплатит: "Если они хотят разделить силы, то это для того, чтобы суметь, держась в стороне, передать Александру то, что они ему обещали" [41]. В свою очередь, тексты и подтексты явно говорят о конфликтах, которые, согласно Диодору, происходили между Артабазом - персидским военачальником, возглавлявшим персидский поход в Египет в 373 году, и руководителем греческих наемников, афинянином Ификратом: "Отвага и достоинства Ификрата возбудили подозрения Фарнабаза, который спрашивал себя, не собирался ли тот захватить Египет для себя" [42].

В каждом из случаев наши авторы восхваляют проницательность руководителей и греческих советников. Все авторы считают, что ход истории мог бы быть иным, если бы цари смогли позаимствовать смелость первых и осторожность вторых. По отношению к Мемнону Диодор выказывает то же пристрастие, которое он систематически проявляет в другом месте к греческим командирам, действующим в ахеменидских армиях. В этом у Мемнона и Харидемоса есть по крайней мере один известный прецедент: Фемистокл, который, будучи изгнанным с родины, пришел ко двору Артаксеркса I. Грек "достаточно хорошо знал персидский язык и беседовал с царем без переводчика... Он принимал участие в его охотах... Он был даже допущен к матери царя, и изучил доктрину магов". Можно легко угадать продолжение: "Фемистокл возбудил зависть людей при дворе, наделенных властью, которые полагали, что он осмеливался говорить свободно против них перед лицом царя" [43]. Сама история Фемистокла является перепевом истории Даниила, получившего завидный пост при дворе Дария: "Царь выделял его за чрезвычайный ум и предпочитал его вождям и сатрапам и предложил поставить его во главе всего государства. Тогда вожди и сатрапы бросились искать то, что могло бы причинить ущерб Даниилу; но они не смогли найти ни одного его промаха, настолько он был верен" [44].