ОТ ДЖОРДЖА РОУЛИНСОНА ДО МАРИ РЕНО

Джордж Роулинсон был братом дешифровщика надписи Дария I в Бехистуне. Его можно рассматривать как дополнение истории Дройзена с персидской стороны, поскольку он разделяет некоторые его суждения в своей знаменитой книге "The fifth Oriental Monarchy*, появлявшийся в 1867, а затем в 1871 годах. Там он противится ужасному портрету, созданному Аррианом в форме надгробной речи [9]:

"По примеру Платона [Ер. V], Кодоман, последний персидский царь, мог бы с некоторой долей основания пожаловаться, что судьба произвела его на свет слишком поздно. Обладая личной храбростью, которую, он доказал в течение кадусийской войны, огромный и очень красивый, приятного нрава, способный на длительные усилия и не лишенный в то же самое время военных способностей, в обычное время он мог бы быть хорошим царем, и, живи он в подобное спокойное время, он занял бы почетное место в череде персидских монархов. Но он не смог соответствовать условиям, в которые попал" (стр. 515).

В другом месте он использует подобную формулировку:

"Морально стоящий выше большинства своих предшественников, Дарий III не обладал достаточным умом, чтобы противостоять трудным обстоятельствам, в которые попал"(1900, стр. 93).

Согласие в главном не предполагает, что наши авторы имеют одинаковые суждения относительно каждой из граней личности царя. Утех, кто в целом позитивно оценивает личность Дария, можно отметить иногда весьма серьезные разногласия, например между Дройзеном и Роулинсоном. Первый выступает против Великого царя, который при Иссе "искал спасение в бегстве, вместо того, чтобы искать его в битве, в рядах своих сторонников". То же после Гавгамел: вместо того чтобы снова собрать своих людей и защищать сердце империи, "он страшно путается и впадает в замешательство", потому что "был готов ко всему, чтобы спасти хоть что-то".

Совсем иначе думает Роулинсон, который, полемизируя с одним из своих предшественников (Г. Грот), полагает, что Великий царь вел себя разумно и мудро, и что толкователи слишком часто давали слишком злобное толкование его бегства с поля битвы: "Это было скорее последствием, чем причиной" побед македонцев. Если Дарий бежал после Исса, то не для того, чтобы "добавить несколько месяцев к своей несчастной жизни", но для того, чтобы восстановить армию и снова завоевывать то, что он потерял (стр. 528). Что касается его поведения при Гавгамелах, то можно этого не одобрять, но это не должно лишать возможности "выразить ему полное сострадания уважение, которое мы оказываем обычно при столь великом несчастье". Справедливо, что, если бы царь позволил убить себя на поле битвы, "он был бы окружен ореолом славы", но, в конце концов, добавляет Роулинсон, ссылаясь на примеры Помпея и Наполеона, он не был единственным царем или военачальником, которые не имеют мантии героя (стр. 538)!

Что бы там ни было, успех портрета был длительным. В 1879 году, в своей истории Древней Персии Ф. Жюсти пишет о последнем Великом царе:

"Он был красивым и сильным человеком... Он доказал свое мужество в войне против кадусиев и за это был назначен сатрапом Армении. Не стоит принижать этого принца; если бы ему не пришлось мериться силами с Александром, он стал бы, согласно многим сообщениям, превосходным руководителем. Он был смелым человеком, способным бороться до конца, но его предали" (стр. 130).

Со своей стороны, как и многие другие, А. М. Куртей сочувствует несчастной судьбе человека, который "за очень короткий отрезок времени был сброшен с высот человеческого величия в самые глубины несчастья - человек, который мог бы стать украшением более мирной эпохи [в качестве] доброжелательного, но слишком слабого и апатичного деспота, неспособного должным образом противостоять столь жестокому кризису - царь, который был бы счастливее, если бы он не властвовал" (1886, стр. 150).

Похожее мнение мы обнаруживаем в персидской истории генерала Перси Сайкса, первое издание которой появляется в 1901 году:

"Этот последний член известного рода вызывает некоторую симпатию. Он заработал репутацию отважного человека во время кадусийской кампании, убив множество врагов в ходе личных поединков, за что и был назначен сатрапом Армении. Его характер намного более благороден и менее порочен, чем у любого из предшественников, и если обстоятельства царствования были обычными, он мог бы царствовать со славой. К несчастью для него, на Западе образовалась новая власть, руководимая самым великим воином своего времени, и Дарий, даже при поддержке всех ресурсов империи, согнулся и пал при появлении Александра Великого... Он был, разумеется, много способнее, чем большинство его предшественников" (стр. 233, 245).

Почти в неизмененном виде эта оценка быстро разошлась при помощи авторов учебников древней истории, например учебника Джоржа Вебера, переведенного на французский язык в 1883 году:

"Дарий Кодоман, человек доброго нрава, отмеченный отвагой и многими личными достоинствами, получил царский титул. Он освободился от жестокого Багоаса и правил затем с такой умеренностью и справедливостью, с какой позволяли трудные обстоятельства; поэтому много благородных греков, решивших ускользнуть от македонского деспотизма, перешло на службу в армию персов. Но конец великой монархии стремительно приближался. Дарий должен был искупить преступления своих предшественников" (стр. 238).

Как не вспомнить и о "Древней истории народов классического Востока" Гастона Масперо (1889)? В ходе обобщения материала, на основании вдумчивого чтения авторов XIX века, почитаемых авторитетами, Масперо возродил модный тезис, который он высказал блестящей прозой. Как и множество других, он открывает свое описание Дария напоминанием о его подвигах в войне с кадусиями, а затем, в свою очередь, дает комментарий, неутомимо передаваемый из поколения в поколение:

"Храбрый, благородный, мягкий, наделенный огромным желанием делать добро, он заслуживал большего, чем все его предшественники, и он заслужил право царить в эпоху, когда империи не столь угрожали" (стр. 808).

Похоже, что тогда эта позиция приобрела статус канонического общего места. В своей памятной "Истории Персидской империи" (1948) А. Т. Ольмстед также поминает подвиги будущего царя Дария III во время кадусийской войны и пишет: "Он мог бы оказаться хорошим руководителем, если бы обстоятельства ему это позволили"(стр. 490). Даже Роман Гиршман написал несколькими годами позже, в "Истории доисламского Ирана" (1951):

"Этот смелый человек мог бы, возможно, спасти свою страну, если бы его противником не была, в первый раз в истории, вся объединенная Греция, управляемая военным гением. Великая ошибка Кодомана состояла в презрительной недооценке молодого Александра вследствие гордости могучего монарха и недооценке его войска" (стр. 200).

Со своей стороны, Ф. Шахермайер в своем вышедшем в 1949 году труде "Alexander der Grosse" (2-е издание, 1973), делает из Дария человека, наделенного несомненными царскими достоинствами, даже если он бледнеет при сравнении со "сверхчеловеческой" фигурой своего македонского противника:

"У него были повадки истинного принца, благородное воплощение упадка эпохи Ахеменидов. Ему было сорок четыре года, и его описывали как высокого и красивого человека. Уже будучи принцем, он прогремел своей личной отвагой: о нем известно как о героическом участнике поединка "между двумя армиями", в котором он одержал победу. Мы знаем о нем как о доблестном воине. Но затем мы узнаем, что он был потомком от брака брата и сестры - таковой существовал в Персии и считался вполне достойным, - а также, что его жена одновременно являлась его единокровной сестрой, и что он имел от нее детей... Многие авторы Античности и нашего времени несправедливо упрекают его за то, что он был менее достойным, чем Александр. В действительности он сделал все, что было нужно, чтобы защититься от македонского наступления, он поступил дальновидно и без промедления. Не стоит удивляться, что он не был готов противостоять Александру, так как явления такого рода на Западе еще не было. Поэтому не стоит осыпать его упреками, так как, ввиду превосходства противника, провал был неизбежен. Кроме того, вследствие сложившихся обстоятельств, ответственность лежит не только на Великом царе, но и на его военачальнике греческого происхождения, Мемноне" (стр. 131).

Давайте рассмотрим последнее произведение, которое в принципе относится к несколько другому жанру - я хочу поговорить об историческом романе. В 1972 году знаменитая американская романистка Мари Рено выпустила книгу "The Persian Воу", которая была переведена на многие языки. На французском языке она появилась в 1984 году, под названием "персидский ребенок". Повествование ведется от лица главного героя. Его зовут Багоас (Багой) - это один из двух персонажей, известных по греко-римским источникам времен Дария III и Александра. Другой представлен как царский воспитатель (в особенности Диодором Сицилийским) считаясь евнухом, он занимает очень высокий поста хилиарха (начальника тысяч) во времена царствования Артаксеркса III. Именно он убивает Великого царя, чтобы возвести на трон Арсеса, сына убитого царя, затем устраняет, в свою очередь, Арсеса и его детей, чтобы выбрать нашего Дария в качестве преемника. Несколько позже он исчезает при очень романтичных обстоятельствах, которые Мари Рено искусно вплетает в ткань романа: Дарий заставляет его выпить отравленное вино из кубка, который он поднес Великому царю.

Другой Багоас, молодой евнух на службе у господина, прежде чем войти в личные и очень близкие отношения с царем, изучает слухи о воцарении Дария. Портрет нового царя основан на положительном подходе:

"В то время как я выздоравливал у продавца, был провозглашен новый царь. Род Оха пресекся, он не был царской крови, но это неточно; его, казалось, ценили... Говорили, что Дарий, новый царь, был столь же смел, как и красив. Во время войны, которую вел Ох против кадусиев, их герой-гигант бросил вызов воинам царя, и лишь Дарий принял вызов. Он был ростом в шесть с половиной футов и пробил своего противника с первого же броска копья, что создало ему надежную славу. Был созван совет, маги спросили небеса; но никто не осмелился возражать выбору Багоаса, его слишком сильно боялись. Между тем до сих пор царь никого не убил и выказывал любезный и приятный нрав..." (стр. 14).

Очевидно, как обычно, Мари Рено добросовестно ознакомилась с источниками, преданно принимая точку зрения, созданную Юстинианом, Диодором, Квинтом Курцием и Плутархом, а вслед за ними и всем историографическим сообществом.