ОДИН АЛЕКСАНДР, ДВА ДАРИЯ

Впрочем, у наших авторов нет никакого серьезного продуманного плана реабилитации Великого царя. По мере необходимости и плана аргументации один и тот же автор в различных трудах, даже в разных главах одного произведения, может поддержать абсолютно противоположные тезисы, или, точнее, привести полностью отличающиеся один от другого портреты. Таким образом, буквально в одном абзаце Диодор излагает две противоречивые версии прихода Дария на трон. О том же свидетельствуют труды Плутарха: в то время как в "Жизни Александра" Дарий описан позитивно, в "De fortuna Alexandre он неистово громит Дария, как игрушку в руках судьбы, простую марионетку в руках бесчестного евнуха Багоаса, недостойного и незаконного Великого царя. Стоит ли повторять, что, несмотря на постоянное упоминание "историков Александра", которые называются так исключительно вследствие языкового удобства, авторы, которых мы используем - за неимением лучших! - не историки в том смысле, в котором мы сейчас понимаем этот термин?

Точно так же, показав отважно сражающегося Дария, наши авторы без тени сомнения живописуют паническое бегство, в которое он бросается, как только его положение оказывается уязвимым. Например, Квинт Курций сурово осуждает решение, принятое Дарием под воздействием страха, который убегает, "постыдно избавившись от знаков царской власти" [98]: в нескольких словах автор полностью уничтожает в глазах читателя благоприятное впечатление, которое внушает его предыдущий рассказ. Что касается темы поединка, то приведенные выражения были призваны лишний раз подчеркнуть воинственный пыл Александра, рвущегося в первые ряды, чтобы бросить вызов своему противнику.

Таким образом, ясно, что суждения, благоприятные для Дария, представлены вперемешку с очень негативными суждениями, и что они вкраплены в рассказ, действие которого всегда оборачивается на пользу его противника. Восхищение личностью Александра и его бесподобными подвигами в форме гомеровских mimesis свойственно не только Арриану. Вот, например, как Диодор начинает свою книгу, посвященную македонскому завоеванию:

"Вскоре этот царь [Александр] совершил великие подвиги, и его ум позволил ему превзойти величие подвигов всех царей, воспоминания о которых дошло до нас с начала времен. За двенадцать лет он захватил большую часть Европы, почти всю Азию, что принесло ему, с полным правом, славу, уравнивающую его с героями и полубогами минувшего... Он происходил по отцовской линии от Геракла, а по материнской - от Эакидов, и сумел поддержать репутацию предков как своими физическими, так и моральными качествами" [99].

Этот пассаж подтверждает, что Квинтом Курцием, Диодором и Плутархом также широко использовались многие героические и гомеровские мотивы. Последний, как известно, написал две риторические речи о "Fortune d'Alexandre". Одна из тем, которой автор оказал особое внимание, была тема ран, полученных Александром в ходе сражений, когда он находился во главе своих войск; при этом речь не шла только о личных подвигах. Особенное внимание придавалось ранам, полученным в ходе осад. Большое место занимают истории о подвигах в течение осады "темного укрепленного городка посреди большой варварской страны" (Индия), так как "с чем его можно было сравнить, кроме блеска молнии?" Пронзенный со всех сторон, царь показывает сверхчеловеческое мужество перед лицом страданий:

"Он осыпан ранами с головы до ног, он весь в рубцах от вражеских ударов, нанесенных врагами копьем, мечом и кусками камней [100]... Понятна слава, принесенная ему его ранами, ведь каждая часть его тела напоминала о побежденном им народе, добытой победе, взятом городе, сдаче царей? Вместо того чтобы скрывать свои шрамы, он их показывал, как изображения, вырезанные на теле его мужеством и храбростью" [101].

В данном случае Плутарх выражает римское отношение к военным шрамам, настоящим "знакам необыкновенного мужества", которые, как он говорит в другом месте, кандидаты на консульство должны были показать всем как неопровержимые свидетельства их гражданского мужества [102]. Очень любили цитировать замечательный пример ста двадцати сражений, в которых принял участие Лаций Сиккий Дентат. На его теле было сорок пять шрамов, но всегда уточнялось, что "на спине его не было ни одного шрама" [103] так как, очевидно, почетны были только рубцы "от ран, полученных на передней поверхности тела (adversa согроге)". В глазах римлянина Квинта Курция раны, полученные Александром и его военачальниками, являются достаточными "доказательствами его мужества" [104]. И когда авторы Вульгаты хотят отметить мужество персидских дворян, они могут это выразить при помощи того же образа. Квинт Курций выделял среди персов тех, кто был ранен в лицо Александром, и тех, у кого была пробита насквозь спина при бегстве [105]. Мужество первых он приветствует в следующих терминах:

"Вокруг колесницы Дария лежали наиболее благородные его военачальники, погибшие со славой на глазах у царя. Все лежали лицом к земле, так, как они упали в бою, получив раны спереди" [106].

Тот же автор неоднократно возвращается к теме шрамов македонского царя: "Хотя предыдущая рана еще не зарубцевалась, Александр опять сражается в первом ряду" [107]. Еще более явное заявление он делает от лица царя, возбуждающего мужество в своих войсках перед сражением при Гавгамелах: "Он начал с того, что дал всем пример мужества: он сражался в передних рядах. К этому призывали все его раны, каждая из которых была его украшением" [108]. Такая настойчивость в упоминании ран, полученных Александром, как у Плутарха, является, таким образом, частью кода, призванного подтвердить несравненное, бесподобное мужество и терпение героя. Тело царя, превращенное в книгу со "знаками славы" [109], становится свидетелем истории: "Каждая часть его тела напоминала о побежденном народе" [110].

В этом, подчеркивает Плутарх, Александр противоположен персидским царям и Дарию, который недвусмысленно поставлен среди "царей, которые никогда не были ранены, кто никогда не проливал своей крови. Таковы эти любимцы Фортуны, эти Охи, эти Артаксерксы", а также "Дарий III, Сарданапал" [111]. Так что можно сказать "о человеке, который никогда не был ранен, кто не проливал никогда своей крови, кто никогда не сражался?" - таковы Дарий I, Ксеркс или Арсес [Дарий III], "который потрудился всего лишь снять свое рубище посыльного, чтобы надеть царскую одежду и причесаться должным образом" [112].

Давайте вернемся к тому моменту в "Жизнеописании", посвященном Плутархом Александру, где в хвалебной форме он защищает его память от обвинений, возводимых против него в античные времена. Описание достоинств будущего царя весьма красноречиво. Используя обычную, даже банальную, литературную хитрость, Плутарх делает так, чтобы его исключительно достойные намерения были подтверждены публично врагами, с которыми царь готовится воевать, в данном случае - в ходе разговора с послами Великого царя в Пелле. Плутарх превращает их в описателей бесподобного величия молодого македонского царевича: "Они восхитились им и подумали, что таланты Филиппа, столь восхваляемые, не шли ни в какое сравнение с размахом и талантами его сына" [113]. И далее: "Ошеломленные, они шли, повторяя: "Вот великий царь; наш же царь всего лишь богат!" [114]

В конечном счете, от Арриана до авторов Вульгаты, каким бы ни был противник Александра - явный (Александр, Пор), подразумеваемый (Кир Младший) или подсознательно сравниваемый по мужеству в mimesis (Артаксеркс), Дарий был обречен проиграть сражение за память потомков, как под натиском оружия, так и в результате совместных литературных усилий греко-римских авторов, не жалеющих сил, чтобы воспеть славу македонского царя. Абсолютно ясно, что поведение персидского царя описано и оценено с точки зрения этических норм, в которых Александр является паладином несравненных достоинств: Великий царь не умеет ни приобрести, ни сохранить верность своих близких, он лишен понимания ситуации, которое свойственно великим стратегам, он не сражается в первых рядах, он не берет приступом городов и его тело не покрыто памятными шрамами. Согласно подобной логике, он остается лишь "Дарием, который был побежден Александром".