МОЛОДОЙ ЕВНУХ, ЦАРЬ И ПЕРСИДСКИЙ ДВОРЯНИН

То, как описывается конец Орксина, типично для искусства риторики. Оба персидских главных действующих лица противоположны во всем, и автор твердо выступает в защиту Орксина, "человека из великой семьи... ведущего свой род от древнего персидского царя, Кира". Таким образом, описывая его несправедливую и жестокую смерть, он говорит следующее: "Таким был конец самого благородного из персов, который не только не был виновен, но и выказал редкое великодушие по отношению к царю" [123].

На его фоне Багоас потерял юношескую ауру, которая была ему присуща в тот момент, когда он попал в руки Александра. В "Истории" Квинта Курция евнухи занимают важное место при создании негативного впечатления о дворе Дария III. Уже при описании царского кортежа, выходящего из Вавилона, он отмечал, что в нем присутствовали "толпы евнухов", идущие в кортеже рядом с женщинами и детьми, впереди "трехсот шестидесяти царских наложниц". С явно выраженным удивлением и осуждением он добавлял, что "в этой стране к ним совсем нет презрения" [124]. Ясно, что, совсем как Тацит, Квинт Курций считает, что присутствие в составе армии "многочисленного и изнеженного кортежа наложниц и евнухов" или "стад комедиантов и евнухов" является явным признаком ослабления мужских и военных способностей [125]. И когда он напоминает, что после гибели Дария Александр также взял на вооружение обычай владеть "тремястами шестьюдесятью пятью наложницами", он снова уточняет, что с ними "в качестве эскорта шла толпа евнухов" [126] и добавляет вставку, которая прямо отсылает нас к женской природе этих индивидуумов: "Они были приучены прислуживать, как женщины" [127].

Нет никакого сомнения, что, прибегая к такому выражению, Квинт Курций не имеет в виду просто физический вид евнухов или женский характер их ежедневных забот в глубине дворцов. Он скорее указывает, - осуждая это, - на сексуальную практику, которая отводит евнухам пассивную роль. Показанные в эпизоде в Пасаргадах отношения Багоаса с царем не являются отношениями молодого возлюбленного со старшим и опытным мужчиной, как принято в наиболее чистом стиле греческого гомосексуализма - они то, чем являются в анекдоте о поцелуе, рассказанном Дисеархом, а затем Плутархом [128]. Багоас не является просто интимным другом (adsuetus) Александра, как прежде был у Дария. Он один из "этих самцов, которых их мерзость превратила в женщин" [129]. Их отношения относятся отныне к сфере продажной сексуальности и извращенного соучастия в безудержном злоупотреблении властью: "Самый презренный из проститутов, постоянный изменник, неизменный лишь в своих мерзостях и позорной любезности, он использовал горячую любовь царя" [130]. Подтверждение глубокого отторжения, которое испытывает Квинт Курций по отношению к этому индивидууму, мы находим в описании, которое он дает интимным отношениям между двумя молодыми македонцами, Димнусом и Никомахом: первого "сжигала любовь ко второму, и он был связан благосклонностью любовника, который принадлежит только ему одному" [131]. Затем молодой Никомах отказывается присоединиться к заговору против царя и лишь с трудом соглашается хранить молчание. Чтобы заставить его уступить, Димнос изматывает его унизительными оскорблениями, основанными на очень "мужском" видении отношений мужчины и женщины: "Он обращается с ним как с изнеженным, по-женски трусливым и подлым, как с предателем их любви" [132]. Перед лицом его столь яростного сопротивления Димнос доходит до того, что начинает угрожать ему физически. Квинт Курций комментирует это таким образом: "Молодой человек, чья стойкость была неизменной, заслужил того, чтобы считаться невинным" [133], - указывая тем самым, что верность, которую молодой человек проявляет по отношению к своему царю, столь же восхитительна, как и "нормальная сексуальность".

Выбор некоторых современных переводчиков, которые используют при характеристике Багоаса термин "любимчик", есть анахронизм, но анахронизм, который вполне точно отражал, как мне кажется, способ, каким Квинт Курций представлял себе трехсторонние отношения, установившиеся между Александром, персидским дворянином и развращенным евнухом.

В предыдущем, столь же вымышленном, эпизоде Сисигамбис учит Александра тому, что составляет персидские обычаи, управляющие жизнью и определяющие статус царевен [134]. И даже Орксин, обращаясь к Багоасу, утверждает, что в Персии "обычай требует не считать мужчинами тех, кого их мерзость превратила в женщин" [135]. Сам ли Квинт Курций изобрел эту историю целиком и полностью, или/и имел ли он в виду дебаты, которые начиная с Геродота яростно бушевали относительно вопроса, существовал или отсутствовал гомосексуализм у персов? В конечном счете это неважно. Давайте просто подчеркнем, что использованные слова и понятия - типично римские, также как уничижительное выражение "стада евнухов" [136], которые сопровождают и организовывают оргии. Квинт Курций открыто принимает сторону персидского дворянства, которое, по примеру Орксина, всегда защищало традиционные достоинства: это дворянство враждебно относилось к деспотичной царской власти, которая передает бразды правления людям без веры и морали. Делая перса своим глашатаем, Курций хочет придать своему повествованию большую достоверность. Но его хитрость выглядит совершенно прозрачно: защитник морали своей среды и своего времени, он превращает персидского евнуха в элемент римского exemplum. Посредством Александра мораль этой истории касается прежде всего современников Квинта Курция.

Политический смысл истории очень ясен и близок по сути историям о "прекрасных пленницах" В данном случае царь не смог овладеть своими сексуальными влечениями, и таким образом передал огромную, даже чрезмерную, власть своему новому любовнику: именно вмешательству Багоаса Нарбазан обязан своим прощением [137], и это его ловкие и позорные интриги привели к несправедливому осуждению Орксина. С точки зрения Квинта Курция, это признак глубокого изменения Александра, испорченного обычаями, унаследованными от Дария: "Но в конце он настолько деградировал, что, будучи в прежние времена полновластным хозяином своих страстей, он распределял царства или отнимал жизнь согласно причудам одного из своих любовников" [138]. Он, который совсем недавно с отвращением и ужасом отвергал предложения компаньонов и льстецов купить для своего удовольствия "подростков [греков] невероятной красоты" [139], отдается развращенному и продажному азиатскому евнуху и полностью разрушает социальный строй, унаследованный от предков (неважно, были ли они персами или римлянами).

Затем следует смерть Орксина, описанная Квинтом Курцием согласно правилам жанра. Считалось необходимым, чтобы главное действующее лицо произносило особо прочувствованные последние слова [140]. Хорошо информированный (Квинтом Курцием!) [141] об историях, описывающих мифические завоевания царицы Семирамиды, ставшие достойным прецедентом подвига Александра, Орксин в момент смерти выкрикивает последнее оскорбление своему истязателю: "Мне говорили, что прежде женщины царили в Азии; но сейчас новое время - наступило царствование кастрата!" [142] Низведенный до статуса более низкого, чем статус женщины, Багоас превращен, таким образом, во вредное создание, близкое к одноименному "Багоасу Древнему" [143], "евнуху со злым характером и агрессивным темпераментом" [144], который манипулировал царями, от Артаксеркса III до Дария III, низведенными до состояния марионеток. Известный тем, что он устранил первого Багоаса (Багоя), которому "он был обязан троном" - согласно одному из постоянно повторяющихся сюжетов македонской пропаганды [145], - Дарий оказался в извращенной и неограниченной власти столь же презренного и предприимчивого, но более молодого евнуха с тем же именем, который заразил азиатскими пороками всю душу победителя.